Поздравление с днем рождения земляку


Поздравление с днем рождения земляку

Поздравление с днем рождения земляку

Поздравление с днем рождения земляку

В 1934 году нас, молодых, физически крепких коммунистов и комсомольцев, преимущественно студентов высших учебных заведений города Горького, вызвали в обком партии и сообщили: «Хотим вас послать учиться в Харьковскую летную школу. Вы должны стать военными летчиками. У вас для этого есть самое главное — преданность идеям коммунизма и готовность отдать за них свою жизнь».

В те годы ни одна профессия, пожалуй, не была так озарена романтичностью, как профессия летчика. Об этом тогда писали: летчик — это талант, призвание; кто не чувствует этого «божьего дара», тем не место в авиации.

Начитавшись таких книг, многие из нас заявили: не чувствуем призвания к летному делу — вряд ли из нас получатся летчики.

Секретарь обкома — он был и председателем мандатной комиссии по приему в военное училище — пояснил:

— До тридцать первого года в военные школы летчиков принимались только добровольцы. Теперь авиация стала массовой, и этот принцип приема уже не отвечает времени. Поэтому есть решение Центрального Комитета партии о партийно-комсомольской мобилизации. И вы теперь считайте себя призванными на учебу в Харьковское военное училище летчиков. Что же касается призвания, таланта, то это прежде всего труд: талант — это на девяносто девять процентов потение и на один процент вдохновение.

Моему поколению не всегда приходилось выбирать специальность по душе. Часто выбор профессии диктовало суровое время.

Проверили нас, более пяти тысяч ребят. Отобрали около двухсот человек. (Отсев был в основном по состоянию здоровья.)

Среди нас были и добровольцы. В том числе и Алексей Рязанцев. Шупленький, не по годам серьезный, он казался каким-то хилым. А вот глаза, черные и с постоянной задоринкой, говорили о душевной силе человека. Когда он улыбался, становился пружинистым — весь энергия. Мы думали, Алексей цыганенок, но на самом деле он был настоящий русский парень.

В отличие от нас, студентов, Алексей имел за плечами только семилетку и годичное ФЗУ московского автозавода. Он боялся, что не пройдет мандатную комиссию, на которой нас тщательно экзаменовали по общим и политическим предметам.

Сильно волнуясь, Алексей открыл дверь в кабинет секретаря обкома, где заседала комиссия. Большая комната, много окон, много портретов, массивный стол, за столом— солидные люди. Нам велено было, как войдем в кабинет, вытянуться в струнку и четко представиться: кто ты и зачем прибыл.

Алексей вошел, вытянулся в струнку, но так растерялся, что не мог произнести ни слова. Моргая глазами, он только смотрел на присутствовавших, а те на него.

Председатель комиссии понял состояние парня и приветливо улыбнулся:

— Ты не позабыл свою фамилию?

— Нет. Рязанцев.

— А как звать и величать по батюшке? Алексей ответил без запинки.

Потом председатель спросил про мать, отца... И вдруг показал на портрет М. И. Калинина:

— Знаешь, кто это?

— Ну как не знать? — Алексей удивленно пожал плечами. — Михаил Иванович. Я с ним не раз ходил на охоту, рябчиков вместе били, тетеревов...

Члены комиссии с интересом смотрели на Рязанцева. А председатель, показывая на портрет Ленина, поинтересовался:

— А может, и с ним ходил на охоту?

— Нет, с Владимиром Ильичом ходил на охоту мой отец, а я тогда был еще маленьким. Владимир Ильич брал меня на плечи и носил. Я с ним играл. Он угощал меня сахаром...

Встал секретарь мандатной комиссии и зачитал справку об отце Алексея. Оказывается, его отец, Федор Федорович, был хорошим охотником и жил под Москвой, в селе Белятино Раменского района. Ленин приезжал к нему в дом и вместе с ним охотился.

Однажды после охоты за ужином Владимир Ильич спросил: «Кем ты хочешь быть, Алеша, когда вырастешь?» — «Хочу быть храбрым и саблей рубить белых!» Услышав такой ответ, Владимир Ильич рассмеялся: «Значит, будешь героем!..»

Все мы успешно окончили Харьковское военное училище летчиков. Всюду, где требовалось защищать Родину и выполнять интернациональный долг, мы были там.

Как-то в майское воскресенье 1939 года мы с женой возвратились с покупками в гарнизон из города. В замочной скважине нашей квартиры торчала бумажка, свернутая трубочкой. Пока я доставал ключ, Валя вынула записку:

— Наверно, тебе... Ну так и есть! На, читай.

— Подожди, спешить некуда, — проговорил я, отпирая дверь. В ту минуту я и не подозревал, как круто переменится вся моя жизнь.

Мы вошли. Жена быстро развязала сверток и надела шубу.

— Как хорошо, что мы купили ее теперь, разве зимой такую достанешь? — щебетала Валя.

Шуба в самом деле была очень на ней хороша. Я развернул записку, вслух прочел:

— «Срочно приди ко мне или позвони. Гугашин». — Я узнал знакомую закорючку — так расписывался наш командир эскадрильи.

— Что там у тебя? — спросила Валя, не отходя от зеркала. — Может быть, Василий Васильевич приглашает нас в гости?

— Скорее всего, насчет лагерей.

Она напевала новую песенку про Катюшу, а я, сбросив гимнастерку, направился в ванную, как вдруг раздался резкий телефонный звонок.

Я взял трубку.

— Ты где пропадал, комиссар? — раздался голос Гугатина. — Собирайся скорее: наша эскадрилья едет на войну. Через пятнадцать минут отправляемся на вокзал.

Я чуть было не выпалил: «Этим не шутят», но спохватился: действительно, какие тут шутки! Командир эскадрильи произнес то, к чему, как мне казалось, я всегда был готов. И я с тревожной радостью протянул:

— Ну-у... А куда?

— Не знаю. Собирайся быстрее. Машины уже выехали из гаража, будут ждать около дома. — И Василий Васильевич повесил трубку.

— Валечка! Собирай вещи!.. Едем на войну! Она сразу как-то обмякла, румянец схлынул с лица. Тихо проговорила:

— На войну... А я?.. — Порывисто, не желая слышать ничего другого, воскликнула: — Значит, и я с тобой!

— Валя, все жены остаются. Ты тоже останешься здесь. — Я говорил торопливо, больше всего опасаясь ее расспросов: — Едет одна эскадрилья... Только, пожалуйста, не расстраивайся, лучше помоги мне собраться. Через несколько минут мы отправляемся.

Первая догадка — в Китай! Но в Китай подразделениями не уезжали. И я не знал случая, чтобы туда посылали, предварительно не побеседовав, не спросив о желании. Нет, тут что-то другое. Я вспомнил, как в прошлом году была приведена в готовность вся авиация, чтобы вступиться за Чехословакию, защитить ее от агрессии фашистской Германии. Но сейчас отправляется только одна эскадрилья.

Раз посылают — значит, надо.

Сборы были недолгими.

— Меховой комбинезон не возьму, теперь не зима. — И я отбросил его в сторону.

За комбинезоном полетели меховые унты и другие теплые вещи, которые также решил не брать. Вытащив из-под кровати чемодан, называемый «тревожным», уложил в него летный шлем с очками и перчатками, меховой жилет, шерстяной свитер и с усилием закрыл. Реглан взял на руку.

— Ну, Валечка! Я готов! Валя нерешительно спросила:

— Арсений, но куда ты едешь? Ведь войны-то еще нигде нет.

— Пока не известно куда.

— Может, ты не хочешь мне сказать? Или нельзя говорить? Но наверно, это же не секрет для жены, куда уезжает ее муж? Ведь война не может быть государственной тайной, ее нельзя утаить!

— Валечка, дорогая, поверь, я действительно не знаю! Как только будет хоть что-нибудь известно, я сразу тебе напишу...

Что-то особенное хотел я ей сказать, но ничего не смог выдавить из себя. Она порывистым движением обхватила мою шею, закрыла глаза, застыла.

Никогда она не была так близка мне и дорога...

Все думали — поедем на запад: фашистская Германия начала захватническое шествие по Европе. Однако мчались мы на восток. Считали — в Китай. Там наши летчики-добровольцы помогали китайскому народу воевать с японскими оккупантами. Но вот проехали и ту станцию, с которой сворачивали поезда, следующие к китайской границе.

Командир эскадрильи капитан Гугашин и я, комиссар, старший политрук, разместились в двухместном купе. Василий Васильевич — летчик бывалый, опытный и физически сильный. По характеру прям и вместе с тем сложен и противоречив. И сейчас, когда стало ясно, что мы направляемся не в Китай, он спросил:

— Комиссар, почему с нами в прятки играют? Почему везут в неизвестность?

— Я знаю не больше тебя.

— Странно...

И тут же не без упрека спросил меня:

— А когда ты станешь настоящим истребителем?

— Ты летаешь чуть ли не полтора десятка лет, а я в строевой части еще и года не прослужил, — сказал я ему.

— Дело здесь не в годах, — самоуверенно заявил Василий Васильевич, — а в человеке, в его природе.

— В таланте, хочешь сказать?

— Конечно!

Поглаживая свою русую, изрядно поредевшую шевелюру, Василий Васильевич благодушно разглагольствовал:

— Комиссаром быть проще, чем настоящим истребителем. Изучил историю, современную политику, общих знаний побольше, отрепетировал язык, чтобы хорошо говорить, — и комиссар готов. Из меня политработник не получится: нет терпения изучать науки. А без них нет комиссара. Ты же специально учился на курсах комиссарских.

— А летчик без науки разве может быть? — спросил я.

— Технические науки проще. А у нас, в авиации, их все можно увидеть и даже руками пощупать. Техника есть техника.

Слушая Василия Васильевича, я вспомнил, как он показал свою виртуозность в пилотировании. Тогда он только что прибыл к нам. У многих летчиков было мнение, что истребитель И-16 очень строг в управлении и может на любой высоте и скорости непроизвольно свалиться в штопор. Гугашин с этим не согласился. Этот самолет, в отличие от предшествующих, послушен воле человека. Только И-16 любит, чтобы его хорошо понимали. Тогда он готов делать все безотказно. Летчик не может жить в дружбе с самолетом, если он не постиг как следует его нрав.

И вот каким образом он подтвердил свои слова. Набрал над центром аэродрома такую высоту, какая нужна была для выполнения тринадцати витков штопора. Весь аэродром замер, когда его самолет с быстротой вращения, едва позволявшей вести отсчет, без единой попытки к выходу, стал выписывать вертикально к земле виток за витком. Семь, десять, двенадцать... Казалось, катастрофа неизбежна. Но умелая рука вовремя прекратила головокружительное вращение самолета на тринадцатом витке и на высоте метров пяти вывела машину в горизонтальное положение. Самолет при выходе из штопора оказался в том же направлении и над той же точкой, как был перед вводом.

Не было для Гугашина большей отрады, чем слышать: «Василий Васильевич летает как бог!», «Отмечен свыше!». И сейчас, в вагоне, я сказал ему:

— Конечно, ты научился летать прекрасно. Но ведь ты достиг этого трудом, долголетней практикой, упорной тренировкой!

— Я при обучении штанов не протирал.

— Но тебя учили немало. Ты полюбил свою профессию. Летал с увлечением. Вспомни историю. Разве наша партия не разбила «теорию» наследственной одаренности, вырастив из крестьянского «быдла», из «черной рабочей кости» советскую интеллигенцию? А наши командиры времен гражданской войны? Разве они не превзошли кастовых генералов? Разве наши летчики в Испании дрались хуже, чем представители «высшей немецкой расы»? Из каждого человека можно сделать и ученого, и государственного деятеля,— многое зависит от условий. И летчика, причем отличного, такого, например, как Анатолий Серов.

— А почему в пример не поставил Чкалова?

— Мы ведь не испытатели. Серов — боевой летчик-истребитель и нам ближе. Нет, Василий Васильевич, когда говорят: у такого-то врожденный талант, такой-то особо одарен к полетам, — я думаю, это пережиток прошлого. Василий Васильевич перебил меня:

— Что из тебя получится, не знаю, а талант как деньги — он или есть, или его нет.

— Да ведь и деньги у нас трудом наживаются. Василий Васильевич в ответ на это замурлыкал:

Взвейтесь, соколы, орлами,

Бросьте горе горевать!

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять!

— Это что, твоя молитва на сон грядущий? — спросил я, не сдержав улыбки.

— Успокаиваю себя. Не люблю безделья и неопределенности.

Что правда, то правда. Неясность обстановки и отсутствие разумного, полезного занятия всегда действуют угнетающе. Прискорбно, что первой жертвой этого стал сам командир. Такому настроению нельзя поддаваться. Надо об этом поговорить с народом.

На седьмые сутки остановились в Забайкалье. Станция Разъезд. Сопки. Между сопками аэродром с восемнадцатью новенькими истребителями, еще пахнущими заводской краской.

— На облет машин вам дается три дня, — сказал начальник гарнизона. — А потом... потом видно будет. Может, полетите воевать.

Воевать?! Все мы были воспитаны на примерах героев гражданской войны. Смелость в нас била ключом. И конечно, мы рвались туда, где требовалось с оружием в .руках защищать интересы Родины.

Любимые наши герои — Чапаев, Павка Корчагин. И смелость в наших глазах скакала на лихом коне, с блестящей шашкой и криком «ура». Мы считали, что все дела на войне — только героические. Никто из нас не представлял, как тяжелы и изнурительны фронтовые будни. Ни один даже и не подумал: а готов ли он умело воевать?

Аэродром. С юга веяло горячим дыханием степей и пустынь, потеснивших сибирские леса на север. До нас здесь базировался 22-й истребительный полк. Он недавно по тревоге улетел в Монголию. О его судьбе пока никаких известий.

Лето стояло жаркое и сухое. Ясная погода держалась устойчиво. Летчики, истосковавшиеся во время пути по полетам, с горделивой радостью уходили в небо. На новых самолетах И-16, с мощным мотором и вооружением. Два пулемета и две двадцатимиллиметровые пушки — сила, какой мы еще не видали. А толстая бронированная плита сзади летчика свидетельствовала о том, что истребитель предназначен не для мирных учебных полетов. Она защитит от пуль сзади, а спереди — широкий лоб самолета.

С утра и до вечера мы летали. Кажется, никогда еще так глубоко не осознавалась цена минуты, проведенной в воздухе. Никогда прежде так не обострялась тревога за страну, за спокойную жизнь своего народа, как здесь, на стыке трех границ. Это повышало нашу организованность. Чем разумнее мы используем каждый тренировочный полет, тем крепче будут профессиональные мускулы и зорче глаз.

В такой напряженной работе проходит день, проходит другой, третий... Наконец получили приказ — перелететь в Монгольскую Народную Республику: Япония напала на дружественную нам страну. Мы должны защитить ее рубежи, как свои.

Граница. Расставание с Родиной.

Человек не может равнодушно покидать свою страну, хотя бы и на время. Новые чувства, ранее не испытанные, охватили нас. Как знать, может, кому-то уже больше никогда не придется увидеть родную землю, любимых, друзей, оставшихся в России...

Глаза, которым полагалось следить за приборами, не могут оторваться от земли. Голые, пустынные сопки советского Забайкалья по-новому близки и дороги. Вот ушла под крыло станция Оловянная, промелькнул извилистой лентой Онон, блеснула речка Борзя. Наконец, окруженный со всех сторон желтеющими солончаками, проплыл пограничный пункт Соловьевск — последняя точка советской земли.

Граница! Ее следа нет ни на земле, ни в воздухе. Она нанесена только на карту, но чувствуешь ее всем своим существом. Невольно оборачиваешься, бросая последний взгляд на родную землю, и как бы безмолвно клянешься быть ей верным до конца своей жизни.

Монголия. Полуденное, очень яркое солнце слепит глаза. Загораживаясь от него рукой, поглядываем на равнинные дали. Нигде ни домика, ни юрты, ни деревца — все голо, пустынно. Только на горизонте колеблется золотистое марево да изредка попадаются верблюжьи тропы. Кажется, солончаки, сговорившись с палящим солнцем, погубили все живое.

Впереди на желто-сером фоне — темная нить. Что такое? Карта дает ответ: вал Чингисхана, поросший травой. Это история, словно наглядное свидетельство того, что ни одно государство, как бы оно сильно и могущественно ни было, не может долго существовать, если основано на порабощении других народов.

За валом Чингисхана начинается зеленая степь. Изредка попадаются отары овец, дикие козы и стаи дроф.

Вскоре показываются строения и юрты городка Баин-Тумен. Здесь мы заправились горючим и полетели дальше.

Вот и пункт назначения — полевой аэродром. Необозримая равнина, покрытая цветущим разнотравьем. Десятка три истребителей И-16, замаскированных сетями и травой. Несколько автомашин. Белеют юрта и две палатки. Посадочное «Т» завершает картину степного аэродрома. От него в тридцати километрах на запад — озеро Буир-Нур, в сорока на восток — река Халхин-Гол. За ней — граница с Маньчжурией.

После посадки летчиков собрал командир 22-го истребительного полка майор Николай Георгиевич Глазыкин. Он только что проводил группу самолетов в сторону Халхин-Гола и, махнув в том направлении рукой, пояснил:

— Улетели на фронт. Там появились японские истребители.

Все насторожились. Некоторые с опаской взглянули в ту сторону, откуда мог нагрянуть враг. А наши самолеты еще не заправлены бензином.

Майор, видимо, понял наше состояние и, улыбнувшись, каким-то домашне-спокойным голосом предложил:

— Садитесь, побеседуем.

Трава высокая, в разгаре цветения. Остро чувствуется запах полыни и дикого чеснока. Предзакатное солнце позолотило край неба. Все кругом, устав от дневного зноя, затихло.

— Не волнуйтесь, — продолжал Глазыкин, как бы ощупывая каждого из нас светлыми спокойными глазами. — Сегодня самураи «в гости» к нам не явятся, поздно. А за ночь все ваши машины будут подготовлены к бою. С рассветом перелетите на другую точку. Полк с завтрашнего дня будет базироваться поэскадрильно.

После короткого знакомства с нами командир рассказал о сложившейся обстановке на монгольско-маньчжурской границе.

Империалистическая Япония давно и последовательно осуществляет планы большой войны против Советского Союза. Она оккупировала Маньчжурию и продолжает захват китайских земель. На очереди стала Монголия как самый удобный плацдарм для нападения на советское Забайкалье с последующим завоеванием Сибири и Дальнего Востока.

В 1935—1936 годах японские империалисты организовали ряд вооруженных провокаций против Монгольской Народной Республики. Советский Союз пришел ей на помощь и заключил договор о взаимопомощи. Понимая, что теперь за Монголию заступится Красная Армия, японское командование тщательно готовилось к новому нападению. Район боевых действий для быстрого сосредоточения своих войск избрало очень удобный. Вплотную сюда подходили две японские железные дороги. У нас же ближайшая железнодорожная станция Борзя в 750 километрах.

С начала 1939 года японские войска неоднократно нарушали границу Монгольской Народной Республики. В мае их активность усилилась. Советское командование, выполняя союзнические обязательства, отдало распоряжение: послать подкрепление к району конфликта. Первым на помощь прилетел 22-й полк. Ребята все молодые, непоседливые, с нетерпением рвались проучить японских провокаторов.

И вот первый воздушный бой. Шестерка наших истребителей в засаде вблизи границы. День летчики ждут, когда появятся японцы, два, три... А противника нет. Все беспокоятся, нервничают: не проглядеть бы. И наконец наблюдатели тревожно кричат: «Летят!»

Девять японских истребителей подходили к аэродрому засады. Наши летчики сразу запустили моторы и устремились в воздух. Однако взлететь успели только трое, а три самолета были сожжены на взлете. Из взлетевших тоже никто не смог сесть на свой аэродром. Двое заблудились в сели в степи. Третий летчик погиб в бою..

На другой день японцы отрядом около трех тысяч человек перешли в наступление. Начали бомбить советские войска и монгольских пограничников. Двадцать истребителей 22-го полка немедленно поднялись на перехват вражеских бомбардировщиков.

Первая десятка так рвалась в бой, чтобы отомстить за погибших товарищей, что не стала дожидаться второй группы, а сразу помчалась к фронту. Но не так-то легко было перехватить японских бомбардировщиков. Путь нашей десятке перерезали около двадцати японских истребителей.

Все наши смело вступили в бой. Ни один летчик не дрогнул, все дрались храбро, никто не вышел из боя. Каждый предпочел смерть, но хвост самураям не показал. Никто на аэродром не вернулся: восемь летчиков погибли, двое подбитыми приземлились в степи. Нашими было сбито только три японских самолета.

Хотя эти неудачные бои в монгольском небе произошли и далеко от Москвы, но столица в тот же день узнала о них и прислала телеграмму. В ней особое, какое-то отеческое обращение к летчикам. Дорогие друзья, поймите, что в век техники, моторов и авиации одной смелостью и ненавистью к врагу нельзя воевать успешно. Нужны умение и боевой опыт. Боевого опыта у вас нет, да и умения еще не хватает. Учитесь воевать. На помощь к вам вылетают боевые летчики-инструкторы.

Вскоре в Монголию прибыла большая группа летчиков— участников боев в Испании и Китае. Среди них Герои Советского Союза Сергей Грицевец, Григорий Кравченко, Николай Герасимов, Иван Лакеев, Борис Смирнов... Они стали нашими боевыми наставниками. Майские бои на земле с нашей стороны были успешными.

С той поры противник особой активности не проявлял. Наша сторона. никаких поводов для обострения обстановки, разумеется, не давала. Войска близко к границе не подтягивались. Однако противник готовился к новым боям, что было заметно по сосредоточению вблизи границы японской авиации и полетам разведчиков над Монголией.

На фронте стояло затишье. Мы с утра и до вечера летали на учебные бои и на групповую слетанность. Наши учителя — боевые инструкторы. В перерывах между полетами затаив дыхание слушали их рассказы о воздушных схватках против японских захватчиков в Китае и с фашистами в Испании.

...В этот день к нам на аэродром прилетел Герой Советского Союза майор Сергей Иванович Грицевец. Высокий, худощавый, энергичный. На этот раз он о тактике с нами говорил мало, куда-то торопился. Перед отлетом предупредил:

— Будьте начеку. Есть данные, что японцы вот-вот начнут новую провокацию. Для лучшего управления истребителями с земли, — продолжал Грицевец, — организован командный пункт. Он находится в районе горы Хамар-Даба. Из белого полотна там будет выкладываться стрела, показывающая направление полета. Кроме того, в сторону японских самолетов будет бить наша артиллерия. Разрывы снарядов — цветные. Они тоже будут показывать, где находится противник. Эти сигналы — приказ на уничтожение вражеских самолетов. Сбивать самураев надо до границы.

Когда я подошел к своему истребителю, техник Васильев, только что устранивший неисправность на нем, попросил меня облетать машину. Смотрю на небо. Солнце садится, но до наступления темноты еще можно успеть. Я пошел за разрешением.

Командный пункт эскадрильи находился в полевой палатке, натянутой над котлованом, служившим укрытием на случай налета авиации. Справа и слева от входа были оставлены земляные уступы, застланные постелями — командиру и мне для дневного отдыха. Выступ, оставленный посередине, служил столом. На нем телефон. Телефонист сидел на двух патронных ящиках. В жару борта палатки поднимались, и она походила на большой зонт. Теперь вечерело, полотно было опущено.

Командир эскадрильи капитан Гугашин, лежа на кровати, сочинял письмо домой. Он быстро договорился со штабом полка о вылете на облет и напомнил:

— Только долго не крутись, темнота застанет.

В воздухе мотор работал чисто, никаких признаков неисправности. Солнце уже касалось горизонта, и на землю ложилась ночь. Я хотел уже было идти на посадку, как вдруг заметил впереди и выше себя белые, оранжевые и черные бутоны с разорванными краями. «Что за чудо?» — удивился я. Мне никогда еще не приходилось видеть в небе такое художество. Я рассматривал его с острым любопытством... Да ведь это же бьет зенитная артиллерия! Я вспомнил пояснение Сергея Грицевца, вглядываясь в эти разрывы. Это приказ — на перехват самолетов противника! И приказ мне, потому что сейчас, наверное, в воздухе, кроме меня, никого. Но где враг?

Лохматых пятен на небе становилось все больше и больше. Некоторые из них начали расползаться и исчезать. Вдруг среди этих разрывов мелькнула серебристая точка. Японский самолет!

Позабыв обо всем на свете, я устремился за ним. Разведчик! Догнать и уничтожить! Обязательно уничтожить!

Мотор давно работает на полную мощность. Ноги с силой уперлись в педали, как бы помогая самолету, и все мое тело подалось вперед. Однако сближение происходит слишком медленно. Наконец я оказался на одной высоте с разведчиком. Но расстояние между нами было по-прежнему велико. Отжимаю от себя ручку, чтобы увеличить скорость. Результата не достигаю: мой самолет проваливается, противник снова оказывается выше и даже дальше от меня, чем только что был. Нужно стрелять, решаю я.

То ли вспомнился совет боевых летчиков: «Прежде чем открыть огонь — оглянись», то ли это был инстинкт самосохранения, но я обернулся. К счастью, противника в хвосте не было.

Разведчик сделал крутой поворот вправо. Я за ним, резко срезая угол, чтобы догнать его. Крен был слишком велик, мой самолет снова стал терять высоту.

Почему разведчик, да еще с неубирающимися шасси, уходит от истребителя? Я нервничаю, спешу схватить его в прицел, но противник так далек от меня, что тонкие нити прицела почти закрывают его. Я торопливо нажимаю гашетки. Пушки и пулеметы молчат. «Раззява, — мысленно упрекаю себя, — позабыл приготовиться к стрельбе!» Быстро перезаряжаю оружие. Снова прицеливаюсь. Мои движения резки и суетливы. Разведчик не дается, выскальзывает из прицела, как ртутный шарик. Но вот он, вот он! Поймал!

Длинный сноп красных и зеленых трассирующих пуль и снарядов летит ему вдогонку, проходит ниже и пропадает. Я вижу это и немедленно беру поправку, как раз такую, какую нужно по теории воздушной стрельбы. Вторая очередь, третья... Слышу бурление пушек и пулеметов. В кабине острый запах пороховой гари. Мои светящиеся трассы, кажется, пронзают врага. Об опасности, что сзади могут сбить, я уже не думаю. Все мысли, все действия только на уничтожение противника.

С нетерпением ожидаю падения разведчика. Сейчас, ну!.. А он, словно заговоренный от смерти, покачал крыльями и, подзадоривая меня, сделал горку, еще больше себя обезопасив.

Я не знал в тот момент, что этот японский самолет, недавно выпущенный, имел на высоте большую скорость, чем И-16. Все мои снаряды и патроны были израсходованы. Оружие замолчало. Я перезарядил его и в бессильном отчаянии нажал на спуск, уже не целясь. Сиротливая зеленая нитка протянулась вниз, в темноту. Что такое? Внизу ничто не просматривалось. Слева чуть рдело небо и бледно мерцал горизонт. Впился глазами в остатки зари, будто в моей власти было ее задержать. Она быстро бледнела, растворялась, гасла. Подо мной сплошная тьма. В погоне за разведчиком на большой высоте, где еще светло, я не заметил, как на землю опустилась ночь.

Где я? Леденящий ужас резанул по сердцу. Почему-то прежде всего вспомнил Сергея Лазо, сожженного японцами в паровозной топке, потом летчика республиканской Испании Владимира Бочарова. Он вынужденно приземлился на вражеской территории. Фашисты его пытали, но не добились ни слова. После этого тело Бочарова разрезали на куски и сбросили в ящике с парашютом прямо на Мадрид...

Весь пыл бесплодной погони угас. Несколько секунд я летел в полной растерянности, ничего не предпринимая. Вихрь печальных мыслей сковал волю.

Прибор показывал 7600 метров высоты, но я не ощущал ни кислородного голодания, ни холода: страх японского плена захлестывал все. Слова боевых инструкторов об осмотрительности наполнились новым, физически ощутимым смыслом.

Я силился припомнить, где летел. Ни времени взлета, ни курса, с каким сломя голову погнался за разведчиком, не запомнил. Да я об этом и не думал. Теперь я не могу определить, хотя бы приблизительно, свое местонахождение.

Кроме тьмы, укрывшей от меня землю, внизу ничего нельзя было обнаружить. При моем суетливом озирании по сторонам самолет часто накренялся то на одно, то на другое крыло, стрелка компаса разболталась, и я усомнился в правильности ее показаний.

— Паникуешь! — громко упрекнул я себя. — Компас врать не может: здесь никаких магнитных аномалий нет.— И уже в отчаянии закричал на себя: — Действуй по правилам, как учили!

Собственный крик и самовнушение подействовали. Засек по часам время. С большим трудом прекратил беспорядочное колебание компаса и отсчитал курс полета.

Растерянность, парализовавшая волю, под действием двух-трех маленьких, но осмысленных решений исчезла. Мысль заработала четче и яснее. Постарался восстановить схему полета. Припомнив, что помчался за разведчиком на зарю, а потом ринулся за ним вправо, я по карте приближенно взял направление на свой аэродром и стал снижаться.

Теперь жизнь действительно была поставлена на карту.

Время шло поразительно медленно. В кабине стало темно. Стрелки приборов и надписи без специальной подсветки различались плохо. Попытался включить освещение кабины — не удалось: самолет не был подготовлен к ночным полетам.

Две тысячи метров. Нигде ни огонька, словно подо мной и впереди все вымерло. Глаза жадно ищут хотя бы какой-нибудь маячок света — тщетно. Не за что даже зацепиться. Горизонт пропал, и определить свое положение в пространстве не по чему. Управлять самолетом в темноте стало трудно. От саднящего чувства одиночества, полной оторванности от мира нервно дрожат руки. Лететь по прямой мучительно. В стороне, мне кажется, непрерывно мерцают спасительные огоньки. Но это — самообман, какие-то вспышки галлюцинации. И все же то и дело ловлю себя на желании свернуть влево или вправо.

Во тьме все делается подозрительным, незнакомым. Даже и самолет вроде бы стал другим. В нем появилось какое-то странное своенравие: он будто стал непослушно-враждебным и упрямо несет к врагу.

Сомнение душит. Неуверенность и мнительность порождают безотчетный страх и суету, слепят глаза и сковывают ум. Хватаешься за первую подвернувшуюся догадку. Все что угодно — только бы не оказаться на вражеской территории. А самолет мчится. Я жду. Жду исхода. Сколько же можно ожидать? Надо куда-то отвернуться. А сознание, хотя и неуверенно, подсказывает: не надо. Не зря говорят, что и разуму иногда нужен усилитель. И я креплюсь.

Спасение — в спокойствии и выдержке. Но разве в такие минуты можно быть спокойным? И все же креплюсь и жду. Стараюсь зря не дергаться.

Часы показали, что обратный полет продолжается пятнадцать минут. Всего пятнадцать. В этот момент мне стало ясно, каким будет финал: горючее кончится, мотор остановится, и я провалюсь во тьму.

Продолжать полет с курсом, взятым мною, можно не более пяти минут. В противном случае я перемахну восточный выступ Монголии и окажусь в Маньчжурии. Надо садиться. Но как? Ночью я никогда этого не делал. Вместо посадки — удар о землю, и всему конец. И никто ничего не узнает обо мне. Комиссар пропал без вести. Пропал? Но меня ждут на аэродроме и наверняка пускают ракеты, чтобы привлечь мое внимание.

Стоп! Хватит мчаться в неизвестность! Надо встать в вираж и наблюдать, не появится ли спасительный маячок. Однако из опасения привлечь внимание японцев ракеты могут и не давать. Тогда, как только остановится мотор, прыгну с парашютом. Как сузился для меня мир!

О счастье! Красные, белые и зеленые шарики слева прорезают ночную мглу. Наши! Радость захлестнула меня. Как быстро меняются чувства в полете: то накал ненависти, доведенный до самозабвения, то страх, то беспредельная радость. Равнодушию ни на секунду нет места.

Внезапно ударила тишина. Она оглушила и ослепила меня. Не пойму, что случилось. Но это только на миг. Мотор остановился, но я дома. Радость снова захлестнула меня. Слышно, как бьется сердце. В небе спокойно сияют звезды. Почему я их раньше не видел? Бесшумно, точно в какой-то безжизненной яме, теряю высоту. Сейчас должна быть земля. Гляжу вниз. Ничего не вижу. Может, выпрыгнуть? Но как оставить самолет? Его легкое посвистывание — как стон живого существа, как жалобный голос о помощи. Будь что будет, попробую сесть, ведь подо мной степь, ровная, гладкая.

Сел...

Двадцать второго июня — самая короткая ночь, а нас подняли до зари. В теле сонная вялость, глаза слипаются. Такое чувство, будто забылся ненадолго, а вместо желанного сна — подъем. Пока ехали до самолетов, никто не обронил ни слова. Дремали.

Ночь прохладная. На траве роса. У своего истребителя я разостлал на земле самолетный чехол, лег и укрылся регланом. Кажется, только задремал, как раздался торопливый голос Васильева:

— По самолетам!

Прыжок — и я в кабине. Второе движение — и на мне парашют.

Через полчаса солнце поднялось над горизонтом и посеребрило росистую степь. Слабый ветерок, слегка пошевеливая траву, делал ее похожей на морскую гладь, поблескивающую мелкой рябью.

Аэродром застыл в тревожном ожидании. Кругом необыкновенная тишина. Шакал, бежавший по степи, издалека заметил самолеты, навострил уши и, принюхиваясь, немного постоял, потом поджал хвост и скрылся. Звонкие жаворонки, поднявшись высоко, начали славить начавшийся день. Воздух, пока еще не раскаленный, был спокоен. Ясные степные дали сливались с горизонтом.

На аэродром привезли завтрак. Из кабины вылезать не разрешалось.

— Есть не хочется, а вот чайку бы не мешало выпить,— сказал я технику.

Едва я принял из рук Васильева кружку какао, бутерброд с икрой, как в воздух взвились красные ракеты. Аэродром пришел в движение, как потревоженный муравейник. Через минуту эскадрилья в воздухе.

Вылет оказался холостым. Пока самолеты заправляли бензином, мы позавтракали. И снова дежурство в кабинах.

Солнце уже поднялось в зенит и так раскалило землю, что на горизонте начался мираж. Волны paскаленного воздуха создавали впечатление, будто вдали занялся пожар и медленно ползет к аэродрому. При более пристальном взгляде огонь и дым исчезали, открывалась картина безбрежного половодья. Куда-то схлынув, оно оставляло после себя огромные аэродромы, насыщенные техникой, потом поднимались нагромождения гор, по ним шли люди, мчались всадники. В дрожащем воздухе можно было увидеть все, что находилось на монгольской земле.

Неподвижное сидение в кабине становится мучительным. Возникает неодолимое желание размяться, но можно только поерзать на парашюте, так плотно охватили меня привязные ремни, опоясавшие талию и плечи. Птицы и те не щебечут. Уставшие глаза сами начинают закрываться, и мираж нет-нет да и замельтешит в кабине. Понимаю, это уже вспышки галлюцинации, видения от жары и усталости. А дежурству в самолете и конца не видно.

Сегодня самый длинный день в году. Когда он кончится? Смотрю на часы. Время обеда, но он почему-то задерживается. Тело окончательно задеревенело. Чувствую, что от четырехчасового сидения в таком пекле вот-вот засну или потеряю сознание. Дальше так продолжаться не может. Расстегиваю привязные ремни и,, удлинив их, разминаю затекшие мышцы. В этот момент, словно набат, прозвучали выстрелы из ракетниц. Сигнал означал: всем немедленный вылет.

Запустив мотор, я увидел, как начался взлет с соседнего аэродрома. Поднялись и мы.Эскадрилья плотным строем устремилась к Халхин-Голу. Высоко над нами проследовало звено японских истребителей. Василий Васильевич решил во что бы то ни стало нагнать противника. Он помчался за японцами на полных газах, не обращая внимания на своих ведомых, — строй нарушился, растянулся.

Вражеское звено, имея запас высоты, уже скрывалось из виду. Командир, видимо отчаявшись в погоне, метнулся в другую сторону. Но там виднелась группа наших истребителей. Гугашин несся на них с большой решительностью, лихо. Я не мог понять его. Можно было только предположить, что наши самолеты он принял за противника.

А между тем слева вдалеке едва заметно вырисовывалась целая стая самолетов. Вначале мне представилось, что это наши, ранее взлетевшие. Но группа слишком велика — около шестидесяти. И в полете их мне почудилось что-то непривычное, холодное, зловещее... Что — я определить не мог. Они шли с вызывающим спокойствием, уверенно, стройно, как хозяева монгольского неба.

Попытался предупредить командира, помахав ему крыльями, — тщетно! Не меняя курса, он сближался с нашей группой. «Не видит японцев!» — отметил я с тревогой и развернулся вместе с несколькими летчиками в сторону врага.

Неверно было бы сказать, что сердце у меня в этот момент учащенно забилось. Нет. Оно екнуло, сжалось и застыло. Потом словно вспыхнуло, гневно и остро. Волнение новичка, ненависть, задор молодости — все переплелось. Кроме самолетов противника, я ничего не видел.

Вдруг произошло неожиданное: на японскую группу откуда-то сверху свалилась лавина самолетов. Удар был настолько силен и внезапен, что мне показалось, будто взрыв громадной силы разметал вражеский строй, оставив висеть горящие самолеты. Все завертелось в бешеной пляске.

Ошеломленный этой внезапной атакой, я непроизвольно оглядываю новую, до сих пор невиданную картину воздушной схватки. И тут заметил, что на выручку японским самолетам спешили другие. Нужно было их задержать, и мы ринулись навстречу им.

Лобовая атака! Ни в коем случае не сворачивать!

Отчаяние охватило меня. Сколько было написано про эту лобовую атаку! Сколько сложено легенд о летчиках, геройски устремлявшихся в лоб на врага! Сколько нужно умения, воли, чтобы выйти из нее победителем!

Все во мне натянулось в струну, дыхание перехватило. Но вражеские самолеты так стремительно выросли передо мной, что я, не успев посмотреть в прицел, инстинктивно нажал на гашетки. Сверкнули струи огня — и все исчезло.

Еще не веря, что эта страшная лобовая атака так просто кончилась, я какую-то долю минуты летел в напряженном ожидании столкновения: ведь ни я, ни противник — никто не отвернул. По крайней мере мне так показалось.

А что с остальными? Я опомнился и оглядел небо. Рядом никого не было, а кругом творилось что-то невообразимое. Воздух кишел самолетами и струился огнем. Мне казалось, что горит само небо, а бешеный ветер раздувает это пламя, все захлестывая, крутя, ничего не оставляя в покое. Это было небо боя, дышавшее смертью.

Я растерялся и не знал, что делать. Все мои представления о воздушном бое ничего общего не имели с видимым. Строя никакого нет. Где свои, где японцы — не разберешь. Все перемешалось.

Вспомнил наказ боевых летчиков: -«Если в бою оторвался от строя, сразу же пристраивайся к первому попавшемуся своему самолету». Это я и хотел сделать, но передо мной очутился японский истребитель. Я бросился за ним. И возможно, настиг бы его, если б на моем пути не вспыхнуло что-то белое, большое. Отскочить не успел. Самолет дернуло... Парашютист? Неужели свой? Но тут все стало ясно. Прямо на меня валился горящий вражеский самолет, только что оставленный летчиком.

Избежав столкновения с роковым факелом, я оказался рядом с японским истребителем, который шел со мной одним курсом. Впервые я так близко видел вражеский И-97. Он отличался от моего белизной, большим размахом крыльев и неубирающимися колесами. Некоторое время мы летели рядом, парой. Ни он, ни я в течение этих секунд не пытались ни отстать, ни отвернуть. Каждый искал лучший способ обмануть «соседа», чтобы зайти ему в хвост. Я хорошо мог разглядеть голову японского летчика. На ней была сетка с вделанными наушниками — радио, важное преимущество, которым мы не располагали.

Пытаясь обмануть противника, я плавно начал сбавлять газ, чтобы отстать и оказаться позади, но самурай разгадал это нехитрое намерение и спокойно повернул лицо в мою сторону. Наши взгляды встретились.

На его смуглом лице с усиками я увидел хладнокровную снисходительную усмешку. Мне стало не по себе. «Рубану крылом по кабине!» — решил я. И возможно, мы оба разлетелись бы от удара на кусочки, если бы в этот момент японец не был пронизан пулеметной очередью. Его кабина мгновенно обволоклась огнем и дымом.

И-16, уничтоживший вражеский самолет, помахал мне крыльями, приказывая этим сигналом пристраиваться к нему. Но летчик не видел, что сзади у него сидит другой японец. Я поспешил на помощь. Враг оказался прямо перед моим носом, и я нажал на гашетки. От вражеского истребителя, точно это был какой-то старый мешок, полетели труха и пыль. Я резко взял вверх, чтобы пристроиться к нашему самолету, уже мчавшемуся в атаку на звено противника.

Летчик стрелял мастерски. Короткая очередь — и еще один японский истребитель пошел вниз. И вдруг от этого напористого И-16, стремительно уничтожившего двух японцев, потянулись струйки черного дыма. Командир, борясь с пожаром, швырнул машину в сторону. Огонь вырвался наружу. Летчик выпрыгнул с парашютом.

Бой был в самом разгаре, воздух кипел от огня, но вид яркого купола, выросшего над летчиком, вызвал у меня приступ бурного восторга. Жив! Два японских истребителя сделали попытку расстрелять беззащитного. Несколько наших истребителей бросились им наперерез, но в следующий момент произошло нечто ужасное: горящий И-16 падал прямо на парашютиста. Дальше я уже ничего не мог видеть: по мне словно плетью хлестнула пулеметная очередь, в глазах что-то блеснуло. Уходя из-под огня, я без колебаний отдал ручку управления до отказа от себя и мгновенно провалился вниз.

Перевод машины в пикирование был так груб и резок, что меня наполовину вытащило из кабины, а управление вырвало из рук. Оглушенный толчком, ослепленный встречным тугим потоком воздуха, я ничего не видел. Страшный скоростной напор ревел в ушах, бил в лицо, проникал в легкие и ломал поясницу. Я был парализован: руки распластаны и прижаты к фюзеляжу, голова запрокинута назад, глаза ослеплены. И только где-то в глубине сознания тлела неясная мысль: «Что это, сон или явь?»

Внезапно близко выросла земля. Конец всему. Как глупо! Опасность заставила очнуться. Я напрягся и ухватился за борта кабины. Мне удалось уцепиться правой рукой за ручку управления и втянуться в кабину.

Самолет снова в моей власти. Я немедленно устремился вверх. О привязных ремнях, которые удлинил перед взлетом, я и не подумал. А ведь из-за них меня чуть было не выбросило из самолета.

Воздух по-прежнему бурлил огнем. Носились тупоносые И-16, изредка попадались крутящиеся бипланы И-15. Число японских истребителей увеличилось. Кроме внешних отличий у них и движения были не такие быстрые, как у наших истребителей, а плавные, мягкие, похожие на ястребиные.

Я рвался в самую гущу боя. Все делал с каким-то остервенением и носился до тех пор, пока не заметил, что ураган боя ослаб. Я как бы притормозил себя, осмотрелся.

Даже мой глаз новичка мог теперь заметить, что противник в беспорядке удирает. Бой кончился на преследовании, Я незамедлительно пристроился к нашему «ястребку», который шел со снижением, настигая одиночку-японца, уходящего к Халхин-Голу. Мой новый ведущий догнал противника у самой земли и попытался с ходу атаковать. Японец, обладая лучшей маневренностью, ускользнул. Я тоже предпринял атаку, но пушки и пулеметы молчали — боеприпасы кончились. Незнакомец на И-16 шел одним курсом с японцем и немного в стороне, выбирая момент для повторного нападения. Противник, видя, что его никто не атакует, мчался на всех парах по прямой. Впереди блеснули воды Халхин-Гола. «Уйдет! Чего же медлить?»

Последовавшее затем движение моего ведущего изумило: словно предупреждая врага о своем дальнейшем намерении, он покачал крыльями, привлекая к себе внимание, заложил глубокий крен в сторону японца. Противник, понял, конечно, что это — разворот для атаки. Чтобы избежать прицельного огня, он в свою очередь так же круто развернулся на атакующего. Но тут я заметил, что наш истребитель, заложив свой демонстративный крен, удерживает машину в прямолинейном полете. Это была имитация атаки, ложное движение, тонкая хитрость. И японец клюнул на удочку. Правда, в следующее мгновение он уже понял свою ошибку и попытался ускользнуть. Но было поздно: «ястребок» на какой-то миг застыл у него в хвосте, блеснул огонь — и противник, словно споткнувшись, рухнул в реку. «Вот это да!» — восхитился я.

Это был Сергей Грицевец.

Мы возвратились домой.

Степь не была теперь чистой и свежей, как прежде, — она полыхала кострами. Одни костры были яркие, и их пламя поднималось высоко, другие едва курились, догорая. Сизые дымки над грудами искореженного металла и дерева, черные рытвины в траве, выбитые разлетевшимися вдребезги самолетами, — все говорило о жестоком сражении, разыгравшемся в небе.

Машина еще не закончила пробег после посадки, а навстречу мне уже бежал техник. Он поднял руки и указывал направление на стоянку. Это был мой техник Васильев.

Всем существом своим я находился там, в раскаленном небе, среди рева и грохота боя. Я не чувствовал под собой земли и, конечно, не замечал, на какой огромной скорости рулит мой самолет. Бедняга Васильев, схватившись за крыло, моментами повисал в воздухе. И только когда выключил мотор, я как бы спустился на землю и почувствовал значимость прошедшего вылета.

Вылезать из кабины не торопился. Все делал с какой-то торжественной медлительностью. Особенно тщательно подогнал привязные ремни. Теперь в бою при любом рывке они надежно удержат меня в сиденье. С той же деловитой степенностью расправил лямки парашюта, чтобы удобнее было их накинуть при следующем сигнале ракеты. Теперь я понимал, что такие «мелочи» могут стоить жизни.

Сделал шаг, другой, вздохнул полной грудью. Как приятно чувствовать под собой твердую землю!

Разгоряченный прошедшим боем, я не испытывал усталости. Наслаждался тишиной, степным простором.

— Ну, — сказал я Васильеву, не скрывая радости, но не находя подходящих, значительных слов, — теперь мы получили настоящее боевое крещение!

Техник что-то говорил мне, но расслышать его я не мог, у меня заложило уши. Я зажал нос и начал с усилием в него дуть. В ушах зашипело, затрещало. На меня хлынули все звуки аэродромной жизни, а вместе с ними голос Васильева:

— Пробоины...

Пробоины в моем самолете!

С вниманием, почтительностью, даже с состраданием, словно это касалось живого существа, стал я рассматривать пулевые пробоины, полученные машиной.

— Да-а... порядочно всадили, а самолету хоть бы что!..— не без гордости заявил я.

— Двенадцать штук,— сказал Васильев. — Цифра «двенадцать», говорят, счастливая. Я их скоро залатаю. Еще крыло правое немного помято.

Я вспомнил столкновение с японским парашютистом. И вот результат. А Васильев продолжал:

— Наши сбили много японских самолетов. Около аэродрома выпрыгнули с парашютами три самурая. Один сделал себе харакири, второй... второго мы прикончили: он отстреливался. Третьего удалось пленить. С трудом, но пленили. Он кинжалом зарезал нашего техника... Сейчас итого японца отвезли на соседнюю точку.

Только теперь я заметил, как поредела наша самолетная стоянка. :

— Васильев, что же ты молчишь? Где остальные?

Вид осиротевшего аэродрома действовал удручающе. Я поспешил на командный пункт.

Василий Васильевич нервно ходил возле палатки, рассеянно слушая доклады командиров звеньев и летчиков. Их короткие фразы, отдельные реплики мало походили на доклады. Я понимал, что только дисциплина удерживала людей от выражений, готовых сорваться с языка. Да, бой эскадрилья провела постыдно: большинство летчиков в схватке не участвовали, так как бешеные рысканья командира расстроили весь боевой порядок. Летчики рассыпались, потеряли друг друга; многие, израсходовав горючее, сели на других аэродромах.

Широкое красное лицо командира было растерянным и виноватым, но без тени уныния. Оно словно бы выражало: «Ну что ж, ошибся, с кем этого не бывает!» Однако я видел, что в глазах людей он начинает терять уважение не только как человек, но и как летчик. От общего внимания не ускользнуло, что Василий Васильевич, чувствуя за собой вину, все разговоры со штабом полка, все щекотливые телефонные объяснения по поводу минувшего боя поручил адъютанту Холину и, стоя рядом, внимательно слушал его ответы.

Наконец волна возбуждения спала.

Василий Васильевич дал указание всем разойтись по самолетам. Мы остались вдвоем. Сдерживая себя, я стал говорить как можно спокойнее о прошедшем бое. Командир слушал меня с вниманием и заметил:

— Хорошо, хоть у нас никто не погиб.

— Но ведь из-за тебя и в бою многие не участвовали! Гонялся как угорелый, всю эскадрилью рассыпал.

— Грешен: не мог различить японцев. Стрела эта... с гулькин нос. Разве ее с высоты заметишь?

Эта ложь, словно он с маленьким разговаривает, меня возмутила:

— Ты себя не оправдывай! Я-то знаю, в чем причина!

— Не рассчитал, что будет вылет, — удрученно сказал Василий Васильевич, — грамм сто принял.

Своей откровенностью, бесхитростным прямодушием он разоружил меня.

— Разбор боя я делать не буду, —как-то напряженно, с гримасой боли произнес Василий Васильевич, — ты воевал, ты и делай.

— Так дело не пойдет. Ты командир, ты повел эскадрилью в бой, ты и должен разбирать весь этот вылет.

Василий Васильевич вскинул свою крупную голову, пронзил меня острым взглядом, но возражать не стал.

— Хорошо! Давай проведем разбор. Всё!

Если уж он сказал «Всё!», дальше разговаривать с ним бесполезно, это я знал хорошо.

Первые мгновения боя сейчас ярко возникли в памяти. «Японцев не видит!»—подумал я, постигая жестокий, беспощадный трагизм этого, все определяющего обстоятельства. И вот как оборачивается упоение талантом, когда его считают только «божьим даром». «Блестящие способности»! Они тоже оказываются пустоцветом, если твердая воля, ясный разум не могут владеть ими и не прикладываются к тому главному, ради чего они существуют.

После разбора боя мы поехали посмотреть на самурая.

Пленного окружили летчики и техники и с любопытством разглядывали его. Рубашки на японце не было. Тело в ссадинах. Руки связаны за спиной.

В Монголии полно было комаров. Они много приносили нам неприятностей. Мы их звали «самураи» или «враг номер два». И сейчас, хотя у пленного и связаны руки, он ловко работал ногами: сидя на земле, пятками ловко давил комаров на спине и голове.

— Развязать! — раздались голоса.

Развязали. Плотный, коренастый, мускулистый парень. Смотрит как загнанный зверек, готовый броситься на нас. Один из летчиков, предупреждая его, показал на свой пистолет.

Посыпались вопросы. Пленный — ни слова.

— Да самурай ни бельмеса не понимает по-русски! — сказал кто-то из летчиков.

Самурай — это рыцарь. По рыцарским законам он не должен сдаваться в плен. Оказавшись в плену, обязан сделать харакири — вспороть себе живот. Для этого каждый имел холодное оружие.

— Дать ему нож, пускай выполнит свой последний долг, — предложил кто-то и пояснил: — Этот мерзавец своим кинжалом зарезал техника, когда тот делал ему перевязку.

Кинжал снова оказался у японца. Он с любовью разглядывал сверкающее лезвие. Но эта любовь у него быстро исчезла. Самурай выругался по-русски и с каким-то остервенением отбросил кинжал.

Несколько секунд пленный стоял в задумчивой растерянности. Потом с вызывающей улыбкой посмотрел на нас и заговорил на чистейшем русском языке:

— Вы думаете, что я дурак и кончу жизнь самоубийством? Я знаю ваши законы. Вы должны сохранить мне жизнь. Я вам пригожусь. Я бывал в Москве, во Владивостоке, в Харькове... Летал на вашем истребителе И-15. Самолет неважный, но И-16 хорош! Знаю, что у вас из военных школ выпускают летчиков-слабачков. Чтобы стать полноценным истребителем, нужно прослужить в строевой части не меньше двух-трех лет, а здесь у вас больше половины второго года службы...

О военных школах пленный сказал правду. В ту пору курсанты со стрельбами и воздушными боями только знакомились, да и летали в школах на старых самолетах, а в строевых частях шло перевооружение на новые. Поэтому летчику после школы требовалось освоить новый самолет, знать его возможности в бою.

Японец продолжал:

— Знаю, что здесь у вас нет ни одного летчика с боевым опытом. А я воевал в Китае. Сбивал там ваши самолеты. И здесь уже двух завалил. Таких, как я, микадо сюда прислал больше двухсот. И скоро они с вами расправятся. А раз со мной случилось несчастье, то я к вашим услугам. Используйте меня инструктором...

— Какой нахал! — возмутился Василий Васильевич и взял меня за руку: — Пойдем, комиссар! Обойдемся без этого «учителя».

— Ты прав. Однако полезно посмотреть, с каким опытным врагом имеем дело. А насчет того, что у нас здесь нет летчиков с боевым опытом, японская разведка дала осечку.

Техник Васильев ремонтировал самолет, а я лежал под крылом в тени и думал о прошедшей схватке.

Первый бой! Какой ты бурный, стремительный, опьяняющий! Что главное в тебе? Кажется, все, потому что все памятно, и памятно навсегда.

Першая схватка с противником, первый бой — и я побит! А ведь об этом всерьез я никогда не думал. Такое положение было чуждо моему сознанию. Я видел себя только нападающим. А если иной раз и приходила на ум черная смерть, то выступала она как предмет раздумий, лично ко мне не относящихся. О своей гибели я мог думать только как о героической, громкой, торжественной. На деле же получалось совсем не так.

Страх... Только сейчас я понял, что в бою не ощущал никакого страха. А что это, хорошо или плохо? Я сравнил себя с ребенком, который не опасался огня, потому что не знал, что огонь жжет и от этого бывает больно.

Человек, впервые бухнувшийся в бассейн, закрывает глаза и ничего не видит, а только ощущает воду. Так и летчик в первом воздушном бою. Он чувствует и схватывает лишь то, с чем непосредственно соприкасается, не проникая вглубь, не охватывая общей картины.

Некоторые мгновения схватки вспыхивали в памяти одно за другим, рождая множество вопросов. Но эти вопросы и отрывочные картины проносились в голове без всякого порядка, вихрем: уж очень все было необычным. Я мог приходить в восторг, изумляться, испытывать жгучую боль и гнев — анализу события не поддавались.

Уже было известно о гибели командира полка майора Николая Георгиевича Глазыкина. Его труп, без единой пулевой царапины, но сильно разбитый тупым ударом, опустился с парашютом, рядом с упавшим самолетом. В бою я видел аналогичную картину. Наверное, это и был он.

Привязные ремни... Из-за них я чуть было не погиб. И снова с большой силой, острее, глубже переживал я отчаянные секунды. Такое положение в бою, когда летчик короткое время не в состоянии управлять самолетом, может возникнуть и в будущем. Причин много: потеря сознания из-за большой перегрузки, ранение, сплошные облака... Причин много, а исход один — неуправляемый самолет быстро врежется в землю. Как это предотвратить? Мне пришла мысль сделать так, чтобы самолет, переставший чувствовать летчика, сам набирал высоту. Для этого надо его отрегулировать, чтобы он не сваливался на крыло, а сам уходил ввысь. Нужно к сектору управления мотором приделать резинку, чтобы она, когда летчик не может управлять машиной, выводила его на полную силу.

А лобовая атака! Ее таинственная грозность, посильная якобы лишь выдающимся воздушным бойцам, перестала для меня существовать. Но главное, после этого боя я стал не таким, каким был еще сегодня утром: понюхал пороха в бою, глянул смерти в глаза. А встреча со смертью, какой бы быстротечной она ни была, опаляет человека. После такого свидания он либо становится крепче, либо сдает, слабеет. Все зависит от того, как он морально подготовлен к такому испытанию,

Над аэродромом опустились сумерки. Разорвались и погасли зеленые ракеты, возвещая начало ночи.

За ужином мы узнали, что в прошедшем бою с японской стороны участвовало 120 истребителей, с нашей — все имеющиеся — 95. Враг потерял 31 самолет, мы — 12.

Первый шаг сделан. Тренировочные полеты с боевыми инструкторами и их беседы с нами, необстрелянными, дали свои плоды.


Шел пятый день воздушной битвы. В монгольском небе состоялось уже несколько крупных и мелких схваток. Японцы, имея численное преимущество в истребительной авиации, поднимали в воздух, как правило, крупные группы. Мы от зари до зари не покидали своих кабин. Большинство летчиков эскадрильи уже получили боевое крещение, и тот, кто еще не успел сразиться с врагом, чувствовал некоторую неловкость перед товарищами. Одни, быстро наращивая боевой опыт, уходили вперед, другие старались от них не отстать. В большинстве же мы пока походили на птенцов, едва вылетевших из гнезда. Однако начинали чувствовать в крылышках упругую прибывающую силу.

Это утро отличалось от минувших только тем, что появилась наконец желанная определенность в обстановке. До сего дня перелетать государственную границу и преследовать врага на его территории нам не разрешалось. Сидя в кабине под палящим солнцем, мы покорно и терпеливо ждали, пока противник первым совершит нападение. В хорошей маневренности японских истребителей мы уже убедились. Наши И-16 превосходили их по скорости, вооружению и прекрасным качествам на пикировании. Недостаток боевого опыта мы могли компенсировать отвагой, дерзостью, неукротимым желанием победить. Но, занимая позицию пассивного ожидания, мы не могли сбросить со счета серьезный численный перевес противника, не учитывать того, что японские летчики имели немалый опыт боев в Китае.

Все это тревожило нас и раздражало. Разговоры о том, что японцы своими полетами хотят спровоцировать войну и мы на эту удочку не должны поддаваться, не могли внести ни успокоения, ни ясности. Каждый летчик видел и на себе испытал, что противник имеет самые решительные намерения. Вряд ли в таких условиях наша оборонительная тактика и выжидательная политика уймут японских агрессоров. Их аппетиты, скорее всего, только разгорятся.

И вот сегодня впервые получен приказ: в случае воздушного боя уничтожать врага и на его территории. Это справедливо. Такая перспектива отвечает нашему духу.

Только этим и отличалось то июньское утро от других.

Самолет старшего лейтенанта Холина был неисправен, и я подумал, что это даже к лучшему. У летчика было подавленное состояние, и сейчас есть возможность с ним поговорить.

Он сидел неподалеку от штабной палатки, задумчиво попыхивая папироской. Как видно, не брился сегодня. Черная, жесткая щетина, охватившая впалые щеки и маленький подбородок, делала землистое лицо еще более изможденным, старила его.

Я помнил его жену, высокую, молодую, интересную женщину. Красота ее была яркой и ослепительной. Она была на вид скромна и застенчива, но в темных глазах угадывались своенравие и властность. Я познакомился с ней и беседовал незадолго до нашего отъезда в Монголию, когда Холин, бывший в эскадрилье на самом хорошем счету, вдруг запил. «Я его не люблю, бывают моменты, он становится мне ненавистным. Он знает только свой аэродром да штаб. У него даже не находится времени сходить со мной в театр. А толку-то что от его увлеченности своей авиацией? Как был старшим лейтенантом, так и остался им».

В эскадрилье мало кто знал о семейной трагедии этого маленького, не очень-то общительного человека. Находились охотники пошутить над ним, бросить в его огород камешек.

На третьи сутки после нашего отъезда из Москвы, когда поезд громыхал по сибирской земле, мы очутились с Павлом Александровичем наедине в пыльном тамбуре вагона. На Холина, что называется, нашло, и этот нелюбим вдруг заговорил, с каждым словом все глубже и глубже уходя в историю своей любви, где один день не был похож на другой, где мгновения сказочного счастья сменялись приступами страданий и горя.

Утоляя потребность перед кем-то излиться, он говорил без всякой пощады к себе. И тогда мне впервые открылась истинная, сокровенная жизнь этой души, охваченной в острой тоске по жене какой-то отчаяюной решимостью.

После этой исповеди я мог расценивать лишь как заблуждение слова о Холине как о прирожденном истребителе. От рождения этот человек меньше всего подходил к роли воздушного бойца. В этом хилом, тщедушном теле билось нежное сильное сердце однолюба, охваченное глубокой, если не сказать, великой страстью. Только ради женщины, им боготворимой, добился он перевода из бомбардировочной авиации в истребительную, где можно быстрее проявить себя. Он совершит подвиг, прославится — и она изменится к нему, станет его уважать и не будет от него отворачиваться. Он видел в истребителе средство, верный ключ к сердцу этой своенравной женщины, ставшей его женой словно бы для того, чтобы сделаться для него еще более недоступной. И он терпеливо ждал, когда же наконец наступит его час, представится случай показать в бою отвагу, которая неизменно очаровывает женщин.

Не много времени надо пробыть на фронтовом, аэродроме, чтобы понять, насколько возрастает здесь потребность в товарищеской заботе, в добром, внимательном слове. Но найти, подобрать это слово порой ничуть не легче, чем в условиях гарнизонного быта. Как подступиться к Холину? Такой разговор, как в поезде, уже не повторится. Но и бесследно он, конечно, не прошел.

— Ты слышал, Павел, будем бить врага на его территории, - начал я, чтобы завязать разговор.

— Я и на монгольской не очень-то успел. А дома, говорят, и стены помогают.

Несколько вылетов, в которых он участвовал, окончились для него безрезультатно. Это могло породить не только досаду. Как ни мал был мой личный опыт, но я твердо усвоил, что первые боевые шаги летчика имеют исключительное значение для всей его судьбы. Существует, должно быть, какая-то грань, за которой вылеты без результата начинают действовать самым отрицательным образом.

— Тяжело? — спросил я.

— Тяжело! — отозвался Холин, с доверием поднимая свои усталые глаза. — Тяжело, товарищ комиссар. Думал, ввязну в драку, себя не пощажу, забудусь. И еще прочтет обо мне в газете, еще услышит Павла Холина! Я ничего не забываю. Ничего! И вроде все для меня теперь едино, и нет у меня своего личного тыла...

Я вспомнил свой отъезд, расставание с женой. Жестокостью было бы говорить сейчас Холину о счастье, которым я владел. Да и не в силах я был передать ему хотя бы сотую долю тепла и нежности, охвативших меня при одной мысли о родном, самом близком мне человеке, проводившем меня в этот путь.

Что говорить, любовь, семья, как и крепкий тыл армии, не только сообщают бойцу уверенность в победе, но и постоянно питают его душевные силы, придают ему энергию, которая так необходима для борьбы.

Сигнал на вылет прервал разговор: нас подняли на подмогу истребителям соседнего полка, завязавшим с японцами бой в районе границы.

Бывает такое состояние, когда человек, прежде чем ступить в холодную воду, весь дрожит: мурашки пробегают по его телу, он колеблется — окунуться или нет? Но вот, собравшись с духом, — воды не миновать! — он проявляет решимость, берет себя в руки — и страха как не бывало. Уже другие чувства владеют им. Так и летчик перед боем. Как только «нырнул» в схватку, и мысли, и воля — все подчиняется борьбе.

Когда эскадрилья отошла от аэродрома, я с неприязнью глянул на солнце: слепящее, оно могло оказать нам плохую услугу. Загородившись ладонью, я осматривал небосвод. Опасности пока нет. Внизу лежала монгольская степь, но все во мне уже ожидало Халхин-Гола, за которым начинается чужая территория.

Вот и река, окаймленная зеленой поймой, поросшей редким кустарником. Мы — над Маньчжурией. Зловещий холодок прошел по спине, а все, что было внизу, показалось безжизненным, черным — словно под нами расстилалась не земля, кормилица человека, а притаилась сама смерть. Ухо настороженно прослушивает гудение мотора, случись ему остановиться — и можно оказаться внизу. Но песня мотора ровна, стрелки приборов на своих местах.

Диск винта, поблескивая на солнце, точно зеркало, мешает смотреть прямо перед собой. Чуть изменяя направление полета, я отворачиваюсь и от неожиданности вздрагиваю: перед глазами — вспышка. Точно такая, как в первом бою, когда по мне откуда-то сверху ударила очередь. В то же самое мгновение я успеваю понять, что за блеск пулеметного огня мною принят безобидный солнечный зайчик, скользнувший по металлическому винту. Строй не нарушен, я продолжаю занимать свое место справа от командира, наблюдаю за воздухом. Моя задача — не допустить внезапного нападения со стороны японцев.

Нервы натянуты. Глаза шарят по всему небу. Вот появилась еле заметная точка. Враг? Впиваюсь в призрачное маленькое пятнышко, и оно исчезает. Это еще больше настораживает. Солнце мешает, но все же удается разглядеть, что там снова что-то маячит. Птица?! Фу ты, проклятая!

Я плотнее прижимаюсь к самолету командира. Тот показывает что-то внизу.

На земле двигаются небольшие группы солдат, отдельные машины, видна линия старых окопов, тлеют черным и белым дымом груды металла, ярко белеют в разных местах шелковистые пятна: воздушный бой закончился, догорают самолеты, валяются парашюты... Сердце сжалось от боли. Ведь среди сбитых на вражеской земле могут быть и наши!

Я отвлекся только на секунду и теперь лихорадочно начинаю осматриваться. Кроме нас, в воздухе никого. Глаз снова, помимо воли, тянется к земле.

Бой кончился. Опоздали. Идем домой. Предбоевое возбуждение не нашло себе естественного выхода. Волнение, не смытое боем, продолжает теснить грудь. Костры на черной земле, стоят перед глазами.

Почему эскадрилья опять не смогла принять участия в бою? Василий Васильевич на этот раз вывел нас быстро и точно в указанный район.

Значит, поздно подняли.

Говорят, у доброй славы шаг короче и медленнее, чем у плохой. На войне, однако, молва о хороших делах людей, о ратных подвигах разносится с быстротой молнии, о них узнают моментально, как будто сердца бойцов наделены какой-то удивительной способностью пересылать на любые расстояния весть о. геройском поступке товарища. Трусость же, как и всякая другая подлость, привлекает к себе внимание, как зловоние, только там, где эта мерзость гнездилась.

Не более десяти минут прошло с того момента, как я зарулил свою машину, а первое, что услышал, появившись на командном пункте, были восторженные слова Василия Васильевича:

— Комиссар! Ты знаешь, в бою, на который мы сейчас не поспели, был сбит командир полка Забалуев, а майор Грицевец сел на И-16 и вывез его! В Маньчжурии сел, оттуда и вывез!

В первую минуту это известие о беспримерном в истории авиации подвиге произвело на меня ошеломляющее впечатление. Мне казалось, что такое просто невозможно. Разве кто ни будь имеет право садиться на территории противника? Достаточно малейшей, ничтожной случайности — камера лопнет или мотор заглохнет на малом газу, — и отважившийся на такое дело сам может остаться там, на чужой земле! Кто докажет тогда, что он не сдался добровольно в плен, не изменил Родине? Позор падет не только на него, но и на всю семью, на родственников. Допустим, кончится война, его обменяют как военнопленного. Кто же поверит ему, что он сел к врагу, движимый благородными намерениями?!

А потом — как можно поместить в истребителе второго человека? Где? В кабине? Но в кабину сам едва втискиваешься. Разве что посадить товарища себе на плечи. Но туловище останется торчать, его вырвет из кабины скоростным напором. Да и самолет, пожалуй, не оторвется от земли — мощности мотора не хватит.

— Нет, ты что-то путаешь, — нерешительно проговорил я.

— Да я сам не поверил! — почти кричал Василий. Васильевич. — А все, оказывается, кроме нас с тобой, давно уже об этом знают. Солдатский вестник свое дело сделал! Вон, видишь, люди собираются кучками, только об этом и говорят.

Прибывший представитель политотдела ВВС посоветовал тут же провести митинг. Это как нельзя лучше отвечало состоянию, охватившему нас. Но все экипажи эскадрильи несли дежурство — в любую минуту мог прозвучать сигнал на вылет. Собирать всех людей при таких обстоятельствах мы не имели права. Собрали только тех, кто не нес боевое дежурство. Я попросил представителя политотдела рассказать нам, как совершил Грицевец свой подвиг, чтобы еще до отбоя организовать беседы по экипажам.

Суть была в следующем.

В середине дня у озера Буир-Нур завязался воздушный бой пятидесяти советских истребителей с шестьюдесятью японскими. Противник был разбит и бросился наутек. Японцы над своей территорией сумели зажечь самолет майора Забалуева. Тот выпрыгнул с парашютом и приземлился на вражеской территории. Сергей Грицевец на И-16 сел рядом с Забалуевым и на глазах у японцев, пытавшихся их обоих взять живыми, с трудом втиснул Забалуева к себе в кабину, взлетел и благополучно возвратился на свой аэродром. С воздуха их прикрывал лейтенант Петр Полоз.

Слушали этот рассказ с затаенным дыханием. Мы, молодые летчики, знавшие много примеров воинской доблести, не сразу могли осмыслить происшедшее. Что побудило Грицевца на столь мужественный поступок? Слава и без того не обошла Сергея. Его имя, занесенное в список Героев Советского Союза, гремело по всей стране. Больше славы и быть не могло (звания дважды и трижды Героев тогда еще установлены не были). Этот человек рисовался нашему воображению как живое и вполне законченное воплощение всех ратных достоинств. И вдруг он раскрылся перед нами с какой-то новой, неожиданной стороны.

Никогда прежде не приходилось мне испытывать так глубоко заразительную силу геройского поступка. То же самое происходило, видимо, и с другими.

— Вот это человек! — услыхал я позади себя и обернулся.

Это сказал Холин. Должно быть, он тоже ставил себя на место героя. Должно быть, тоже задавался вопросом: «А я бы смог?» И должно быть, отвечал про себя: «Да, смог бы...»

В тот день мне посчастливилось увидеть Сергея Грицевца. Раньше мне не приходилось наблюдать, как держит себя человек, вдруг оказавшийся в центре внимания целого фронта. Ни одним словом, ни одним жестом не выказывал Грицевец своего превосходства перед другими летчиками и был совершенно свободен от благосклонной, всегда унижающей других снисходительности. Немного смущенный повышенным к нему интересом, он охотно говорил о товарищах, и все видели, что делается это не из дешевого кокетства, а потому, во-первых, что он прекрасно их знает, и, во-вторых, потому, что говорить о них — уж коли выпал такой случай — доставляет ему удовольствие. Его суждения о людях были коротки и отличались меткостью. Отзываясь о ком-нибудь из летчиков, он любил подчеркнуть не столько его профессиональные, сколько человеческие качества: «Очень добр душой и не мямля», «Свободно входит в чужие беды, но принципиален...».

Когда же речь заходила о самом Грицевце, он будто отвечал на вопросы анкеты: «да», «нет», «был», «сделал»...

Среди нас находился корреспондент армейской газеты. Он спросил Грицевца:

— О чем вы думали, когда садились в тылу японцев?

— Спасти человека, — просто ответил Сергей.

— А если бы что-нибудь случилось с самолетом? Летчик улыбнулся:

— Помирать вдвоем все легче, чем одному.

— Разве вам смерть не страшна, что вы так легко говорите о ней? Выражение лица его переменилось.

— Только ненормальные люди смерти не боятся. Но есть совесть, она сильнее смерти.

А вот что позже писали литераторы об этом беспримерном подвиге:

«Навстречу нам, улыбаясь, шел молодой худощавый человек легкой походкой спортсмена.

Он приветливо помахал рукой, в которой были полевые цветы. Можно подумать, что он возвращается с прогулки. Впрочем, все отлично знали, что после каждой «прогулки» Грицевца японцы недосчитываются нескольких самолетов.

Весь фронт гремел рассказами о замечательном подвиге Грицевца — о том, как он, снизившись на вражеской территории, спас своего друга и командира — Забалуева.

Мы спросили у одного его товарища: какие самые сильные стороны Грицевца раскрылись во время халхинголъских боев?

Во-первых, сказал нам собеседник, молниеносная находчивость.

Во-вторых, острая летная наблюдательность. Он как бы предугадывает замыслы противника.

В-третьих, самоотверженная забота о «соседях». Грицевец приходит на помощь всегда точно, в самую критическую секунду.

В-четвертых, виртуозность владения самолетом.

Мы сидели под крылом его самолета и слушали рассказ Грицевца. При этом лицо его, сухое и сильное, обтесанное ветром больших высот и в то же время полное какой-то детской чистоты, с необыкновенной живостью меняло выражение.

— Был у нас воздушный бой с японцами. Не стану вам описывать его. Врага мы потрепали здорово и гнали его далеко. Вдруг замечаю я, что Забалуева нет. А бились мы рядом. Делаю круг, ищу его сначала вверху, потом внизу и вдруг вижу: Забалуев, сидит на земле. А земля-то чужая, маньчжурская. От границы километров шестьдесят. На горизояте уж город виден — Ганьчжур. Крыши домов, столбы телеграфные, грузовые машины.

И я уже ничего не чувствую, ни о чем не думаю. Одна мысль у меня: забрать командира и улететь.

Начинаю спускаться. Все время не отрываясь смотрю на Забалуева. И вижу — он бежит. Бежит и на ходу все с себя скидывает: парашют, ремень, ну, словом, все тяжелое. Бежит с пистолетом в руке.

Мне плакать захотелось, честное слово! Ну, куда, думаю, ты бежишь? Ну пробежишь сто, двести метров, а дальше? Ведь до границы шестьдесят километров. А там еще перейти через фронт надо.

Я так думаю: вероятно, он застрелился бы. Не такой человек Забалуев, чтобы даться живым в руки врага.

Рассказываю я это вам долго, а подумать — тысячная доля секунды.

В это время вижу — он мне машет рукой: дескать, улетай, не возись со мной! Он, конечно, не знал, что это я. Он думал, какой-то советский летчик просматривает местность и маленько заблудился. Каков Забалуев! Сам он в таком положении, а за другого переживал.

И вот интересно: казалось бы, не до этого, а вдруг я вспомнил, как он накануне про своего сынка маленького рассказывал. Черт его знает, какая-то отчаянная нежность у меня была к Забалуеву в этот момент. Погибну, думаю, а выручу тебя!

Захожу на посадку, и, знаете, так спокойно, ну словно сажусь на свой аэродром. Рассчитываю при этом так, чтобы сесть возможно ближе к Забалуеву. Тут ведь каждая секунда дорога.

- Приземляюсь. Беру Забалуева в створе — так, чтобы подрулить к нему напрямую, не теряя времени на повороты.

Самолет уже бежит по земле. Прыгает. Место кочковатое. Конечно, была опасность поломки. Но что же, остались бы двое, все легче.

А он уже бежит ко мне наперехват.

Самолет остановился. Момент решительный. Надо было действовать без промедления: секунда решала все. Беру пистолет и вылезаю на правый борт. Сам озираюсь: не видать ли японцев? Все боюсь: сбегутся, проклятые, на шум мотора.

Забалуев уже возле самолета. Лезет в кабину. Говорить нет времени. Лихорадочно думаю: «Куда бы тебя, дорогой, поместить?»

В общем, втискиваю его между левым бортом и бронеспинкой. Вдруг мотор зачихал. Забалуев в этой тесноте захватил газ и прижал его на себя. И винт заколебался, вот-вот остановится. А повернуться ни один из нас не может. Вот момент! Ведь если мотор заглохнет, завести его невозможно здесь!

Но тут я даю газ «на обратно», и самолет у меня как рвануло — и он побежал, побежал!

Новая беда. Не отрываемся. Уж, кажется, половину расстояния до Ганьчжура пробежали, а не отрываемся.

Поднимемся! Только бы, думаю, ни одна кочка под колесо не попалась.

Оторвались. Убираю шасси. Теперь новое меня волнует: хватило бы горючего. Ведь груз-то двойной.

Высоты я не набираю, иду бреющим, низенько совсем, чтобы не заметили. Таким манером скользим мы над зеленой маньчжурской травой. Как дошли до речки, легче стало. Тут и фронт показался. Взяли машину «на набор». Взвились. Ну, черт побери, как будто выкарабкались.

Нашел я свой аэродром, сел, выскочил.

— Ну, — кричу всем, — вытаскивайте дорогой багаж!

Никто не понял, думали, что японца привез. Вот история!

А когда Забалуев вылез — такой восторг, честное слово! Ведь его в полку страшно любят. Человек он замечательный. Как командир, и вообще. И семья у него замечательная. Он с ней меня после познакомил. Я его сынка увидел, про которого он мне накануне рассказывал.

— Смотри, — говорит мать, — вот дядя, который нашего папу привез. Что надо сказать?

— Спасибо, — говорит мальчик.

Ну вот, кажется, все...»

Этот очерк показался мне не во всем достоверным. Отдельные словечки, точные выражения Грицевца позволили литераторам уловить и верно передать некоторые душевные переживания летчика в те минуты, когда он садился, чтобы спасти Забалуева. Но самый строй его речи, обычно так много сообщающий нам о человеке, не связывался, не совпадал с тем, что лично я вынес из знакомства и встреч с этим выдающимся воздушным бойцом. Таким говорливым, таким словоохотливым по поводу собственной персоны он никогда не был.

Грицевец, как я его понял, относился к той категории летчиков, которые о своих боевых делах говорят с оттенком некоторой пустячности, шутейности, так что порой кажется, будто рассказчик совершал свои подвиги легко и чувствовал себя при этом совсем «по-домашнему». Но это есть не что иное, как бесхитростная уловка, на которую идет человек, чтобы заставить себя говорить спокойно. На самом же деле во время таких воспоминаний у него порой спазма сжимает горло. Он скрашивает свое повествование улыбкой, а душу его сотрясают неслышные рыдания — результат глубоких физических и душевных переживаний.

У летчиков, как это бывает у людей физического труда, профессия не оставляет следов в виде мозолей на руках или угольной пыли, вкрапленной в кожу, — она въедается в нервы, оставляет свои заметки на сердце, и время их никогда не выветривает. Эти сильные, скрытые от глаза рубцы во множестве приняло сердце Сергея Грицевца.

«...Каждый, кто был верен будущему и умер за то, чтобы оно было прекрасно, достоин памятника», — сказал Юлиус Фучик.

Много стоит на Руси памятников воинской славы, монументов в честь пионеров труда и науки, в честь первоначинателей разных великих дел. Подвиг Сергея Грицевца, имя которого стало символом мужества и благородства, заслуживает такого же увековечения. Верится, настанет день, когда там, где был совершен великий подвиг, поднимется бронзовое изваяние, воспевающее мужество и красоту души советского человека. Я вижу его: на пьедестале в котором угадываются контуры нашего И-16, стоит над свободной степью летчик, и в его фигуре, в его худощавом лице — спокойствие человека, чья недолгая жизнь — образец для потомков.

Наши самолеты — мой и Холина — располагались по соседству, и почти каждое утро мы молча проделывали путь от командного пункта до стоянки.

Ранним утром летчики обычно неразговорчивы: ожидание новых событий вызывает замкнутость, душевные силы только начинают сосредоточиваться, а голова, не освеженная коротким летним сном, ищет, где бы приклониться. На этот раз Холин заговорил. Заговорил так, что всю мою сонливость будто ветром сдуло.

— Волнуюсь, товарищ комиссар, — вдруг сказал он, трогая свой маленький выскобленный подбородок, и быстро, нетерпеливым взглядом окинул рассветное небо.

— А по-моему, все волнуются.

— Кого что волнует, товарищ комиссар. Грицевец, например, вчера, когда за майором садился... Ох, немало, наверно, пережил, как вы считаете?

— Еще бы!

— А некоторые больше переживают, когда о своей несчастной судьбе думают. Разница! Но меня сейчас тоже только бой волнует. Чтобы врезать, значит, как следует.

— Один поступок на войне может сделать человека героем, — заметил я.

— И трусом! — горячо подхватил Холин. — Вот я, например. У меня было на жене свет клином сошелся, всякий интерес к жизни пропал, а это разве не та же трусость? — Он помолчал и с чувством добавил: — А теперь, после того, что сделал Сергей Грицевец, я готов один против всей Японии идти.

Примеры геройства тем и возвышают людей, что проясняют их мысли. Смутная голова может увлечь на слепой порыв, но твердое мужество и отвага, как черта характера, требуют здравого, убежденного рассудка.

Пока я шел по росистой траве к самолету, ноги промокли, в хромовых сапогах хлюпало. Я переменил носки, набросил парашют и забрался в кабину.

Небо светлело, на востоке все рельефнее вырисовывались очертания Большого Хингана. Воздух был прозрачен, и казалось, что горы совсем рядом — рукой подать. Видно, в эти часы природа имеет какое-то оптическое свойство все увеличивать и приближать.

Степь, еще несколько минут назад скрытая от глаза, начинала сереть. Пробудились и завели свои песни птицы. Восток быстро розовел, яркие краски на нем сгустились, потом брызнул золотистый огонь: взошло солнце. Прозрачный воздух усиливал голубизну ничем не затуманенного неба, только горизонт затянула слабая дымка, прикрывшая собой Большой Хинган.

Все предвещало безоблачной и знойный день.

Вскоре меховой жилет стал уже лишним, а свет, распространившись по степи, переключил мое внимание на то, что является предметом постоянных забот человека, несущего дежурство в кабине истребителя. Солнце интересовало меня сейчас только как светило, облегчающее в полете ориентировку, как важный фактор, который может и помешать и помочь в бою. Ветерок, шевеливший флаг над командным пунктом, не что иное, как сила, о которой нельзя забывать на взлете и при посадке. А раскиданные широким полукругом самолеты меньше всего воспринимались как живописная подробность степного пейзажа.

Самым ближним моим соседом по стоянке был командир. Под крылом его самолета находился телефонный аппарат, роль дозорных и наблюдателей за воздухом выполняли техники. Я видел, как дремлет командир в кабине, склонив голову. Чуткое забытье, нервный полусон проникли во многие кабины. Но вот раздался чей-то вскрик, где-то звякнул металл, загудела полуторка — и головы летчиков вскидываются, а руки тянутся к «лапкам» зажигания. Отмечая эту готовность к мгновенному взлету, к отпору, я вспомнил случай из детства.

Это было в деревне. Рано утром Меня разбудила встревоженная мать: коршун утащил цыпленка!

— Вчера одного, сегодня другого, — говорила мама голосом, дрожавшим от обиды и возмущения. — Надо выследить разбойника, не то он может оставить нас совсем без кур!

На другой день на заре мать выпустила клушу с цыплятами со двора и велела мне следить за разбойником — иначе она коршуна не называла. Тот долго ждать себя не заставил.

Стояла та пора, когда весенние полевые работы были закончены и деревня пробуждалась не рано, — коршун, появившись на большой высоте и не приметив никакой опасности, действовал смело. Высмотрев клушу, он, как опытный истребитель, разгоняя скорость на пикировании, бесшумно бросился в атаку. Я не ожидал такой стремительности. Курица между тем отошла от меня метров на сто, и, когда я, размахивая руками и крича, выбежал из своего укрытия, было уже поздно: коршун, не обращая внимания на мои крики, с налета подхватил цыпленка и взмыл с ним в небо.

Обозленный до ярости, я бежал за ним целую версту, до самого леса, выследил дерево, где он гнездился, и через несколько минут уже взбирался по сучьям.

Коршун тотчас поднялся и с предупреждающим криком начал кружиться над стволом. Когда я приблизился к гнезду, встревоженная, злая птица, издавая какой-то стон, бросилась на меня камнем и ударила клювом так, что кепка слетела с головы. При повторном нападении я изловчился схватил ее за крыло и швырнул вниз. Гнездо было передо мной. Я глянул в него и от страха едва не свалился с дерева: на меня почти в упор уставились полные дикой животной злобы глаза. Загнутый клюв, готовый к удару, быт угрожающе поднят. Это была наседка. Набравшись духу, я попытался ухватить ее за голову, но она, расправив сильные крылья, с отчаянным клекотом взметнулась кверху.

Гнездо, сделанное из множества сухих сучьев, было большим. Я успел заметить в нем только одного вылупившегося голенького птенца да несколько яиц, как подвергся ожесточенному нападению обоих коршунов. С каким-то шипением, с ужасными воплями они налетели одновременно с двух сторон, норовя всю силу своих ударов направить в голову, не защищенную даже кепкой. Ничего не видя перед собой, отчаянно отбиваясь и крича не своим голосом, я сумел удержаться, чтобы выбросить вон содержимое гнезда.

Когда мама увидела меня, избитого и окровавленного, она так и ахнула:

— Что с тобой? Я рассказал.

— Так им и надо, разбойникам! Не лезьте за чужим добром.

— А не перетаскают ли они теперь со зла всех наших цыплят, да еще и клушу вместе с ними?

— Нет! Когда такого разбойника хорошенько проучишь, то он и нос боится показать.

И верно, коршуны больше не появлялись.

Вот так и с врагами. Если бы их как следует проучить, то они отказались бы от своих разбойничьих планов...

В небе появилось какое-то неясное, расплывчатое пятно. Мне кажется, что это самолеты, но расстояние слишком велико, и я не могу определить, чьи они.

Перевел взгляд на командный пункт. Там по-прежнему спокойно, с биноклем на груди прохаживался наблюдатель. Командир, сидя в самолете, дремал. Тихо. Уж не ошибся ли я? Не мираж ли это?

Я снова смотрю в небо, но теперь ничего не нахожу. «Не следовало бы сводить с него глаз!»

Призываю на помощь Васильева. Вон оно, загадочное пятно! Я снова его нашел. Сомнений больше нет — это самолеты, они идут плотным строем, на большой высоте и держат курс прямо на аэродром.
До сих пор мне не приходилось видеть с земли чужие самолеты, и теперь, разглядывая нараставшую группу с аэродрома, где ничто не предвещало близкой опасности, я не мог, не хотел допустить мысли, что это враг — в слишком опасной близости находились самолеты. Их гусиный порядок, едва заметные тени неубирающихся шасси — все говорило о том, что к аэродрому приближаются японцы. Как обычно бывает с летчиками, приученными взлетать по команде, я медлил, ожидая команды на вылет. Сигнала не было.

Аэродром пришел в движение. Многие, подняв головы и заслонившись ладонями от солнца, удивленно разглядывали неизвестно откуда взявшиеся самолеты. Василий Васильевич, получавший задание на вылет по телефону, отчаянно кричал в трубку, поданную ему в кабину, но аппарат, видимо, молчал (как позже выяснилось, диверсанты противника перерезали линию, соединявшую эскадрилью со штабом полка).

Я видел, как командир со злостью бросил трубку и приказал дать ракеты для немедленного подъема эскадрильи в воздух.

Но было уже поздно. Противник приблизился к аэродрому и вот-вот начнет бомбить или штурмовать беспомощные на земле самолеты.

Меня охватило такое чувство, будто вся эскадрилья оказалась в западне. Постоянные дежурства в кабинах, настороженная бдительность — и вот те на! Мы — в ловушке... Оттого что в этот момент еще трудно было определить, бомбардировщики к нам подходят или истребители, волнение усиливалось. Каждый знал, что взлет под бомбами и пулями приведет к большим потерям, что лучше всего забраться в щели и переждать волну огня и металла. Но никто не бросился в укрытие. Единое стремление охватило весь аэродром — скорее поднять самолеты в воздух и ринуться на противника.

Бесконечными показались мне сорок секунд, необходимые для того, чтобы стартер набрал силу и повернул винт для запуска мотора. Целых полминуты и еще десять секунд должен был я отсчитать под гнетом неизвестности, под угрозой, нависшей над нами. Лишь через сорок секунд мог я опустить рычаг, приводящий в движение коленчатый вал мотора... Винт вяло повернулся, мотор слабо чихнул и остановился...

Все начинается сначала.

— Раз, два, три... десять... двадцать... — веду я отсчет вслух, едва удерживаясь, чтобы в нетерпении, охватившем меня, еще раз не отпустить рычаг раньше срока.

Успеваю глянуть вверх. Высоко над головой — японские истребители. Первые самолеты эскадрильи уже начали взлет. Успеют ли? Не зажгут ли их японцы на разбеге?

Счет мой почти переходит в крик:

— ...сорок!..

Винт, блеснув на солнце, начал вращаться. Красные ракеты рвались в воздухе одна за другой, подхлестывая взлетающих. Истребитель Василия Васильевича пошел на взлет. Я дал газ — и за ним.

Самолет двинулся, пополз.

Какая ужасная разница между желанием быть в воздухе и возможностью сделать это! Мотор, кажется, не тянет, мощность, похоже, куда-то улетучилась. Он ревет, старается. но скорость... Скорость! Как медленно она нарастает!

Смотреть вверх нельзя, только вперед: нужно выдержать направление. Ошибка на взлете не менее опасна, чем пулеметы японских истребителей. Самолет наконец оторвался от земли, и самое сильное мое желание — рвануться в сторону, уйти от смерти, нависшей над головой, — волосы шевелятся под шлемом, так она близка. Но сделать это нельзя: нет скорости. Слух явственно различает, как в моторный рев вплелась пулеметная дробь. Все! Сейчас накроют!

С риском свалиться без скорости на землю перевожу самолет в набор высоты. Наконец-то могу оглянуться! Странное дело — японцы висят над аэродромом в прежнем боевом порядке. Кто же стрелял? Неужели обман слуха?

Убираю шасси, пристраиваюсь к командиру. Полегчало. Японские истребители почему-то разворачиваются на обратный курс, не предпринимая штурмовки. Странно.

Как потом выяснилось, враг штурмовал другие аэродромы, а нас должен был сковать только боем, чтобы мы не пришли на помощь соседям.

Эскадрилья собирается в пары и звенья. К нам пристроился Холин. Втроем летим на противника. Теперь враг уже не так страшен, хочется его настичь. Газ дан полностью. Спешим.

Вдруг японские истребители раскалываются на две группы. Одна — самолетов в двадцать — резко пикирует на эскадрилью, другая остается на высоте.

Японцы враз разделились на звенья и очень организованно стали заходить нам в хвост. Маневр выполнялся с той слаженностью, четкостью и быстротой, которая позволяла думать, что летчики получают указание по радио. Командир группы, должно быть, оставался на высоте, имея прекрасные условия для обзора.

Нашу тройку атаковали два звена. Мы рассыпались, схлестнувшись в отдельные клубки боя. Кто-то из нас камнем пошел вниз. Сбит? Или уходит из-под удара? Кто это? Рядом узнал крутящегося волчком Холина. Значит, пикирует Василий Васильевич. За ним бросился было японец, но, увидев сзади меня, прервал атаку. Я успел заметить, как командир начал выходить из пикирования («Жив!»), и бросился выбивать японского истребителя, засевшего в хвосте у Холина. Пулеметная очередь, стегнувшая по мне, заставила круто уйти вниз. На выходе рядом с собой я увидел Холина. Самолет Василия Васильевича — как я понял, подбитый—уже сидел на земле, а сам командир размахивал ад головой шлемом, показывая, что с ним все в порядке, что мы должны продолжать свое дело.

После короткой вспышки бой стих: противник стал уходить, набирая высоту. Меня охватило бессильное негодование. Казалось, что это просто преступление — находясь над своей территорией, позволить противнику так безнаказанно уйти. Я не знал, куда направить кипевшую во мне злость. Как говорится, после драки кулаками не машут, но смириться с таким финалом -я не мог. Те же чувства владели, видимо, и Холиным. Не сговариваясь, мы одновременно бросились вдогонку за японцами. Эта попытка была явно бессмысленной. Немного остепенившись, мы вошли в пологий разворот, направляясь домой, как вдруг Холин, глубоко помахав крыльями, пошел вниз со снижением. «Не подбит ли?» — подумал я, следуя за ним. Он снижался быстро, устойчиво — похоже, самолет у него был исправен.

Впервые после взлета я внимательно и широко осмотрелся. На востоке, где все было залито солнцем, небо и земля линией горизонта не разделялись. В северной стороне, куда мы мчались на максимальных скоростях, лежала равнина, на ее темно-зеленом фоне выделялся беловатый силуэт чужого самолета. Я понял намерение Холина и приготовился к атаке. Этот-то от нас не уйдет!

Холин, опасаясь проскочить самолет противника и оказаться под его пулеметом, резко уменьшил скорость, но сделал это с некоторым опозданием. Японец получил превосходную позицию для атаки, и я не мог понять, почему он не открыл огонь. Вероятно, не работало оружие. Под прикрытием Холина, не соблюдая никакой предосторожности,— оружие врага молчит! — я стремительно пошел в атаку. Японец, однако, выскользнул. Тогда перешел в нападение Холин — результат был тот же. Ловко маневрируя, одинокий истребитель вырвался в Маньчжурию и, прижимаясь к земле, мог уйти от нас.

«Вот недоучки, — подумал я, — вдвоем не можем сбить!»

Выбрав удобную позицию, я начал прицеливаться, по наложить оптическую сетку прицела на маневрирующий самолет врага никак не удавалось. Страшно досадуя, я со злостью нажал рычаг управления огнем, рассчитывая только на авось. Увы! Предупрежденный об опасности трассой, японец стал маневрировать с удвоенной энергией и изощренностыо.

Низко распластавшись над землей, японский летчик подобрал, видимо, скорость, наивыгоднейшую для прекрасной горизонтальной маневренности своей машины. Нет, нелегко приходилось ому, но вряд ли, конечно, этот искусный истребитель мог так же хорошо понять, как я, разъяренный и взмокший, что его спасает. Я почувствовал в эти горестные, унизительные для себя минуты, как мало одного лишь пыла и задора, чтобы проучить наглеца, одержать верх, и что умение вести меткий огонь по маневрирующей цели у меня начисто отсутствует. Познать свой недостаток — тоже победа!

И вдруг — счастливый миг! — мне удалось схватить изворотливого японца в перекрестие. Он словно замер в самом центре тонких белых нитей. Я нажал на гашетки. Стрельбы не было. Я не взревел от злобы, нет: мне показалось, что я постиг секрет своего удачного маневра и сумею его повторить. В волнующем предчувствии близкого торжества я быстро перезарядил оружие и повторил заход. Еще секунда. В решающее мгновение что-то толкнуло меня изнутри — это опыт, крошечный боевой опыт, вынесенный из первых боев, спасительно заявил о себе: оглянись! И я увидел: сверху на нас сыплются два звена вражеских истребителей.

Я метнулся в сторону. В моей разом похолодевшей голове пронеслось: зарвались!

Холин, заметивший опасность раньше меня, разворачивался навстречу нападающим. Я немедленно последовал за ним, пробуя оружие; пушки и пулеметы молчали: израсходовал весь боекомплект.

Воздушный бой подобен грозе, единой по своей природе и бесконечной в формах проявления: он то бурно разразится и пронесется ураганом, оставляющим после себя хаос; то, сверкнув коротким ослепительным ударом, отзовется по небу затухающим эхом; то, начавшись в одной точке, расширится по сторонам, рождая новые испепеляющие вспышки. Секундная растерянность — и ты повергнут.

Мы вдвоем вступили в бой против шести — другого выхода не было. В этой обстановке нападение являлось все-таки лучшим средством самообороны, да и вообще истребитель может обороняться только нападением.

Противник, изготовившийся к разящему удару сзади, вынужден был принять защитную лобовую атаку. Этого оказалось достаточно, чтобы мы смогли немного оторваться от шестерки, прижаться к земле и уходить в Монголию. Тут я увидел не шесть, а семь вражеских самолетов, седьмой был японец, за которым мы гнались. Почуяв помощь, он немедленно перешел от обороны к очень активному наступлению. Мы, предполагавшие до этого, что у него не стреляют пулеметы, почувствовали себя несколько иначе, когда он оказался в хвосте: а вдруг да он боеспособен и может вести огонь на поражение? Нельзя не опасаться врага, пока он не уничтожен.

«Наш» японец жал на Холина сзади. Намеревался ли он действительно сбить его или просто пугал, решить было трудно, но, во всяком случае, именно из-за не сбитого нами истребителя снова возник напряженный момент: мы не могли произвести какой-нибудь маневр отворотом в сторону, потому что это значило бы потерять скорость и поставить себя под удар всей шестерки, более маневренной, уже настигавшей нас.

Непосредственная угроза создавалась, однако, одиночным истребителем, получившим возможность с короткой дистанции атаковать любого из нас — на выбор. Холин, отрываясь от него, изменил наш боевой порядок. Теперь мы держались не уступом — я впереди, Холин сбоку и сзади, — а растянули свою пару по фронту и шли нос в нос. Теперь, повинуясь обстановке и продолжая полет в сторону своей границы, начали отсекать друг от друга противника, меняясь местами.

Так получились у нас своего рода «воздушные ножницы» — прием активной обороны, прежде нам не известный, хотя он использовался в Испании и имел место в практике отдельных летчиков здесь, в Монголии. В военной литературе он узаконен еще не был, а уставные плотные боевые порядки просто исключали его применение.

Так, меняясь только местами, мы на максимальной скорости спешили к своей территории. Шестерка, пользуясь преимуществом в высоте, все же догоняла нас. Японцы учли характер нашей самозащиты. Они разделились на два звена и теперь пытались взять каждого из нас в клещи. Развернуться навстречу вражеским звеньям было опасно: мы находились над вражеской землей. К тому же у нас и бензин уже был на исходе.

Когда впереди блеснул Халхин-Гол, японцы уже ловили нас в прицелы. «Ножницы» при таком количественном превосходстве противника больше помочь не могли. Боевыми разворотами в разные стороны направили мы на японцев широкие лбы своих самолетов. Но маневр встречной, защитной атаки не вышел, мы запоздали. Японцы сумели крепко зажать нас, оторвав друг от друга. Казалось, выхода нет: вверху — противник, вниз уйти невозможно — земля. Любое порывистое движение в сторону исключено: нас плотно обложил опытный враг, со всех сторон — губительный огонь.

Глухая безнадежность, когда и отчаяние не придает больше сил, страшная апатия вторглись в душу; все вокруг потеряло свои краски и значительность. Продолжать борьбу, казалось, уже бессмысленно. Слепой случай — вот единственное, на что можно еще положиться. Пусть не живым — мертвым, но перетянуть бы реку, перевалить этот змеистый ров с водой — и все; последнее желание, бессильный порыв — туда, к своей земле... Так сдают уставшие - нервы. А разум, мобилизованный волей, говорит: держись! Пока ты жив, не все потеряно!

Японцы открыли по нашим самолетам огонь, мешая друг другу. В обоих звеньях возникла сутолока. Я воспользовался этим и бросился в сторону — к Холину. А Холин помчался навстречу мне. Мы потянули за собой японцев, скучившихся за нашими хвостами, и принудили их столкнуться лбами. Этих нескольких мгновений нам хватило, чтобы круто развернуться в свою сторону и вырваться из клещей.

Под крыльями — монгольская земля! Японцы уже не могли нас достать: запас высоты, необходимой для разгона скорости, ими потерян.

Холин шел рядом, плотно ко мне пристроившись. Я заметил на его лице довольную улыбку. Я тоже улыбнулся товарищу. Мне вдруг стало до чертиков весело и легко. Я обернулся и помахал рукой безнадежно отставшим японцам: «До скорой встречи!» И в тот же момент какая-то страшная сила, будто не позволяя мне расстаться с врагом, вцепилась в левое крыло — самолет мой разом завалился набок и пошел к земле, зарываясь носом и теряя скорость.

Я не мог понять, что случилось. Усилий правой руки не хватило, чтобы вытянуть машину. Дал до отказа правую ногу, но положение не менялось. Земля приближалась. Я убрал газ и обеими руками со всей силой хватил ручку на себя, двинув вперед правую ногу. Самолет нехотя приподнял нос и застыл — без скорости, готовый рухнуть на землю. Вот машина задрожала, затряслась. Я пустил сектор газа вперед, на всю железку, давая мотору полную мощность. Это предотвратило катастрофу. На малой скорости, поддерживаемый правой ногой и ручкой, самолет пошел по прямой.

Я взглянул влево, на крыло, — там зияла брешь. Пули разрезали крепление пушки, щиток, и часть покрытия сейчас, не выдержав скорости, сорвалась, обтекаемость самолета резко нарушилась.

Положение мое было беспомощным, и я с опаской, сознавая, что каждую секунду могу снова стать объектом нападения, оглянулся назад. Там, отвлекая противника, связав его боем, один против семи дрался Холин. Зачем продолжать полет? Я должен немедленно сесть, тем самым развяжу Холину руки! Японцы шарахались в стороны, боясь, что он ударит их своим самолетом, но клещи, в которых оказался товарищ, становились все неумолимее и жестче. Видеть такую трагедию и чувствовать свою беспомощность— нет участи более тяжелой. У меня невольно вырвался крик, похожий на заклятие: «Уходи!»

Шасси были выпущены, я шел на посадку прямо перед собой. Вдруг в поведении японцев произошла крутая перемена: бросив Холина, они развернулись в Маньчжурию. Все объяснилось просто: сверху на самолеты противника шла тройка И-16.

Я был спасен, но Павла Александровича Холина враг успел зажечь. Он вместе с горящей машиной упал на монгольскую землю.

Солнце палило нещадно. Было душно. От этой духоты, вся природа словно застыла. В цветущей степи ни одна травинка не шелохнется. И только техники и механики были в движении: они готовили самолеты к очередному вылету.

Я только что доложил в полк о вылете и пошел к своему истребителю, как раздался громкий голос:

— Комиссар, ты что, оглох? — Перед палаткой КП гарцевал на взмыленном коне Гугашин. Он прискакал с вынужденной посадки и, бросив поводья, спрыгнул: — Вот тебе подарок от монгольских всадников и от меня. Ты, бывший кавалерист, будешь, как Буденный, по утрам делать зарядку.

Командир говорил громко, пытался даже шутить, но было заметно, что чувствует он себя неловко — верный признак того, что власть, которой человек наделен, не соответствует больше его возможностям. Он поспешно скрылся в палатке. Я передал коня наблюдателю и тоже пошел на КП. Гугашин лежал на своей земляной кровати. Не поворачивая в мою сторону головы, отрывисто спросил:

— Где еще двое?

Я объяснил, что один летчик сел в степи без горючего. К нему уже уехала машина с бензином. Рассказал о гибели Холина. Не выразив удивления, он сухо заметил:

— Жалко Павла Александровича. Хороший был человек.

И вдруг своим хриплым голосом, с неестественной бравадой затянул:

Взвейтесь, соколы, орлами, Бросьте горе горевать...

Я оторопел: не помутился ли у него разум? Раскинув руки в стороны, он еще громче, как бы всему наперекор, голосил:

То ли де... то ли де-е-е-ло под шатрами...

— Брось пояоничать! — прикрикнул я. Он вскочил как ошпаренный. Красный, раздраженный, злой, но' сразу умолк. Потом тихо и серьезно спросил:

— Ты был на том свете?

— Да что с тобой?

— Что? С того света явился, вот что!

— Чушь какую-то плетешь.

— Или от жары меня развезло? — вконец расстроенным голосом проговорил командир, расстегивая гимнастерку и сбрасывая ремень. Я набрался терпения. — Понимаешь, когда меня японцы зажали и я от них уходил пикированием, то позабыл и о земле, и о высоте... вообще обалдел. — Он покрутил головой, потом собрался с духом:—Опомнился — выхватил самолет и плюхнулся. Как в землю не влез? Тот свет уже видел.

— Да тебя подбили, что ли?

— Ни одной пули. Ни такой вот царапинки. Просто перебрал вчера, понимаешь? Вот рефлекс и притупился.

Как-то я был у него дома в гостях. В разговоре вспомнили об одном погибшем товарище. «Он боялся летать, — твердо излагал свое мнение Василий Васильевич. — А такие летчики, бывает, допускают ошибки незаметно для самих себя. Он все равно рано или поздно должен был погибнуть».

Мы не заметили, что за этим страшно откровенным разговором внимательно следит маленькая дочка Василия Васильевича. Вдруг девочка со слезами на глазах бросилась к отцу на колени и крепко обвила его шею: «Папочка, милый, я тебя так люблю! Обещай, что ты никогда не допустишь такой ошибки, ведь про тебя все говорят, что ты летаешь как бог!»

Тронутый нежностью дочки и ее тревогой, он как-то смутился, порывисто встал, начал ее высоко подбрасывать, «Нет, папочка, ты скажи!» — требовала она.

У летчиков такие вопросы считались бестактными и никогда в семьях не обсуждались. Поэтому жена Василия Васильевича, сидевшая с нами, чтобы вывести его из затруднительного положения, взяла от него девочку, усадила рядом с собой и дала ей варенья.

Девочка не унималась и плакала: «Почему папочка не хочет мне сказать?» «Ну будь умницей, успокойся! — утешала ее мать. — Наш папа — прекрасный летчик... — Она через силу улыбалась и, не сводя своих тревожных глаз с мужа, говорила: — Он теперь обещает и вино не пить. Мы с тобой опять станем счастливыми».

Счастливыми?..

Василий Васильевич же, как я понял по его виду, и не собирался отвыкать от своей пагубной привычки. Свидание с тем светом на него не подействовало, и никчемной показалась моя с ним беседа после первого боя. С такими людьми надо быть строгим и не давать им никакой скидки.

На другой день утром, когда я беседовал с парторгом о повестке дня партийного собрания, назначенного на вечер, прилетел новый командир эскадрильи лейтенант Василий Петрович Трубаченко.

Небольшого роста, юркий, с быстрыми, цепкими глазами, он, едва выйдя из кабины своего И-16, не снимая шлема и перчаток, нетерпеливо спросил:

— Ну как, пушки на них стреляют? На истребителях, оснащенных пушками, Трубаченко раньше не летал.

— Очень хорошо. Куда лучше, чем пулеметы.

— Ну! — воскликнул он, искренне удивляясь моему ответу. — А то говорят, они безбожно отказывают. Значит, воевать можно? Вот и прекрасно!

Мне известно было о новом командире лишь то, что он кончил школу летчиков четыре года назад и принимал участие в майских воздушных боях. По своему воинскому званию был равен летчикам эскадрильи. И по возрасту Трубаченко тоже примерно наш ровесник — 1912 года. Теперь он будет водить эскадрилью в бой.

Я внимательно к нему приглядывался.

На его круглом веснушчатом лице появилась озабоченность, когда он быстрым взглядом окинул небо:

— Ни облачка. Надо быть настороже, а то самураи опять могут нагрянуть... — И без всякой паузы: — А ну-ка пойдем, погляжу я на эти пушки!

Трубаченко залез в кабину, дал из пушек пару коротких очередей. Мощный грохот восхитил его. В расспросах он ее унимался:

— Они же тяжелые, вон стволы какие, торчат, как оглобли. Маневренность самолета не ухудшилась?

— Немного есть.

Я знал, что Трубаченко, получая назначение, был на приеме у авиационного командования.

— Вы там, у начальства, не узнали результата вчерашних боев?

— Семь японцев сбили, столько же потеряли. Так что налет на наши аэродромы дешево им не обошелся.

— Летчикам очень важно знать, что японцы замышляют вообще. В штабе об этом говорили?

— Нет. Предупредили, что нужно быть постоянно в повышенной готовности. А пока расскажи мне о летчиках.

Сделать этого я не успел: поступило приказание на вылет. Трубаченко, не снимавший шлема, бросился к своей машине. Знакомство с летчиками эскадрильи он начал в воздушном бою.

После июньской воздушной битвы ночью второго июля японская армия перешла в наступление. Она переправилась через Халхин-Гол и уже занимает гору Баин-Цаган — удобную позицию для развития успеха в глубь Монголии. Гора находится километрах в пятнадцати от границы и господствует над местностью.

С восходом солнца нашей пушечной эскадрилье было приказано нанести удар по переправе через Халхин-Гол и задержать продвижение противника. Но никто из нас не имел опыта в таком деле. Очень возможно, что на нас нападут японские истребители. Как же расставить силы, чтобы выполнить задание с наибольшим успехом? Мы приняли тот же боевой порядок, что и при вылетах эскадрильи на воздушный бой. Его следовало бы изменить, но мы не сделали этого по той простой причине, что по-настоящему-то и не знали, какое построение явилось бы в этом случае наилучшим.

Летели на высоте две тысячи метров.

При подходе к линии фронта невольно бросилось в глаза, как резко разделяется степь на два несхожих участка: западный, представляющий собой зеленовато-серую открытую равнину, и восточный, покрытый золотистыми песчаными буграми. Восточный берег, испещренный котлованами, ямами и кустарником, сам по себе создавал для противника естественную маскировку, что затрудняло обнаружение войск с воздуха и позволяло противнику внезапно для нас перейти в наступление.

Как я ни всматривался, нигде не мог заметить переправы — все сливалось с заболоченными берегами реки: и вражеские войска, и техника. Окинул небо — ничего опасного, скользнул взглядом по реке и остановился на едва заметной темной полосе, прорезавшей вдали волнистые блики. Переправа?

Да, это была переправа. Со стороны Маньчжурии к ней веером стягивались войска. Никогда еще с воздуха я не видел столько войск и был удивлен: откуда японцы так внезапно появились? Словно из-под земли выросли.

На восточном берегу Халхин-Гола, имея абсолютное численное превосходство, противник потеснил наши обороняющиеся войска. С воздуха хорошо просматривался обширный район. Сгоревшие танки, разбитые пушки, свежие вражеские окопы — все говорило о том, что наступление противника в центре приостановлено. Главная же масса вражеских сил, сосредоточенная на правом фланге, успешно переправлялась яа западный берег. У наведенного моста в ожидании переправы скопилась пехота и артиллерия. Из Маньчжурии подходили все новые колонны, и видно было, как подпирают они остановившиеся войска, тонкой струйкой лившиеся на западный берег и далее, к горе Баин-Цаган. С нашей стороны на левый и правый берег спешила монгольская кавалерия, двигались танки и броневики.

Вдруг в воздухе блеснул огонь, и перед нами мгновенно встала завеса черных шапок дыма. Это била зенитная артиллерия, прикрывающая переправу. Командир, избегая огня артиллерии, круто перевел самолет в пикирование, пошел ниже разрывов и открыл огонь. За ним последовали и мы. Черные шапки остались позади и выше, никому не причинив вреда. Ливень пуль и снарядов эскадрильи накрыл врага, спешившего перейти понтонный мост, чтобы окружить немногочисленные наши части.

Плотный пулеметно-пушечный огонь с И-16 прошивал переправу по всей ее длине, от берега до берега. Люди и машины уходили под воду. Убитые, раненые, падая, создавали заторы. Потеряв под огнем истребителей управление, японцы бросились прочь от переправы. Баргутская конница в панике мяла японскую пехоту, запряженные в упряжку артиллерийские лошади носились по обоим берегам, давя пеших и увеличивая беспорядок.

Я успел заметить несколько навьюченных верблюдов. Зажигательная пуля задела одному его вьюки, в которых находилось что-то воспламеняющееся. Вспыхнул фейерверк. Верблюд, делая отчаянные прыжки, бросился в реку.

Командир нацелился на двигавшуюся в сторону переправы большую колонну пехоты; поливая ее огнем, мы снизились до бреющего полета. Огонь зениток становился особенно жестоким, когда приступали к набору высоты, чтобы произвести очередной заход. Вот черные шапки возникли перед нашим строем, и, не успев отвернуться, мы с ходу врезались в них. В этом ничего опасного не было, так как осколки уже разлетелись, а сила взрывной волны погасла. Последовал новый залп. Командир промедлил с разворотом, и его самолет бросило вправо, на меня, и перевернуло, как щепку. Чтобы не столкнуться с ним, я метнулся в сторону. Третий летчик нашего звена, к счастью, приотстал. В оцепенении глядел я на падавшего командира эскадрильи. Мне казалось, что он сбит, и с замиранием сердца я ожидал удара о землю. Но командир вывернулся и круто взмыл вверх.

Эскадрилья, замкнув над переправой круг, пошла на третий заход. Истребителей противника не было. Перед вылетом мы не подумали о том, что следовало бы выделить отдельные звенья для подавления зенитного огня. Сейчас, поняв это, командир направил свой самолет на ближнюю батарею. Я последовал его примеру и пошел на другую. Зенитный огонь ослаб. Теперь самолеты спокойно заходили на скопление войск у реки, действовали почти как на полигоне.

Мы уже делали последний заход, когда появились японские истребители. Их было десятка три, а нас двенадцать. Они в спешке еще не успели собраться и летели не компактным строем, а мелкими стайками, вразброд. Прикрываясь слепящим утренним солнцем, враг рассчитывал нанести стремительный удар. Наше ведущее звено оказалось ближе всего к японцам, и первая тройка вражеских истребителей посыпалась на командира сзади. А он, увлеченный пикированием на зенитки, не замечал опасности.

Находясь на одной высоте с противником, я пошел было

Б а р г а — провинция Северо-Восточного Китая. Из местного населения японцы в период оккупации насильно формировали воинские части.

врагу наперерез и тут заметил под собой другую тройку японцев, жавшихся к земле. Она явно намеревалась подкараулить нас при выводе из пикирования—в момент, когда наши самолеты окажутся наиболее уязвимыми. Размышлять было некогда. Единственное средство — немедленно атаковать эту тройку, кравшуюся внизу, ударить по ней с пикирования. И я пошел вниз.

Вихрь, ворвавшийся в кабину, куда-то унес летные очки, но я этого не замечал: все внимание, все силы были сосредоточены на том. чтобы не позволить противнику открыть огонь по командиру эскадрильи. Мне даже на какой-то миг показалось, будто мой самолет идет вниз неправдоподобно медленно. На самом деле это было не так: он провалился с такой стремительностью, что я, как ни был поглощен желанием атаковать японские истребители, заметил опасную близость земли — и еле-еле успел рвануть ручку управления на себя.

Самолет от совершенного над ним насилия затрепетал, забился, как в судороге, и хотя уже шел горизонтально, но по инерции все еще давал осадку. Я был бессилен предотвратить это и с ужасом почувствовал, как винт рубит кустарник. «Все!..» От страха закрылись глаза, тело приготовилось к неотвратимому удару. Однако самолет продолжал мчаться, не встречаясь с преградой: он оказался над глубокой поймой реки, позволившей ему потерять инерцию осадки.

В результате этого маневра я оказался в хвосте и ниже звена японцев, на очень близком от них расстоянии. Нажал на гашетки и смог только заметить, как японский истребитель, по которому пришелся удар, перевернулся и шлепнулся на землю. Мой самолет на большой скорости проскочил вперед, и я поспешил к эскадрилье.

Летчики уже заметили противника и, прекратив штурмовку переправы, развернулись навстречу атакующим. Горючее у нас кончалось, ввязываться в затяжной бой мы не могли. Отбиваясь от навалившихся японцев, эскадрилья в нестройном порядке на бреющем полете поспешила домой.

На какую-то долю секунды я замешкался и отстал от своих, рассматривая, как изменилась обстановка, а когда оглянулся назад, то увидел, что меня настигает И-97. Противник, имея преимущество в высоте, разогнал большую скорость, и по прямой мне от него не оторваться, а маневр не поможет: И-97 изворотливее моего «ишачка», вниз идти некуда — земля. И выручить меня некому: все уже были связаны боем. Я летел, как парализованный, боясь даже пошевелиться. Еще мгновение — и меня окатит пулевой дождь.

Ничего не предпринимая, на предельной скорости я летел по прямой. У меня была одна надежда — на скорость своего истребителя. Но самурай, пользуясь большей высотой, настигал меня. К счастью, один И-16 пришел мне на помощь. Он рывком бросился на японца, догоняющего меня, и уничтожил его. Сразу все передо мной расширилось, оковы страха отпустили. А что я мог в таком положении противопоставить самолету более маневренному, чем И-16? Я не знал, какой может быть выход.

Силы были неравные, и противнику наверняка бы удалось нанести нашей группе урон, если бы на помощь не подоспели наши истребители во главе с майором Кравченко.

Мы благополучно возвратились на свой аэродром.

Задача была выполнена. Переправа на некоторое время затормозилась.

Почти двое суток шли ожесточенные сражения и на земле и в воздухе. Наконец под вечер четвертого июля советско-монгольские войска, подтянув все резервы, изготовились к общему наступлению по всему фронту. Перед бомбардировочной авиацией стояла задача: нанести удар по противнику, окопавшемуся на горе Баин-Цаган. Наша эскадрилья получила приказ: непосредственным сопровождением прикрыть СБ (так сокращенно называли скоростные бомбардировщики) от атак японских истребителей. Это был первый наш полет с такой задачей.

Сделав за день семь вылетов, пять из них с воздушными боями, летчики чувствовали сильную усталость, Жара (в тени около сорока) и боевое напряжение окончательно отбили аппетит. К обеду почти никто не притронулся. Спросом пользовался только компот. Лица у всех заметно осунулись, покрасневшие глаза были воспалены. Командир, чтобы убедиться, смогут ли летчики выдержать восьмой вылет, обратился к самому щуплому на вид:

— Хватит ли силенок еще разок слетать? Летчик указал на солнце:

— Светило устало: видите, уже клонится к покою. Мы же, раз надо, выдюжим.

— Тогда по самолетам! СБ уже на подходе. Встреча с ними над аэродромом.

В колонне из шести девяток показались наши скоростные бомбардировщики. Поджидая нас, двухмоторные машины сделали круг над аэродромом. Мы, одиннадцать истребителей, пристроились к ним сзади.

Километрах в десяти от горы Баия-Цаган мы заметили японские самолеты. Прикрываясь блеском кроваво-закатного солнца, три девятки уже шли в атаку на нас, а одна оставалась наверху.

Тридцать шесть самолетов. На каждого нашего по три с гаком. Мы оказались сразу же скованы боем и были оторваны от бомбардировщиков. Я отчетливо увидел, как группа врага, задержавшаяся на высоте, теперь устремилась па СБ. Несколько секунд — и бомбардировщики подвергнутся удару. Я попытался было вырваться из клубка боя, но не смог: в хвосте у меня засел японец. Зато один наш пулей вырвался из сети, тактической ловушки, устроенной ловким противником, и устремился на защиту бомбардировщиков.

Один против девяти? Японец, засевший у меня в хвосте, от чьей-то очереди вспыхнул. Не теряя ни мгновения, я помчался вслед за товарищем.

Этим маневром мы создали вторую группу непосредственного прикрытия бомбардировщиков, в то время как командир и остальные летчики эскадрильи составляли ударную группу. Она связала боем основные силы противника. Это был зародыш нового боевого порядка истребителей при прикрытии бомбардировочной авиации. Впоследствии такое построение из двух групп применялось на Халхин-Голе неоднократно.

Мы вдвоем, как часовые, заняли места в хвосте колонны бомбардировщиков. Три звена японцев догоняли нас сзади. Мы приготовились первый их удар принять на себя. «А если они снимут нас? Тогда начнется расправа с СБ, — стрельнула безжалостная мысль. — Как быть? Развернуться и подставить нападающим широкие лбы своих самолетов? Это результата не даст. Они съедят нас и прорвутся к СБ. Что же предпринять, что?»

Никто и никогда не пытался мне объяснить, что такое интуиция воздушного бойца. Да, вероятно, я бы не очень и прислушался к рассуждениям на ату тему.

В воздушном бою мысль работает импульсными вспышками, так как быстрота событий не оставляет времени на логически последовательное обдумывание своих действий. Одна такая вспышка охватывает целую картину боя. Другая — заставляет действовать с такой решительной быстротой, что порой не успеваешь и подумать о цели этого маневра. Руки в таких случаях опережают мышление. Это и есть интуиция, подсказанная опытом.

Именно так произошло и сейчас. Оба- мы воевали тринадцатый день, что, безусловно, послужило решающей причиной нашего внезапного и одновременного броска в одну сторону — вверх, на солнце. Круто, стремительно мы отскочили от своих СБ. Не успел я закончить маневр, все еще держа машину в развороте с набором высоты, как ясная мысль внезапным толчком придала всем моим движениям холодную расчетливость и подсказала следующее действие.

И все подтвердилось.

Конечно, японские истребители преследовать нас не стали. Да и зачем? Самураи прекрасно понимали, что, если мы захотим выйти из боя, догнать нас они не смогут. А главное было в другом: японцы увидели, что мы спасаемся бегством, и перед ними теперь открылась самая важная цель — впереди без всякого прикрытия шла колонна бомбардировщиков, на которую они и бросились.

Одно звено вражеских истребителей напало сверху, привлекая на себя огонь наших стрелков и давая тем самым возможность двум другим звеньям подойти к строю СБ и расстреливать их сзади снизу, где они менее всего защищены. Ничего не скажешь, хитро придумали!

Мы оказались в стороне и выше противника. Японцы, увлеченные погоней за бомбардировщиками, нас не видят. Верные своему правилу, они будут стрелять наверняка только с короткого расстояния. Мы должны, обязаны бить тоже наверняка, чтобы опередить коварный удар.

Напарник и я пошли на два нижних звена противника. От «их исходила главная опасность для наших СБ. Мы удачно оказались сзади японцев на дистанции выстрела и, как в тире, тщательно прицелились. Почти одновременно два японских истребителя, не успев открыть огонь, повалились вниз, оставляя за собой грязный след копоти. Один даже развалился. Сильны наши пушки! Да и два пулемета немалый добавок. Оставшиеся самураи, ошарашенные внезапной гибелью своих, круто развернулись.

В то же время из тройки И-97, напавших на бомбардировщиков сверху, от ответного огня стрелков с турельных пулеметов один самолет вспыхнул, а двое вышли из боя.

Как приятно видеть поверженного противника!

Я тогда еще не знал, а малый опыт не мог подсказать, что ликовать в небе так же опасно, как и вести воздушный бой без осмотрительности. Три — пять секунд восторга, радости — и противник этим воспользовался: к напарнику подобрались три истребителя, ко мне — пара. Для выхода из-под атаки нам оставалось одно — резко вывернуться. Но за время этого короткого маневра самураи могут ударить по СБ, уже вставшим на боевой курс.

Колонна в пятьдесят четыре бомбардировщика вот-вот должна нанести удар по окопавшимся самураям на горе Баин-Цаган. Надо любой ценой удержать вражеских истребителей хоть на полминуты, иначе прицельный бомбовый удар по японцам будет сорван. Пока самураи бьются с нами, наши СБ должны успеть сбросить бомбы.

Мы загородили бомбардировщиков своими самолетами, подставив себя японцам. Мы были мишенями. И враг, чтобы пробить себе дорогу, торопился расправиться с нами. Как мы ни старались защитить друг друга, японцам удалось быстро разъединить нас, а потом я и совсем упустил из виду товарища.

Уклоняясь от огня, я маневрировал, но пули нет-нет да и хлестали по мне. Я слышал их дробные удары по бронеспинке. Какой неприятный звук! Но я ждал. Долго ждал. Секунды казались бесконечностью. От самолета летели хлопья перкали и щепки, но «ишачок» все еще был послушен мне. Когда же стало невмоготу продолжать эту «игру», я краем глаза глянул на СБ.

Они летели в прежнем боевом порядке, плотно и грозно. Только зенитные разрывы сопровождали их. И наступил момент, которого я так ждал: посыпались бомбы! Мне показалось, что мой самолет стал легче и маневренее, словно он тоже освободился от бомб. К тому же на помощь СБ уже опешили наши истребители.

Теперь можно и уйти из-под расстрела, но я увидел, что один бомбардировщик, видимо подбитый зенитками, вывалился из строя и, дымя, начал снижаться, неуверенно разворачиваясь назад. За ним мгновенно бросился самурай.

Я круто рванулся на врага, чтобы защитить СБ. От перегрузки на миг потемнело в глазах. Только на миг. Снова вижу противника. Две-три секунды полета — и японец передо мной, на расстоянии выстрела. Целюсь. Очередь, вторая... Посмотреть, что стало с самураем, не успел. В кабине сверкнул огонь, брызнули искры, зазвенел и загрохотал металл. Мне показалось, самолет разваливается. Сбит? «Не посмотрел назад», — досадовал я на себя и, вместо того чтобы камнем провалиться вниз, зачем-то оглянулся. В хвосте — И-97! Он, как бы в ответ на мой взгляд, еще раз окатил меня пулями.

Дым, запах бензина и огонь ворвались в кабину. Ожгло плечо. Стало душно и жарко. Чтобы погасить пламя, резко кинул самолет вниз. Машина отвесно устремилась к земле, но огонь не гас. Надо прыгать с парашютом.

Выводя самолет из пикирования, отстегнул привязные ремни.

А высота? Взгляд на землю. Она рядом. Прыгать нельзя. И тут встал мотор и пропал огонь. Очевидно, его сдуло во время пикирования. Надо садиться.

Я выпустил шасси.

Степь впереди была ровная, зеленая. А что сзади? Три японских истребителя висели над моим затылком. А я единственное, что мог сделать — наблюдать за землей и посадить самолет. Все внимание земле.

От врага избавиться было уже не в моей власти.

Дробными ударами пули хлестали по моему самолету. Надеясь на бронеспинку, как на крепость, я прижался к ней. Сжал плечи, опустил ниже голову и жду, когда погаснет скорость. Жду...

Но вот один истребитель вырвался вперед. За ним другой. «Ага, не удержались, проскочили! — возликовал я, замечая, что и третий не сумеет удержаться в хвосте.

Теперь, пока противник будет разворачиваться на повторный заход, надо успеть сесть. А как только самолет приземлится — выскочу из кабины, иначе доконают на пробеге. И тут произошло то, о чем нельзя было и подумать. Японец прошел надо мной в такой близости, что едва не коснулся моей головы. Его мотор ревел на полную мощность. Упругая струя воздуха рванула крыло моего И-16. Он перевернулся. Земля и небо пропали, все затрещало, загрохотало, все мои внутренности стиснуло... В этот миг аварийной акробатики я ничего не мог сообразить, словно это происходит не наяву, а во сне. Потом все внезапно оборвалось.

Истребитель терпит неудачу от истребителя в большинстве случаев тогда, когда не подозревает об опасности, не видит ее и очень далек от того, что называется предчувствием беды. Если он молод, неопытен, только начинает воевать — его подводит неумение вовремя заметить противника. Если поражение терпит обстрелянный боец, тут роковую роль играет обычно физическая усталость.

В воздушном бою, когда все до предела напряжено, обстановка то и дело принуждает летчика создавать перегрузки, намного превышающие его физические возможности. На покраснение в глазах, повреждение слуха, на секундную потерю сознания многие не обращают внимания, хотя это самые настоящие физические травмы, требующие специального лечения. Эти травмированные органы чувств хотя и на короткое время, но снижают остроту восприятия и замедляют рефлексы летчика. Однако часто такие явления расцениваются как беспечность.

Очевидно, и у меня в восьмом за день вылете силы были ослаблены, но я не обращал на это внимания. Фактически мои движения были уже неточными, рефлексы замедленными и мысль работала нечетко.

Первое, что я увидел, придя в себя, — голубое небо и в нем японские самолеты. Проведенный бой еще жил в моем сознании, и я инстинктивно хотел взглянуть назад: нет ли и там вражеских истребителей. Однако шелохнулись только голова и руки. Тело и ноги точно зажаты в тисках.

А между тем один И-97 опасно приблизился и приготовился атаковать меня сверху. Раздался пулеметный треск, засвистели пули. Я по-прежнему думал, что еще нахожусь в небе, и, выходя из-под удара, метнулся со всей силой. Резкая боль ожгла поясницу, из носа хлынула кровь, и небо пропало. Тут я понял, что произошло. Сбит и, придавленный самолетом, лежу на земле. Свободными оказались только руки. Беспомощно размахиваю ими и с жадностью глотаю воздух, которого не хватает стиснутым легким.

Самураи, должно быть, заметили, что я жив, и огонь их пулеметов стал еще злее.

В глазах мелькал то свет, то тьма, сознание путалось. Кровь заполнила рот, забила нос, мешала дышать. Мне удалось повернуть голову набок. Теперь стало легче, сознание заработало яснее. Я отчетливо увидел, как встали надо мной в круг три японских истребителя.

Почувствовал запах гари и бензина. Неужели сгорю? Сейчас мне казалось, что надо мной не вражеские самолеты, а сама смерть изготовилась для последнего удара. В памяти мелькнул японец с усиками и снисходительной, хладнокровной усмешкой. И как тогда, в первом вылете, безудержная ярость вскипела во мне. Я почувствовал в себе огромные силы и так рванулся из самолета, что треснул его борт.

Мне удалось освободиться от парашюта и расстегнуть поясной ремень. Слыша, как хрустят ребра, я все-таки вытянул себя из машины по пояс. Дальнейшие усилия ни к чему не приводили. Таз и ноги застряли в кабине.

Попытался сделать еще один рывок, чтобы помять борт. Это вызвало нестерпимую боль в сдавленном позвоночнике. Меня словно перерезало пополам. От слабости обмяк. Ни движения, ни мысли. Кругом свист и шипение пуль. Что-то сыпалось в лицо. Это щепки, пыль, комки земли... Наверное, уже мертв и меня закапывают... Но тут с ревом, обдав меня струей ветра, пронесся японский истребитель. Я опять ощутил едкий запах гари. Чего я жду? Я еще жив! Жив!

Не обращая внимания ни на вражеских истребителей, ни на загоревшийся самолет, я начал с лихорадочной быстротой скрести под собой землю. Она никогда не видела плуга, была тверда как камень и плохо поддавалась моим пальцам.

Это были те минуты, когда человек отдает всего себя па борьбу за жизнь. Я почувствовал себя способным процарапать не только землю, но и камень. Пальцами, кулаками, зубами, головой лихорадочно отшвыривал нз-под себя землю. И вот наконец выбрался из приготовленной мне самураями могилы. Не раздумывая, снял с себя кожанку и начал тушить пожар. Горел только деревянный фюзеляж, и, к счастью, огонь еще не успел расползтись и добраться до вытекающего из разбитого бака бензина.

И только тогда, когда покончил с огнем, заметил, что самолет разбит и изрешечен не одной сотней пуль. Целой осталась одна бронеспинка. Она даже не треснула. «И зачем было из-за спасения этих обломков портить реглан? — с огорчением подумал я. — Теперь придется и кожанку списать в расход».

Я оглядел небо. Самолеты с. неубирающимися колесами скрывались за горизонтом.

— Ну, погодите! — погрозил я им вслед.

Хриплый голос показался мне чужим, губы слипались. Посмотрел на руки: пальцы изодраны и кровоточат, на некоторых сорваны ногти. Нос и губы разбиты, от гимнастерки и брюк остались клочья, все тело в ссадинах и ушибах, а из левого плеча хлещет кровь. С благодарностью вспомнил врача, давшего мне индивидуальный пакет.

После перевязки снял шлем с разбитыми очками и ощупал голову. В двух местах она оказалась разбитой. Нагнулся, чтобы поднять шлем, но острая боль ударила в поясницу. Я охнул — такой она была сильной и внезапной. Неужели повредил позвоночник? Это значит — больше не летать.

С каким-то злым упрямством, превозмогая боль, резко наклонился за шлемом, поднял его, распрямился и снова бросил. Я жив! Жив!

Оглушенный происшедшим, с запоздалой радостью потопал ногой по земле, как бы заново убеждаясь, что стою на ней. После свидания со смертью иными глазами воспринял мир. Никогда еще не чувствовал и не представлял его в таких неповторимо свежих красках.

Наслаждаясь жизнью, не испытывал никакого одиночества и умиленно-растроганно оглядывался вокруг. Мне казалось, угасающее солнце светило только мне, зеленая степь, залитая оранжевым огнем, блистала только для меня. Ветерок ослаб и ласково гладил покалеченное тело, умеряя боль.

Над головой с гулом промелькнуло звено наших истребителей. Это вывело меня из блаженного состояния. Я по-деловому стал оглядывать степь в надежде увидеть людей, раздобыть машину и добраться до аэродрома.

Но в тишине расстилалась безлюдная ширь, темнело чистое небо. Ни души. Только что-то блестело, образуя возвышение над гладью травы. Рядом с возвышением обозначилась фигура человека. Со сбитого самолета? Я двинулся навстречу, но тут же остановился: где я нахожусь? А вдруг в Маньчжурии? Страшная догадка обдала меня таким леденящим холодом, что какое-то время я стоял как парализованный, потеряв способность соображать.

Безоглядная степь и тускнеющее небо встали между мной и товарищами, отделяли от Родины. Одиночество навалилось на меня. Борьба за жизнь показалась никчемной, бессмысленной. Я пожалел, что не погиб вместе с самолетом.

И тут я вспомнил про Грицевца. Зло выругал себя за минутную слабость. Где бы я ни находился — у меня есть оружие. Оно поможет при любой опасности.

Рука сама потянулась к пистолету. Но его не оказалось на месте. Да ведь я отстегнул ремень, когда выбирался из-под самолета. Скорее к обломкам машины! Я опасался, что пистолет может взять раньше меня кто-то другой: я только что видел человека.

Поясной ремень с кобурой, в которой был пистолет, оказались на месте. Пока подпоясывался, стемнело, и я стал куда-то проваливаться. «Измучился», — подумал я с досадой и жалостью к себе.

Чтобы окончательно не потерять сознание, я напряг живот, как часто это делал в воздухе при больших перегрузках. В глазах прояснилось, и я увидел закатное солнце.

Крепко подпоясавшись, проверил исправность пистолета. Держа его в руке, направился в ту сторону, где видел человека. Там никого не оказалось. «Значит, почудилось», — решил я, оглядываясь.

Холмиком возвышались обломки японского самолета. По белым металлическим частям догадался — это погребенный-И-97. Он упал вертикально, мотор почти весь ушел в землю. Машина не разлетелась по сторонам, а смялась, расплющив летчика.

Недалеко от японского истребителя лежал наш бомбардировщик. Он произвел посадку на живот и сгорел уже после приземления. Передняя часть фюзеляжа с кабиной летчика и штурмана была обглодана огнем. Расплавившийся металл белыми струями стекал на землю. Через покоробившиеся ребра фюзеляжа виднелось тело летчика. Голова его была закинута назад, руки держали штурвал. Рядом с самолетом в траве лежал в крови стрелок. Я понял, почему он здесь, а не возле пулемета. Видимо, был ранен в воздухе и после посадки сумел вылезти из своей кабины, чтобы помочь командиру выбраться из машины. Вероятно, он делал это из последних сил и, не добравшись до летчика, рухнул замертво.

Штурмана в самолете не было. Вероятнее всего, он выпрыгнул с парашютом и теперь, как и я, добирается до своего аэродрома.

Почему летчик не выпрыгнул? Ведь он посадил самолет, значит, был жив. Мертвый стрелок явился ответом. Раненный, он не в силах был воспользоваться парашютом. Летчик же не мог его оставить, бросить с самолетом и решил посадить горящую машину, чтобы на земле оказать помощь раненому, но, очевидно, в последний момент сам потерял сознание.

Не встретив никого живого, я двинулся в том направлении, куда пролетело звено наших истребителей. Видимо, они держали курс к себе на аэродром. Значит, там и монгольская земля.

Пройдя немного, я сообразил, что придется добираться ночью, а компаса у меня нет. Повернул назад, к самолету, чтобы снять с него компас. Не дойдя до своей разбитой машины, я потерял последние силы. Надо немного отдохнуть. Едва прикорнув, я впал в беспамятство.

От сильных толчков и боли в теле я очнулся. В свете луны увидел склонившегося надо мной человека. Он обшаривал меня. Как ни был я слаб, все события дня мгновенно восстановились в памяти. Я понял, что передо мной сбитый самурай, которого я видел около обломков самолета. Я сжался, подобно пружине, приготовился к прыжку.

Японец, очевидно заметив, что я пошевелился, занес ногу для удара, но я перехватил его сапог на взмахе, и удар по голове был смягчен. Он без промедления выхватил нож, огнем блеснувший в свете луны. Собравшись с силами, я как лежал на спине, так с этого положения рывком с о решимостью носками сапог ударил нападавшего в лицо.

Такой выходки от полумертвого человека враг, должно быть, не ожидал. Он охнул и упал навзничь. Я немедленно вцепился обеими руками в руку с ножом и с хрустом ее крутанул. Нож выпал. Я потянулся за ним, но самурай ногой отшвырнул меня.

Вскочив на колени, он выхватил свой пистолет. Левой рукой я успел схватить японца за кисть, в которой блеснуло оружие. Я тоже успел выхватить из кобуры пистолет, но японец вцепился в большой палец моей руки, державший ТТ. Вцепился мертвой хваткой, как бульдог.

Мы оба старались навести стволы оружия друг на друга. Почти одновременно раздалось несколько выстрелов. Выстрелы самурая прогремели у самого моего уха. Я чувствовал, что моя левая раненая рука ослабла. Она вот-вот разожмется. Отчаянная попытка навести свой пистолет на японца ни к чему не привела. Враг, удачно схвативший меня за палец, начал его выламывать. Стараясь пересилить один другого, мы оба, как по команде, вскочили на ноги. Враг был коренаст, но ниже ростом. Захватив мою правую руку с пистолетом, он создал себе лучшее тактическое положение.

Наша ярость не знала предела. Моя раненая левая рука уже не в состоянии была отвести дуло пистолета противника от головы, а правая — удержать оружие. Я выпустил пистолет и резким рывком выхватил зажатый японцем палец. Теперь обе мои руки впецились в локоть руки японца, державшей оружие.

Пользуясь преимуществом в росте, я оторвал самурая от земли. Свободной рукой он хотел схватить меня за горло, но вместо шеи попал мне пальцами в рот. Приподнятый за правую руку и зажатый моими зубами, японец оказался распятым в воздухе. Пустив в действие ноги, он начал колотить меня. Взмахом я бросил его на землю, не разжимая зубов.

Японец выронил пистолет и умоляюще что-то, залепетал. Сидя на самурае верхом, я подумал, что он сдается и просит пощады. «Лежачего не бьют», — и я расслабил руки, по тут же получил удар в подбородок. Очевидно, русская поговорка не во всех ситуациях и не везде приемлема. И я спова набросился на врага...

...Передо мной японец с усиками и снисходительной улыбкой па лице. Такого я уже видел в первом воздушном бою. На чистом русском языке он командует: «Встать!» Потом громко, злорадно смеется: «Попался!» У меня пет сил пошевелиться. Он наводит на меня пистолет и угрожает пристрелить. Оскалив зубы, беззвучно смеется. Извергается огонь, заливая всю степь.

Мне становится душно и страшно. Я беспомощен перед этим чудовищем. Рука тянется к пистолету, но кобура пуста. Бешеная ярость овладела мною. Я бросился на врага, но тот ускользнул, исчез, подобно привидению. По инерции лечу вперед. Не встретив никакой преграды, падаю на колени. Озираюсь по сторонам.

Вижу над собой сияние яркой и холодной луны. Рядом- разбитый самолет. Звезды, степь... А где японец? Сжимаюсь, приготавливаюсь к новой борьбе. Никого нет. Тихо. Опасаясь, что враг прячется за самолетом, прыжком бросаюсь в сторону и, обессилев, валюсь на землю.

В голове все перемешалось: явь, прерванная потерей сознания, перешла в бред. Теперь, очнувшись, я принял бред за действительность. Лежу на земле, готовый к отпору. Глаза шарят по степи, руки и ноги дрожат, слух улавливает биение сердца. Кажется, стоит шевельнуться кузнечику, как я брошусь на него не раздумывая. Все тихо, как в могиле. Уж не сон ли это? Я пощупал кобуру и точно так же, как в бреду, нашел ее пустой. Бред совпал с действительностью, и я подумал, что японец где-то здесь.

Как наяву представив его пинок, я снова, будто защищаясь, вскинул руку. Ободранные пальцы неосторожно коснулись разбитого виска. От боли я издал тяжелый стой. Опасаясь выстрела, еще плотнее прижался к земле.

А луна светит ярко, ослепительно. Враг не может не видеть меня! Он где-то тут! И я вскочил, но, обессилев, снова рухнул на землю.

Выстрела не последовало. Все так же держалось над степью безмолвие. «Может, он убежал?» — ободрял я себя догадкой. Бред не выходил из головы. Японец где-то здесь! Как в воздушном бою, я осмотрелся. Никого. И что есть силы закричал:

— Эй, выходи!

Но даже эхо, как в открытом море, не отозвалось на мой крик. Это был не вызов врагу, а жалобный стон еле живого человека. Голова кружилась, глаза заволакивал мрак, и только слух напрягался, ожидая услышать вражеский шорох. Но ничто не нарушало тишину.

Я тяжело встал и, пошатываясь, направился к самолету. При свете полной луны степь просматривалась далеко, ночная прохлада освежала. Снять компас с самолета оказалось не под силу. Разбитые пальцы ни к чему не могли прикоснуться. Левая рука не слушалась, поясница сгибалась с трудом.

Я поспешил прочь от места падения самолета.

При ходьбе возбуждение стало проходить, но боли в голове, пояснице и груди становились острее. Я стал задыхаться и уже с трудом передвигал ноги. Совсем обессилев, остановился и лег. Звезды и луна колыхались. Кружилась голова. Полное безразличие ко всему сковало меня.

На этот раз очнулся от мягкого тепла, обдавшего мне лицо. Но не тепло — огонь пышет в лицо. Что такое? Горю в самолете? Душно! Что-то мягкое лезет в рот. Звериная морда облизывает мои губы, нос. «Марзик!»—я вспоминаю собаку, которая была у меня в детстве.

В пятом и шестом классах я учился в Городце Горьковской области. От нашей деревни это пятнадцать километров. Каждый понедельник с четвертью молока и караваем хлеба (питание на неделю) я спозаранку уходил из дому в город. Особенно трудно было зимой, когда пробирался в темноте по снежным сугробам, в метель, в пургу.

Однажды взял с собой Марзика. Не успел отойти от деревни и пяти километров, как собака опасливо завыла и прижалась ко мне. Я наклонился и, успокаивая, погладил ее. В тот же миг, невесть откуда взявшись, на дороге замелькали зеленые шары. Это были волки. Волки сбили меня с ног.

Когда опомнился, от моего Марзика остались только клочья. Бутылка с молоком разбилась, пришлось неделю сидеть на одном хлебе с водой. После этого случая мать купила мне фонарик. С тех пор ночью на этой дороге я всегда держал в руках фонарик, словно пистолет на взводе.

«Это не Марзик», — разглядывая волка, понял я. А солнце нестерпимо жжет все тело. С трудом поворачиваюсь на бок. В голове звон, солнце то появляется, то исчезает. Земля колышется. Не хватает воздуха. Жарко и душно. Сочная трава покрыта росой. Метелки ковыля и востреца склонились под ее тяжестью, стоят не шелохнувшись. В воздухе чувствуется -аромат степных цветов, перемешанный с утренним, здоровым, немного сыроватым запахом земли. Все дышит свежестью. И в небе, и в степи — повсюду разлит величавый покой. Степь, кругом степь. Земной шар. Я на верхушке его.

Снова лобастая волчья морда. Волк стоит рядом, в двух шагах, к чему-то принюхивается. О нападении он, видимо, не помышляет.

Мы беззлобно смотрим друг на друга. С любопытством разглядываю широкий лоб хищника, его могучую грудь, шею. Это четвероногое настроено куда миролюбивее самурая, который бросился на меня с ножом. Вот как может ожесточить война! Люди становятся злее зверей. Волк, словно сестра милосердия, оказал мне как бы первую помощь, очистив лицо, нос, рот от крови. Японец же готов был убить раненого, беззащитного человека.

Я пошевелил разбитыми губами:

— Иди сюда!

Мне хотелось погладить его, но волк, поджав свой длинный хвост, затрусил мелкой рысцой: он не доверял мне, и я не был на него в обиде.

Пронесшийся у самой земли И-16 расколол тишину. Трава заколыхалась. Волк рванул по степи широкими прыжками.

Жизнь и война шли своим чередом.

Лежу один. Все оставили меня. Нужно идти, но как? Пытаюсь подняться, земля проваливается.

Раздается гул моторов. Летят И-16. Их много. Больше полусотни. Слежу за ними. Начинается воздушный бой. Чувствую себя выброшенным из жизни. Глаза влажнеют.

Два парашютиста спускаются прямо на меня. Кто они? Хватаюсь за кобуру пистолета. Она пуста.

Доносится топот, поворачиваю голову. Всадники. Японцы?

Вскакиваю на ноги и тут же валюсь как подкошенный.

Меня теребят, слышу незнакомую речь, но мне так хорошо, уютно, что ни до голосов, ни до людей нет никакого дела. Я не мог больше ни чувствовать, ни думать.
Бледная синева. В ней мерцает огонек. Это напоминает ночь. Луна. Чистое небо. Погода хорошая. Рано проснулся, нужно еще спать. Почему я вижу луну? Сознание проясняется. Луна исчезла, появилась синяя лампочка. Сделал движение головой — боль отозвалась во всем теле.

— Лежи тихо. Все хорошо, — послышался чей-то голос.

«Всадники!» — вспомнил я и встрепенулся. «Где нахожусь?» — хотелось спросить, но разбитые губы слиплись, будто срослись. Глядя на склонившуюся надо мной голову, с усилием разомкнул рот, медленно и невнятно выдавил из себя какие-то звуки.

— Все хорошо, — повторил тот же голос. — Ты у своих и скоро поправишься.

Кто возле меня, скрытый сумраком? Свет мне нужен, свет!

Электрическая лампочка вспыхнула ослепительно, как солнце. Боль ударила в глаза. Я зажмурился.

— Режет? Я выключу.

— Нет, нет! — Я осторожно поднял веки. Надо мной склонилась женская голова.

— Тише! Тебе вредно разговаривать.

Я сделал движение губами, чтобы спросить, где нахожусь и что за добрая фея со мной, но она как бы упредила меня:

— Ты в госпитале, в Чите. Я медицинская сестра Лида. Ждала, когда ты проснешься.

Чей это голос? Кого он мне напоминает? Кто возле меня?

Я закрыл глаза и снова открыл их.

Теперь ничто не мешало вглядеться в это лицо. Те же светлые волосы — я когда-то любил их гладить, — те же глаза, внимательные и нежные, та же манящая, но теперь усталая улыбка.

— Лида?

Я не знал еще, что она дала мне свою кровь и уже вторую ночь не отходит от постели, ожидая, когда ко мне вернется сознание. Однако я почувствовал, как при виде этой женщины живительная сила входит в меня, возвращая к жизни.

— Тебе нельзя говорить, — сказала она тихо, нежно и несколько раз поцеловала меня.

Прикосновение ее горячих губ, ее взволнованное дыхание пробудили во мне все, с чем я однажды порвал. В моем болезненном сознании она предстала воплощением жизни, радости и любви. Любви не только к ней, но и к Родине. Ее присутствие наполнило меня счастьем. Я был растроган до глубины души.

— Лидочка! Дорогая!..

Она была первой моей любовью. А первая любовь навсегда остается в памяти. Разрыв был тяжелым для нас обоих. Казалось, после него всегда будет зиять между нами огромная пропасть. Но вот случай снова свел нас в госпитальных хоромах, где все дышало покоем и заботой о больных, и я удивленно, с некоторой даже растерянностью заметил, что Это не так. Я не ожидал, не мог предполагать, что встреча вызовет во мне такое глубокое чувство. Воспоминания о пережитом захватили меня.

Наше знакомство было не совсем обычным. Оно чем-то напоминало встречу в госпитале, только в тот раз потерпевшей оказалась Лида. Все произошло погожим летним днем на Северском Донце, куда частенько выезжали на массовки мы, курсанты Харьковского летного училища. Дело было под вечер. Уже прозвучала команда собираться в обратную дорогу, и все начали одеваться, а я медлил вылезать из воды — так было хорошо.

Вдруг близ противоположного берега перевернулась лодка, и кто-то, беспомощно взмахнув руками, упал в воду. Я развернулся и поплыл туда что было сил. По воде уже расходились круги. Неужели опоздал? В следующий момент и а поверхность всплыла голова девушки с длинными, свисшими на лицо волосами. Руки стали отчаянно, но безуспешно колотить по воде. Я знал, что следует опасаться судорожной хватки утопающего, опасной для обоих. Поэтому я действовал рассудительно и трезво...

Тяжело дыша, она стояла на берегу, откинув назад свои светлые волосы, потемневшие от воды. Я смотрел на ее большие, небесного цвета глаза, полные смущения и усталости, я видел всю ее стройную фигуру. Мокрое платье придавало ей такую рельефность, что я не должен был на нее смотреть и все-таки смотрел, тоже испытывая смущение, какую-то волнующую .неловкость.

«Спасибо», — тихо сказала она. В этом слове я уловил не только благодарность, но и уязвленное самолюбие, больно задетое случившимся: девушке не очень-то приятно было выглядеть такой беспомощной. «Я в этом году еще не была на солнце, — вдруг сказала она, заметив мой загар. — Боже мой, что с ними стало! — Она огорченно рассматривала свои размокшие туфельки. — Отвернитесь, я выжму платье!»

Так мы познакомились...

По случаю дня ее рождения мне впервые за время полуторагодовой учебы разрешили увольнение в Харьков на сутки.

Осень. Слякоть, холод. Хлещет проливной дождь. Я весь , промок, промерз до мозга костей, пока добирался до дома, где жила она. Мысль, что моя самоотверженность будет оценена любимой, воодушевляла меня. И одного ее благодарного взгляда было достаточно, чтобы мне снова стало тепло и уютно. Я успел вовремя, был желанным гостем и чувствовал себя на седьмом небе. В тот же вечер мы договорились, что поженимся.

До этого дня меня еще никто и никогда в чем-либо серьезном не обманывал. Я привык относиться к людям с доверием, в основе моего миросозерцания лежало утверждение ясной правды во всем. И как раз в тот холодный осенний вечер я понял, что простить человеку преднамеренный обман, смириться с ложью, какие бы веские оправдания она ни получала, выше моих сил.

Как гром среди ясного неба поразила меня расчетливая ложь боготворимой мною женщины. Человек, понятный мне и близкий, вдруг представился совсем иным, чужим и далеким. Ее веселость и шутливость обернулись ветреностью, легкомыслием, красота показалась холодной, милая женственность— нарочитым кокетством. Минуты близости с нею возбудили кровь, но сердечного тепла в ласках, упоения и гордости душевной чистотой — того, что роднит людей, создавая атмосферу близости, глубочайшего доверия, —не было. Я случайно узнал, что Лида уже была замужем.

Сердце мое враз охладело, и я с болью почувствовал, что теперь никакая сила не поможет вдохнуть в меня прежний огонь к ней. Семейного счастья, основанного на вере друг в друга, быть у нас не могло, а жалость и сострадание — не источники любви! Они не смогут вдохновлять человека, возбуждать в нем радость, напротив — только будут омрачать, губить душу, как мрак цветы.

Иногда немного нужно человеку, чтобы доставить ему истинную радость или навсегда разбить его веру, надежды...

Что же повергло меня в такое состояние? Почему я не могу делать лишних движений, не должен разговаривать? Я осторожно пошевелился. Боль гудела во всем теле, -по руки и ноги слушались. Голова же, перетянутая бинтами, поворачивалась с трудом. Лида предупредила:

— Лежи тихо. Ты потерял много крови, ослаб. Теперь нужно хорошенько питаться, и силы скоро восстановятся.

Я попросил пить. Она взяла стакан с клюквенным киселем, стала кормить меня с ложечки. Губы кровоточили, но я ел. Потом выпил стакан крепкого чая. После этого я почувствовал в себе такую энергию, что готов был немедленно встать, но Лида не разрешила, продолжая рассказывать, как меня, запекшегося в собственной крови, с еле прослушиваемым пульсом, подобрали монгольские конники и как потом самолетом я был доставлен сюда, в госпиталь. Двое суток лежал без сознания. После переливания крови ко мне возвратилась жизнь. Из ее рассказов я уловил слова: «И-шестнадцать» и «японец».

— Какой японец?

— Мертвый японец лежал недалеко от твоего разбитого самолета. Тут же были подобраны и два пистолета.

Так, значит, я все же добил самурая?!

...Семь суток мне не разрешали вставать. Сегодня я ждал прихода врача. Что он думает о моем лечении, сколько времени оно будет продолжаться?

От Лиды мне уже было известно, что при тех повреждениях, которые я получил, к полетам не допускают. Но я чувствовал в себе силу, надеялся на свой организм и не сомневался, что авиации еще послужу.

Тайком я уже не раз пробовал вставать и нагибаться. Острые боли в пояснице не давали наклоняться так свободно, как прежде, но я полагал, что со временем все войдет в норму. Что же касается медицины, то ее на фронте обойти легче всего.

На вид я совершенно здоров, а по прибытии в часть свидетельство о болезни никто, конечно, не спросит. И я смогу приступить к полетам. А дальше видно будет. Рискну. А если разобьюсь? Но расстаться с авиацией не легче, чем расстаться с жизнью.

А теперь, после того как приобрел кое-какой боевой опыт и почувствовал, как стучится смерть, я стал обстрелянным солдатом. Даже личное поражение в бою обогатило мои познания и подняло на новую ступень военного опыта. Опыта, который многим стоит жизни или увечья.

Я буду снова летать. И воевать буду намного лучше, чем прежде. Мне казалось, тот, кто не был сбит, еще не полноценный истребитель. Опыт, доставшийся дорогой ценой, придавал уверенность и силу. Преступно было бы все это похоронить из интересов осторожности, ради сохранения собственной персоны.

Разве забудутся нападение японца, наши летчики, погибшие на бомбардировщике, их стремление до последнего вздоха помочь друг другу? Все это звало снова в строй. Мое намерение летать было твердым. И совесть с ним в согласии.

Занятый такими мыслями, я ожидал врача.

Он вошел, в палату с сестрой, не по годам подвижный и бодрый. Не здороваясь, тоном, в котором было больше скрытого юмора, чем строгости, проговорил, сбрасывая с меня одеяло:

— Ну, соколик, полежал, теперь пора и поплясать! А нука, поднимись!

Медленно, переваливаясь на правый бок и не показывая вида, как мне трудно, я свесил ноги с кровати, приподнялся и сел, слегка опираясь руками о постель.

— Перед выходом на ринг хороший боец всегда должен немного посидеть. Вот минутку так и отдохни, — все тем же насмешливо-строгим голосом предложил военврач, отходя от кровати и с расстояния пытливо вглядываясь в мои глаза.

Все передо мной завертелось, палата накренилась вправо — прямо я удержаться не мог, как ни старался.

Врач заметил это и шутливо спросил:

— Сам наклонился или комната покачнулась?

Я понял вопрос, но, чтобы выгадать время и дождаться, когда пройдет головокружение, переспросил. Врач словно меня не слышал.

— Очень хорошо! Я боялся за голову. Сейчас все пройдет: просто мозжечок привык к одному положению и немного капризничает.

Головокружение прошло. Смотрю на врача. Он па меня.

— Ну, кто кого переглядит?

Я с улыбкой перевел взгляд на Лиду.

— Правильно, нечего на старика глазеть, когда рядом такая красавица. — Чуть отойдя, он внимательно наблюдал за мной. — С головой теперь все в порядке.

Врач приблизился ко мае, сел.

— Сними рубашку. Осторожно! Резких движений делать нельзя. Синяки проходят, ранки затягиваются... Больно? — Он осторожно нажал на нижние позвонки.

— Чуть, — схитрил я.

— Чуть? — без всякой шутливости, скорее с сочувствием и строго сказал врач. — Это не «чуть», а трагедия, соколик, настоящая трагедия для летчика. — Он взял у Лиды рентгеновский снимок и поднял на свет, так, чтобы я тоже мог увидеть его. — Вот как обстоит дело, смотрите: второй, третий и четвертый поясничные позвонки сдавлены, усики их разбиты. Это называется компрессионным переломом.

Я, уже зная об этом, молчал. Он помедлил немного.

— Послушайте-ка, ведь вы летчик-истребитель?

— Да.

— И любите свою профессию?

— Да.

Он возвратил снимок Лиде и посмотрел на меня с пристальным вниманием:

— Ну вот и отлетались. Теперь приобретайте другую специальность.

— Я выздоровлю, лечите хорошенько.

— Удивляюсь вашему спокойствию, — с заметным неодобрением сказал врач. — После такого приговора все летчики с ума сходят.

— Потому и не волнуюсь, что приговор ваш окончательный и обжалованию не подлежит.

— Странное дело, характер у вас не летчика-истребителя, — с удивлением сказал врач.

Запасы моей выдержки вмиг иссякли. Я выпалил с обидой и задором:

— Все позвонки выворочу, а сгибаться спину заставлю! — И, не давая врачу опомниться, стремительно, как на уроке гимнастики, встал на коврик, распрямился во весь рост, расправил грудь и плечи, а потом с маху, словно переломившись в пояснице, достал руками пол и застыл в таком положении. — Вот! А вы говорите...

— Что ты, что ты! Как можно?

Врач и Лида, не ожидавшие такой выходки, подхватили меня.

От боли в пояснице и груди в глазах стало темно, как при перегрузке в полете, палата куда-то валилась. Но я чувствовал сильные руки и, храбрясь, вытянулся, как штык. Простояв несколько секунд, пока в глазах не просветлело, упрямо повторил:

— А вы говорите...

— Вижу, вижу, что летчик-истребитель. — Врач уложил меня в постель. В его голосе звучала отцовская нежность. — Зачем показывать старику такие фокусы? Это может тебе сильно повредить. До чего разгеройствовался, вон даже пот прошиб.

Я тяжело дышал, облизывая языком выступившую па губах кровь. Мягкая подушка приятно охватила отяжелевшую голову. Я виновато сказал, глядя в добрые глаза врача:

— Захотелось размяться.

— Не горячись, Аника-воин, не горячись!- У тебя вся жизнь впереди, сейчас лечиться нужно. Помятые ребра дышать не мешают?

— Немного есть, но терпимо.

— Лидуша, дай, пожалуйста, снимок грудной клетки! Он молча посмотрел снимок, прочитал в истории болезни запись рентгенолога.

— Так, говоришь, когда наклонишься — больно? Это тебя бог наказал, чтобы не устраивал пока гимнастических выступлений.

— Не буду, — покорно ответил я.

— Ну хорошо! Верю. Но запомни: когда острые боли пройдут, физкультура будет необходима, иначе позвоночник начнет окостеневать и скует движения. Пояснице нужна будет постоянная разминка, но без резкости. Никакие прыжки недопустимы. О парашюте не говорю — это исключено.

Он осматривал меня в лежачем и сидячем положении, простукивал молоточком и пальцами, велел дышать, делать наклоны, изгибаться. Потом сказал:

— Все идет как нельзя лучше! Сестра. — он посмотрел на Лиду, — сколько больной весил, когда делали рентген?

—Семьдесят три девятьсот. Врач перевел взгляд на меня:

— А до госпиталя?

— У меня идеальное было соотношение веса к росту — семьдесят пять на сто семьдесят пять.

— Вес почти восстановился. — Врач снова взглянул на сестру: — Больного завтра можно перевести в общую палату. Там ему будет веселее.

Перед уходом Лида положила на тумбочку пачку газет:

— Почитайте. В них есть о халхингольских боях.

Первое известие о халхингольских событиях было напечатано в газетах от 27 июня. Это мне было известно. В них я сам принимал участие. Поэтому с жадностью прочитал сообщение от 9 июля и, конечно, особое внимание обратил на действия авиации.

«...В результате решительной контратаки советско-монгольских войск и авиации японские войска, переправившиеся на западный берег реки Халхин-Гол, к исходу 5 июля с большими для них потерями отброшены к востоку от реки Халхин-Гол...»

«А граница в этом районе от реки на восток проходит в двадцати километрах, — отметил я про себя. — Значит, японцы еще из Монголии не выброшены. Значит, еще предстоит их выкурить».

«Одновременно за 2—5 июля, — продолжал я читать,— происходили воздушные бои крупных сил авиации обеих сторон. Во всех этих воздушных столкновениях поле боя неизменно оставалось за советско-монгольской авиацией. Японская авиация за период боев со 2 по 5 июля потеряла сбитыми 45 самолетов. Потери советско-монгольской авиации 9 самолетов...»

По сведениям штаба советско-монгольских войск, начальник-бюро печати Квантунской армии Кавахара за опубликование лживых и хвастливых сообщений о мнимых успехах японской авиации был смещен со своего поста и заменен полковником Вато.

И снова Монголия. Теперь она кажется мне не просто дружественной территорией, как это было при первом перелете границы, а чем-то близким, дорогим. Бои и кровь, пролитая за эту землю, углубили мои чувства.

Обстановка в небе изменилась. Самолетов у нас стало не меньше, чем у японцев, и воздушные бои не затихали, более того, с каждым днем их накал нарастал. В отдельных схватках только одних истребителей доходило до трехсот и более машин. И я сразу же включился в боевую работу. Однако поврежденный позвоночник напоминал о себе. После боя иногда становилось до того худо, что приходилось ложиться и отдыхать тут же, возле самолета.

Как и у большинства летчиков, у меня было профессиональное самолюбие. Я не хотел быть слабее товарищей и менее выносливым, чем они. На свое недомогание никому не жаловался.

И вот я снова в воздухе. Более семидесяти истребителей летит на штурмовку железнодорожных эшелонов, только что пришедших на станцию Халун-Аршан. Станция находилась в шестидесяти километрах от района боевых действий. Для японцев она была самым близким пунктом разгрузки и держалась нашей авиацией под постоянным контролем. Кроме бомбардировщиков для ударов по ней привлекались и истребители.

Чтобы скрыть сосредоточение войск и избежать лишних потерь, японцы подавали эшелоны и производили выгрузку, как правило, ночью. На этот раз они поспешили с доставкой солдат и были засечены разведчиками. Успеть захватить эшелон на выгрузке до темноты могли только истребители.

Около пятидесяти километров маршрута пролегало над безжизненными горами Большогр Хингана, в которых и находилась станция. Горы начинались холмистыми отрогами и постепенно переходили в отвесные скалы. Блестевшими на солнце вершинами и затемненными впадинами они сверху были похожи на застывшие морские волны с белесыми гребешками.

Мне уже приходилось летать над ними, и всякий раз, едва послышится в гуле мотора фальшивая нотка, невольно застываешь и весь обращаешься в слух. Ровное, чистое гудение успокаивает. С облегчением вздохнешь и снова с настороженным любопытством рассматриваешь плывущие под тобой островерхие громады.

Вокруг только горы и горы. Но вот вдали появилась темная полоса. Ока быстро растет и расширяется. Над ней стелется сизая дымка. Издали кажется, что здесь только что прошел гигантский плуг, раздвинул угрюмые склоны, а сизая дымка не что иное, как глубинное дыхание земли.

Сквозь дымку в этой извилистой борозде, растрескавшейся ущельями, показывается станция с рыжими черепичными крышами. Тонкая нить железной дороги едва заметна. На полных парах к станции подходит товарный Состав. Другой эшелон стоит под выгрузкой.

Подлетаем к цели. Внизу блеснули светлые языки пламени. Это залпы зенитной артиллерии. В прошлый налет на станцию зенитки ударили прямо под строй эскадрильи, а сейчас начали бить заградительным огнем. Очевидно, не хватило выдержки, не утерпели, сами раскрыли себя раньше времени. Это хорошо. Наша эскадрилья без промедления обрушилась на заговорившие батареи, чтобы заткнуть им глотки. Две другие— на поезда. Четвертая осталась в небе для охраны штурмующих.

После первого удара по артиллерии командир эскадрильи повел нас на повторный заход. Теперь мне хорошо видно, что состав, только что находившийся в пути, остановился. Его паровоз окутался белым облаком пара. Посередине эшелона, освещая затененные склоны гор, пылали вагоны, из них выскакивали люди.

Зенитный огонь заметно ослаб. Но несколько пушек продолжали бить из ущелья. На них-то круто и вел командир нашу эскадрилью. На этот раз заход был в сторону высокой горы, и я, как ни храбрился, трезво рассудил, что круто выхватить машину над зенитками не в моих силах, поэтому пикировал под небольшим углом.

Отстрелявшись, я плавно начал выводить самолет из пикирования, намереваясь спокойно перевалить через гору. К моему удивлению, она начала передо мной быстро расти. Я понял, что. если сейчас буду так же осторожно управлять машиной, встречи с громадиной не избежать. Пришлось поднатужиться. От нестерпимой боли в пояснице пропали небо, горы, самолеты... Темень накрыла меня.

«Все. отлетался!» — резанула мысль. А великий инстинкт жизни, инстинкт самосохранения, уже подсказывал: дальше тянуть ручку нельзя, а то самолет перевернется и упадет на скалы. Отдать ручку от себя — врежешься в гору. И я вспомнил, что машина у меня отрегулирована так, что сама может идти вверх. И я полностью доверился ей.

В глазах снова появился свет. Передо мной что-то темное. Оно приближается... «Да это гора», — ужаснулся я и хотел было рвануть истребитель, но понял: мой самолет, как бы карабкаясь по склону громадины, уже «вползал» на ее макушку.

Опасность столкновения миновала. Впереди открылась прежняя панорама Большого Хингана. Я жив и вижу мир. Скорее за командиром! И тут с треском блеснул в глазах огонь, и меня, как пушинку, швырнуло кверху. Это разорвался зенитный снаряд, пущенный артиллеристом по вершине горы, очевидно служившей пристрелочной точкой. Мой самолет оказался над ней, и без всякого маневра. Японские зенитчики не упустили момента.

Машина, поставленная взрывом на дыбы, затряслась, мотор захлебнулся и зачихал. «Ишачок», потеряв скорость, рухнул вниз.

Я думал, что мне пришел конец, но, к счастью, самолет свалился в широкое ущелье. Удара не последовало. Мотор, выручай! И он, как бы прочихавшись, подхватил машину и вынес меня из ущелья.

И снова подо мной притаившиеся скалы. Одни скалы. Мотор тянул. Правда, с меньшей силой, по тянул. Его сильно трясло. Я попытался уменьшить обороты, но он чуть было совсем не заглох. Мне стало ясно — двигатель поврежден, а в нем — моя жизнь. Теперь все во мне подчинялось неровному, одышистому гудению металла, и ничего на свете другого, кроме него, не существовало. Вот уж действительно, когда летчик и мотор слились воедино.

Из разбитых цилиндров начало выбивать масло, его брызги втягивало в кабину. Через одну-две минуты прозрачный козырек, предохраняющий от встречного потока воздуха, весь был залит маслом. Пришлось высовывать голову за борт кабины, отчего стекла летных очков, и без того уже помутневшие от масляной эмульсии, стали совсем темными.

Сначала я пробовал протирать очки руками, но только размазывал масло по стеклу. Тогда я сбросил очки, рассчитывая продолжать полет без них. Едва сделав это, почувствовал, как горячая липкая жидкость залепила глаза. Пилотировать самолет стало невозможно. Где земля, где небо — не могу понять.

Выпрыгнуть с парашютом? Да! И скорей! Пока не врезался в скалы. Я торопливо освободился от привязных ремней. Рывком поднял ногу на сиденье, готовый к прыжку. А позвоночник?

Вихрем пронеслись печальные мысли. О том, как комиссия признала негодным к летной службе, как я, военный комиссар, скрыл от товарищей травму позвоночника. Сейчас для меня прыжок с парашютом — самоубийство.

Мысли, что мне ни при каких условиях нельзя покидать самолет, странным образом успокоили меня.

Догадался сбросить с рук перчатки, и голыми, еще не очень липкими от масла руками удалось немного протереть глаза. Самолет с большим креном шел на снижение. Выправляя его и защищаясь от масла, я приподнялся над кабиной. Встречный поток обдал лицо. Голова, оказавшаяся выше козырька, обдувалась чистым воздухом, масло уже не било в глаза.

А мотор все чихал. И у меня не было другого выхода, кроме ожидания. И я ждал. Беспомощно ждал. Подо мной медленно, ужасно медленно плыли ощетинившиеся в страшном спокойствии горы Большого Хингана. Глядя па них, я только сейчас догадался, что, если бы и выпрыгнул с парашютом, из этих гор все равно бы не выбрался.

Минута полета. Пять... Семь... Вечность...

Мой спаситель — мотор с жалобным стоном, плача гарью и маслом, тянул и тянул, пока в низу не показалась равнина, не появился родной аэродром.

Твердо стою на земле и смотрю на багрово-красную зарю.

Хорошо бы завтра ненастье — отдохну!

К началу августа наша авиация значительно усилилась количественно и качественно. Все устаревшие машины были заменены. Появились истребители новой марки — «чайки».

В нашу эскадрилью прилетела пятерка И-16 с реактивным вооружением, которого не было в то время ни в одной зарубежной армии. Активно начала действовать ночная группа тяжелых бомбардировщиков ТБ-3.

Войска, сосредоточенные в районе Халхин-Гола, были сведены в армейскую группу под, командованием комкора Г.К. Жукова.

Для более тщательного наблюдения за действиями противника формировалась отдельна я разведывательная истребительная эскадрилья. У нас в Союзе это была первая истребительная авиационно-разведывательная часть. Я был назначен в нее комиссаром.

Ясным августовским утром лечу к новому месту службы на новеньком И-16 с четырьмя пулеметами. Пушечный истребитель не подходит для разведки: тяжеловат.

Вот и аэродром. Посадка разрешена. Горючего в запасе еще много. Надо ознакомиться с районом нового пристанища.

Беру курс в сторону линии фронта. Не успел отлететь, а уже заметна темная полоса Халхин-Гола и желтые песчаные барханы противоположного берега. Фронт так близко, что до нашего аэродрома может достать и артиллерия японцев.

В такой близости к переднему краю сидят только истребители-перехватчики. Что ж, будем, значит, летать и на перехват! Какой же истребитель усидит па земле, когда виден враг!

Возвращаюсь.

На аэродроме только один И-16. Приземляюсь и подруливаю к нему. Меня встречает длинный, худой лейтенант в выгоревшем шлеме и изрядно поношенном реглане. Кожанка ему явно коротка, отчего лейтенант кажется еще более нескладным, долговязым. Губы большие и от сухости потрескались. Я представился.

— А-а! Значит, комиссар ко мне?—с приветливой и по-детски непосредственной веселостью отозвался он, подавая руку. — Гринев Николай Васильевич.

Знакомясь, я уточнил, что назначен, собственно, комиссаром эскадрильи. Чернущие глаза Гринева настороженно скользнули по моему новому реглану, сухое лицо потускнело. Я заметил, что у него при этом нервно подергиваются верхняя губа и ноздри.

— Что, только прибыл в Монголию? Еще не воевал? После моего ответа он успокоился и не без гордости заявил:

— А я здесь с первых стычек с самураями. Сбивать сбивали, но судьба миловала — ни разу не был ранен.

Мы перешли к деловому разговору. Выяснилось, что назначенный начальником штаба эскадрильи капитан Борзяк уже вызван в штаб группы за получением задания. К обеду должны прилететь все летчики. С завтрашнего дня начинается работа по плану.

К середине дня все стало на свои места. Аэродром принял обычный вид. Самолеты, расположившись полукругом на расстоянии ста — двухсот метров друг от друга, находились, в боевой готовности. Посередине стоянки — палатка командного пункта эскадрильи. Летчики, собравшиеся из трех истребительных полков, в ожидании совещания сидели возле палатки и вели между собой разговор, словно давнишние знакомые.

Женя Шинкаренко, кряжистый, низкорослый крепыш, «держал банчок», как в авиации называют такие вольные беседы. Его крупное смуглое лицо с темной синевой от чисто выбритой бороды, с густыми, сросшимися бровями на первый взгляд могло показаться угрюмым и злым. Но стоило ему открыть белозубый рот, произнести хотя бы два слова, как оно становилось на редкость симпатичным.

— Я говорю своему командиру полка, — продолжал Шинкаренко, — сжальтесь надо мной, не посылайте в разведчики. Я хочу драться с самураями в небе. А он: «Разведчики сталкиваются с противником еще больше, чем мы!..»

До нас донеслась суховатая, точно разрыв крепкого полотна, стрельба авиационных пулеметов. Послышался отдаленный рокот моторов. В стороне фронта, словно пчелиный рой, клубились самолеты.

Гринев вскочил и, застегивая шлем, крикнул в палатку:

— Капитан Борзяк! Связь со штабом группы установлена?

— Штаб группы на проводе!

— Передайте: вылетаем!

Начальник штаба поспешно выскочил из палатки:

— Товарищ командир! Отставить вылет! Сегодня нам дай день на организацию.

— Какая там организация?! — гневно перебил его Гринев. — А если нас будут сейчас штурмовать, мы тоже будем организацией заниматься?

— Товарищ командир, — продолжал невозмутимо-спокойно Василий Николаевич, — нам приказано с завтрашнего дня, как только заметим самолеты противника, подниматься в воздух, не дожидаясь разрешения.

— Это другое дело! — Гринев улыбнулся и, сняв с головы шлемофон, приказал Борзяку: — А теперь доложи план нашей работы.

Ведь район разведки — двести километров по фронту и до ста—ста пятидесяти километров в глубину — делится на участки. Каждый участок предназначался для звена, которое должно изучить его до последнего кустика, до самой маленькой ямки и держать под постоянным наблюдением, просматривая ежедневно не менее трех рак. Все дороги были взяты под особый контроль. Такая организация воздушной разведки совместно с другими средствами позволит нашему командованию с большей точностью знать расположение противника.

Никто не мог себе представить, что нам придется так много работать. Мы вылетали не только как разведчики, но и как перехватчики, и как постоянный резерв командования. Воздушные бои часто происходили над нашим аэродромом.

Но эскадрилья имела существенное преимущество в сравнении со всеми другими. Ожидая вылета, мы не дежурили в кабинах самолетов. Это помогало сохранять силы. У меня даже спина стала заживать. Во всяком случае, я уже мог переносить порядочные перегрузки, не испытывая острых болей.

Ведя постоянное наблюдение за противником, мы замечали, как с каждым днем прибывают его силы. Сосредоточение наших войск тоже не могло ускользнуть от взора разведчиков. Мы понимали — назревают большие события.

В один из воскресных августовских дней нас разбудили раньше обычного.

— Наверно, японцы перешли в наступление, — проворчал кто-то.

— Нет, — раздался в двери юрты ровный голос Борзяка... — Получен приказ о нашем наступлении. Сегодня...

Василий Николаевич не договорил: радостные возгласы заглушили его.

Первыми из эскадрильи взлетели Шинкаренко и я. Нам было приказано с появлением нашей авиации над фронтом просмотреть, какие изменения произошли у противника за ночь. При этом нас строго-настрого предупредили, чтобы мы ни в коем случае не появлялись над передовой прежде, чем к ней подойдут первые эшелоны нашей авиации. Нельзя раньше времени поднимать врага. Пусть его разбудят вой и взрывы бомб.

Ночной туман халхингольской поймы испарился, и предстоящее поле битвы было видно с воздуха как на ладони. В нескольких местах наведенные за ночь нашими войсками переправы тонкими нитями перерезали реку. На сизых берегах реки привычный глаз без труда различал паутину окопов и ходов сообщения, но ни людей, ни техники не было видно.

На стороне японцев все было тихо, и никаких изменений я не заметил. Но вот над передовой, широко расплывшись по небу, появилась хорошо знакомая мне пушечная эскадрилья. Ниже нее, окаймленные истребителями, шли небольшие группы бомбардировщиков СБ.

Японцы не догадывались, что эта волна советских самолетов специально была послана для подавления огня зенитной артиллерии. И зенитки сразу заговорили, тем самым обнаружив себя. Бомбы, снаряды, артиллерия и штурмующие пушечные истребители заставили замолчать зенитные батареи врага.

Не успели еще развеяться черные хлопья разрывов японских зениток, как показалась вторая, главная волна советских бомбардировщиков под охраной множества истребителей И-16. Над этой волной в утренней синеве начинающегося ясного дня шли девятки «чаек». Из более чем трехсот японских самолетов, сосредоточенных у Халхин-Гола, в небе не было ни одного.

Такого одновременного массированного авиационного налета, с участием около четырехсот самолетов, в то время еще не знали. Сверху казалось, какая-то черно-серая лава вырвалась из глубин земли и, расплываясь, поглощала японские окопы, а вместе с ними и людей и технику.

Для противника это наступление было настолько неожиданным, что в первые полтора часа он не мог послать ни одного ответного снаряда, ни одной бомбы. Хотя японцы имели артиллерии столько же, сколько и мы. Японское командование не могло предположить, что советско-монгольские войска опередят его в намеченном наступлении. Для этого оно сосредоточило 75-тысячную отборную армию. Советско-монгольские войска имели же всего 57 тысяч человек. Зато у нас было преимущество в танках, бронемашинах и самолетах.

— Ох и силища же теперь у нас!.. — сказал я технику Васильеву, вылезая из кабины.

К моему удивлению, он не выказал особой восторженности, не без достоинства, правда, сказав:

— Мы тоже видели! Бомбардировщики почти над нами проходили.

Вопреки обыкновению, он даже не спросил меня о работе мотора. И тут я заметил, что Васильев едва сдерживается, чтобы не сообщить мне какую-то приятную новость.

Васильев вообще отличался медлительностью, а на этот раз, когда должен был всего-навсего опустить руку в наколенный карман комбинезона и достать конверт, он, казалось, вовсе одеревенел.

Да, это было письмо! Первое письмо за три месяца.

Ничего, кроме написанного родным почерком тетрадного листа, я больше не видел. Я как будто был у себя дома и разговаривал с женой, мамой и братом. Семья — личный тыл для каждого солдата-фронтовика. И как приятно, что в твоем тылу все в порядке. Непонятно только, почему письма на фронт не снабжаются особой пометкой: «Весьма срочно и быстро». А то сегодня написал, а ответа жди месяцами...

А жизнь на аэродроме шла своим чередом.

Васильев, сняв капоты, осматривал мотор. Мастер по вооружению, взглянув на пулеметы, не сделавшие ни одного выстрела, пошел осматривать другой самолет. Шинкаренко, который видел, как взволновало меня письмо, стоял неподвижно у самолета и смотрел в степную даль, может быть вспоминая свои Скоморохи под Житомиром. Я упрятал письмо в нагрудный карман гимнастерки, и мы с Женей пошли на командный пункт докладывать о разведке.

Мы с командиром лежали на земле у палатки командного пункта. Рядом телефонный аппарат. От слабого ветерка перешептывались желтеющие травы. Высоко в небе парили два орла; а за ними, обучаясь у родителей, уступом шли два орленка.

— Как думает комиссар, — спросил Гринев, глядя в небо, — когда мы покончим с самураями?

— Я готов хоть сегодня. А ты как думаешь?

— Я полагаю... — растягивая слова, начал Гринев, но не кончил. — Расскажи-ка, что женушка пишет?

Обычно фронтовики в минуты ожидания боя больше говорят о родных, любимых, чем о войне. И я с охотой выполнил его просьбу.

Гринев задумался. Потом заговорил:

— Надоело бобылем ходить. Скоро уж тридцать стукнет. Вон орлы — цари птиц, — он ткнул рукой в небо, — и то парами живут. Как кончится эта заваруха — женюсь. Отпускной билет был уже выписан. Для свадьбы и отпуск специально взял, да вот микадо помешал...

Раздался звонок телефона: всем немедленно в воздух.

Перед нами на десятки километров полоса дыма и огня. Основной плацдарм сражения — восточный берег Халхин-Гола — кишел людьми и техникой. Двенадцать советско-монгольских дивизий и бригад пехоты, кавалерии, танков и бронемашин с артиллерийскими и инженерными частями поднялись из своих укрытий и устремились на самураев

Монгольская кавалерия, действуя на флангах, сметала отряды прикрытия вражеской конницы. Советские танковые и мотоброневые бригады вместе с пехотой и артиллерией взламывали оборону противника и охватывали кольцом японскую армию. Наш центр активными действиями не позволял противнику выйти из окружения.

У горы Хамар-Даба, где находился главный командный пункт наших войск, огромная стрела указывала эскадрилье направление на большую группу японских бомбардировщиков. Они летели под охраной истребителей. Их было значительно больше, чем нас.

Я с надеждой посмотрел назад, рассчитывая увидеть близко другие группы наших истребителей. Они спешили, но еще были далековато. Успеют ли? Одной нашей эскадрилье будет трудно пробиться к бомбардировщикам.

Как только мы пошли в атаку, все И-97 дружно навалились на нас и захлестнули боем. Однако кто-то сразу поджег японский истребитель. Огненная карусель треснула. Мы с Гриневым воспользовались этим и пошли на бомбардировщиков. Но на нас сверху сразу же кинулась шестерка И-97: одно звено на Гринева, другое — на меня.

Враг настигал нас сзади. Я вижу, как командир уже приготовился принять на себя японские пули: втянул голову в плечи, утопил свое длинное тело в кабине, прячась за бронеспинку. Теперь он не смотрит назад, весь устремился вперед, сосредоточился, чтобы лучше прицелиться. Нет сомнения — он не свернет с курса. Как его защитить?

Я знал, как меток огонь японских истребителей. Смотрю на них. Вижу их противные носы. Они вот-вот изрыгнут смерть. Если я сейчас не защищу командира, мы погибнем раньше, чем достигнем бомбардировщиков. И я немедленно бросил своего «ишачка» на звено, атакующее Гринева. Тройка японцев, сидящая у меня сзади, на миг опоздала с погоней за мной. И этого мига было достаточно, чтобы я длинной очередью из четырех пулеметов окатил японца, ближе других подобравшегося к моему ведущему.

Зная, что враг уже успел подкрасться ко мне сзади, резко крутанул машину в сторону. И вовремя: очередь самурая прошла мимо. В этот момент я смог взглянуть на командира. Он уже нырнул под группу врага. В голове ее тут же раздался сильный, перекрывший гул моторов взрыв, вспыхнуло пламя, посыпались бомбы. Это взорвался флагманский бомбардировщик, разметав весь свой плотный строй.

Задача была выполнена. Но где Гринев? Не попали ли в него осколки? Не вцепились ли в него истребители? А может, он сам врезался в флагманский самолет противника?

Увидеть командира было уже невозможно. Картина боя резко изменилась. К нам подоспела помощь, и все вражеские истребители были отсечены от своих бомбардировщиков. А они, большие, неуклюжие, пытаясь уклониться от атак юрких И-16, в беспорядке летали в небе. Великолепные мишени. Несколько таких махин свалилось на землю, а три взорвались, подобно пороховым бочкам, и разлетелись цветными брызгами.

На помощь бомбардировщикам спешила новая группа японских истребителей, но на перехват ей уже мчалась пятерка И-16 и несколько «чаек». «Мало», — подумал я и хотел было лететь к ним. И тут случилось необычное. От нашей пятерки на японскую группу истребителей хлынула какая-то волна темных искрящихся комет. Настигнув врага, они вспыхнули бледным огнем, оставив в небе черные шары разрывов. От этих шаров один самурайский истребитель вывалился из строя и закувыркался вниз, два рассыпались. Остальные поспешно развернулись и полетели к себе.

В первый момент я подумал, что это метко ударила наша зенитная артиллерия, но у нее разрывы были не такие. Увлеченный боем, я не стал гадать, что это за явление. Потом на земле узнал, что это прогремел первый боевой залп наших реактивных снарядов. Сорок снарядов. Их выпустила пятерка И-16, которую вел летчик-испытатель Николай Иванович Звонарев.

После этого залпа воздушный бой покатился в глубь Маньчжурии. Наши И-16, имея большую скорость, чем японские самолеты, легко догоняли их и расстреливали. Преследуя противника, я увидел под, собой одиночного И-16. Он держал курс на нашу территорию, но ему угрожала опасность: тройка вражеских истребителей подбиралась к нему сзади, а он, ничего не предпринимая, летел по прямой. Наверное, подбит. А может, и летчик ранен?

Один И-97 быстро настигал истребителя. Два других отстали. А скорее всего, охраняют атакующего. Очевидно, командира. Надо немедленно защитить попавшего в беду товарища. Надо! И скорее! А как?

Отвесно бросаю машину вниз. Пикирую на полном газу. Мотор ревет. Ревет на всю силу. Скорость опасно нарастает. Земля приближается. Пора выходить из пикирования. И выходить надо резко, иначе встречи с землей не избежать. А позвоночник? Выдержит! Его я уже приучил к перегрузкам.

Ловлю в прицел самурая. Увлекшись погоней, он не видит меня. Но я помню об опасности и слежу за противником сзади себя и одновременно за приближающейся землей. Она сейчас не менее опасна, чем противник. Голова крутится, как на шарнирах. Сзади два И-97 устремились на меня, а к ним подбирается И-16. Однако он помочь мне не успеет. Надежда только на себя. На быстроту и расчет.

Враг на мушке. Очередь! Удачная очередь. Медленно ухожу вверх. Теперь можно и оглядеться.

Второго вражеского истребителя хлещет огнем наш. Однако и на него уже нацеливается самурай. Скорее на выручку! Японец замечает меня — и наутек. Два горящих факела падают на землю. Ко мне пристраивается И-16. По большому номеру на фюзеляже узнаю Шинкаренко. Какое-то мгновение мы летим с Женей рядом, глядя друг на друга, и улыбаемся. Победа!

Но бой есть бой. Не теряя времени, погнались за удирающим самураем. И все же нас опередили свалившиеся сверху два И-16. Один из них был самолет Гринева.

В преследовании участвовало еще несколько наших истребителей. На вражеском самолете хорошо была заметна антенна, свидетельствующая о том, что это командир группы. Его окружили, принуждая сдаться, сесть. Японец огрызался, как затравленный зверь, и вдруг резко уменьшил скорость. Все наши истребители проскочили мимо. Обманным маневром враг хотел оторваться и ускользнуть в Маньчжурию. Но мы опять его настигли и предупредили уже по-настоящему, полоснув очередью.

Убедившись в бессмысленности сопротивления, враг взмыл кверху и отвесно направил свой самолет к земле. Все расступились, представляя кусочек монгольской степи для могилы непрошеному гостю. Но самурай с собой не покончил: выхватив самолет у самой земли, он свечкой взмыл вверх и выпрыгнул с парашютом.

В том месте, где приземлился парашютист, росла высокая трава, поблизости не было ни души. Государственная граница проходила рядом. Ясно, под покровом ночи японец мог без труда перебраться в Маньчжурию. Мы с Шинкаренко начали было «профилактический» заход, как вдруг Один И-16 выпустил колеса и пошел на посадку. Порыв этого летчика был понятен — не дать врагу улизнуть, взять его живым. Как потом выяснилось, это был Иван Иванович Красноюрченко.

На земле разыгрался поединок.

Японец, отцепив от себя парашют, не медля ни секунды, направился к границе. Красноюрченко, не выключал мотора, выскочил из кабины и побежал зa ним. Сблизившись метров на сто, он вскинул пистолет и предупредительно выстрелил в небо.

Японец остановился, покрутил головой и поднял полусогнутые в локтях руки, показывая, что не сопротивляется, сдается в плен.

Над головой Красноюрченко кружились наши истребители, с фронта доносилась канонада начавшегося наступления. Красноюрченко решительно двинулся вперед, готовый в любой момент применить оружие. За время боев летчик хорошо изучил коварство врага и теперь, сближаясь с вооруженным японцем, был осторожен. «Не может быть, чтобы такой сильный и хитрый в воздухе оробел на земле и сложил оружие». И точно в подтверждение этих мыслей, японец вдруг сделал быстрый взмах рукой, раздался выстрел, другой... Красноюрченко, метнувшись в сторону, скользнул в траву.

«Все равно живьем возьму!» — закипая ненавистью, решил летчик, передвигаясь по-пластунски. Японец бросился наутек. Красноюрченко прыжками, припадая к земле и стараясь ни на секунду не упустить его из виду, начал преследование. И вдруг прозвучал выстрел. Японец рухнул на землю. Иван Иванович оглянулся, отыскивая, .кто бы это мог выстрелить. Степь была пустынна. «Вон что!» — догадался Красноюрченко, не без осторожности все же приближаясь к японцу. Тот лежал навзничь с простреленным навылет виском. Рядом валялся пистолет.

Обезображенное смертью лицо самоубийцы пробудило у Ивана Ивановича неожиданную для него самого жалость. «Но ведь эта пуля могла быть и в моей голове», — подумал летчик. Да, видно, противник и с поднятыми руками остается противником. Враг опасен до той минуты, пока он- не лишен оружия и средств для борьбы. Иван Иванович, взяв документы и оружие японского офицера, снова сел в кабину и полетел на свой аэродром.

В конце августа советско-монгольские войска окружили и раскололи на части японскую армию, вторгшуюся на монгольскую землю. Днем и ночью шли упорные бои по ее уничтожению.

На рассвете 31 августа спокойный, бесстрастный капитан Борзяк разбудил нас радостным возгласом:

— Ура, товарищи! — и официально-торжественно доложил: — Самураи-захватчики разгромлены. Из окруженной группировки мало кому удалось улизнуть.

Женя Шинкаренко включил свет от аккумулятора и завел патефон:

И беспрерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали...

У нас было всего четыре пластинки, и эта — самая любимая. Шинкаренко недавно пристрастился прокручивать ее каждое утро, когда мы одевались. Сейчас же все слушали песню с новым, особым вниманием. Ее воинственные слова, воспевающие мужество русского человека, как нельзя более были кстати. Шинкаренко с чувством подпевал:

Нам смерть не может быть страшна,

Свое мы дело совершили.

— Женя, выключи патефон и закрой свой поющий ротик, — попросил капитан Борзяк. — Есть еще приятная новость: Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР все летчики, кто участвовал в боях с мая и июня, награждены орденами...

— Вот здорово! -— раздались голоса.

— Среди награжденных тридцать один Герой Советского Союза, — продолжал Василий Николаевич. — Из них — десять летчиков. Майорам Кравченко, Грицевцу и командующему авиацией комкору Смушкевичу присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Из нашей эскадрильи награждены орденом Красного Знамени двое: командир и комиссар.

— Женя, — вскочил с постели Гринев, когда Борзяк закончил информацию о награждении, — командирую тебя за дрофами. Закатим пир на весь мир!

Но Борзяк словно холодной водой окатил нас:

— Приказано всем сейчас же сесть в кабины и дежурить.

— Как так? — У Гринева от удивления округлились губы.

— А вот так! — Борзяк не изменил своей монотонной, педантичной интонации. — Приказ есть приказ! И просили передать, чтобы внимательно следили за воздухом. Не исключена возможность, что самураи пойдут еще на какую-нибудь авантюру.

— Не прозеваем, — заверил Гринев.

И никто в этом не сомневался. Теперь смелость не бурлила в нас нетерпением — скорее в бой, на подвиг! Теперь она не казалась всадником с саблей на лихом коне и с громовым «ура». В огне битв вся эта наивность неопытности и молодечества переплавилась в боевую зрелость.

Говорят, человек рождается дважды: первый раз — физически, второй — духовно. Мы испытали третье рождение — стали настоящими военными людьми. Мы познали, что война — это не романтика приключений, что героика в ней так же буднична, как буднична и сама жизнь.

Предупреждение из штаба армейской группы о бдительности было своевременным. Самураи, разбитые в августе, снова начали сосредоточивать силы и вести активные боевые действия. Даже в первой половине сентября дважды пытались наступать свежими резервами. Их авиация усиливалась с каждым днем. Воздушные сражения по накалу и количеству участвующих самолетов в отдельные дни не уступали августовским.

1 сентября 1939 года фашистская Германия напала на Польшу.

В свете этих событий халхингольская битва представлялась нам одним из этапов в едином замысле подготовки империалистами войны против Советского Союза. И естественно, возникал вопрос: а не готовятся ли японцы вместе с фашистской Германией к новому наступлению в больших масштабах? К тому же здесь уже нет наших боевых инструкторов — «испанцев», как мы звали бойцов-коммунистов, которые первыми из наших летчиков схлестнулись в мадридском небе с фашистскими пиратами. Нет участников воздушных боев в Китае против японских захватчиков. Они много сделали на монгольской земле, передавая нам своп опыт борьбы с оголтелыми бандами империализма. Нет дважды Героев Советского Союза Сергея Грицевца и Григория Кравченко, нет Николая Герасимова и многих других командиров. Они срочно, по тревоге, отбыли к нашим западным границам. Война надвигается и с той стороны. И мы в сентябре, проявив высокую боеготовность, отбили все попытки достигнуть хотя бы малейшего успеха и заставили поверженного врага просить о прекращении всех военных, действий.

Шестнадцатого сентября в Монголии наступил мир.

В историю наших Вооруженных Сил была вписана новая яркая страница. Она показала, с каким умением, твердостью и мужеством отстаивали советские люди дело мира. Во второй мировой войне Япония не выступила против Советского Союза. Главная причина — Халхин-Гол.

На поседевшей от мороза еще зеленой траве с хрустом печатаются следы. Идем на построение. В голубом небе полная тишина, на земле — никакого дуновения. Из-за макушек деревьев выглянуло солнце, большое, свеже-розовое и спокойное. Сразу все заискрилось. Лес, обступивший со всех сторон аэродром, запылал осенним багрянцем. Но мне не до красот природы. Я весь во власти предстоящего полета — своего третьего боевого крещения.

Первые боевые вылеты на Халхин-Голе. Там за жестокие месяцы войны я познал радость побед и горечь неудач. Я понял, что на одном желании, на одной смелости и ненависти к врагу далеко не уедешь. Нужны мастерство и воля. А эти два качества даются только в труде — в боях и учении.

Boйна с белофиннами зимой 1939/40 года. И снова первый вылет. Правда, мне тогда уже хорошо была знакома стихия боя, но другая обстановка и другой противник требовали иной тактики.

Теперь идет Великая Отечественная война. Сентябрь 1942 года. Заканчивается Ржевская операция. После окончания Академии ВВС меня направили в 728-й истребительный полк. Ему нет еще и года, молодой! Впрочем, на фронте зрелость части, как и бойца, определяется не возрастом, а боевым опытом. Летчики 728-го уничтожили уже больше сотни самолетов противника. Сами потеряли двадцать одну машину. Неплохо поработали!

Как сложится моя судьба в этом полку? Вспомнил, каким птенцом начал воевать на Халхин-Голе. Тогда я имел мизерный налет на истребителях. Теперь — только боевого около двухсот часов. Из них четверть фронтовых. В воздушных боях лично уничтожил шесть самолетов противника и двенадцать вместе с напарником.

Учеба в академии тоже не прошла даром. Я научился шире смотреть на жизнь, на людей и на войну. Правда, при назначении в отделе кадров 3-й воздушной армии сказали, что мой боевой опыт устарел. По-моему, опыт войн не устаревает, а только совершенствуется в зависимости от новых условий. А вот знания, полученные в академии,—это верное оружие! Сумею ли я хорошо владеть этим оружием?

Впятером стоим перед капитаном Купиным, оставшимся за командира полка, и слушаем указания на вылет.

— Все понятно? — спрашивает он.

— Понятно... — тихо и глухо, словно издалека, раздались два-три голоса. Остальные в задумчивости кивнули головой.

Летчик, получив задание, уже живет предстоящим боем. Хотя фронт находится в тридцати километрах и в воздухе ничем не обозначен, но ты всеми мыслями там, на передовой. В твоем воображении возникает обширная панорама наземного сражения и возможная воздушная обстановка, в которой придется действовать. Купин, хорошо понимая состояние людей, не повторяет своего вопроса, а только изучающе обводит всех взглядом, как бы убеждаясь по особым приметам о готовности каждого выполнить поставленную задачу.

Правофланговые — ветераны полка. По ним командир лишь скользнул взглядом — не подведут!

Сергей Лазарев — самый молодой летчик в полку и воюет недавно. Как и большинство высоких людей, он чуть сутулится. Губы плотно сжаты — первый признак внутреннего напряжения. Синие глаза доверчиво глядят на командира. В них и задор, и суетливое нетерпение, так свойственное еще неопытным воздушным бойцам. Купин задержал взгляд на Лазареве, но ничего не сказал.

Младший лейтенант Архип Мелашенко — плотный парень, но с раскрасневшимся не в меру и взволнованным лицом. Вся его фигура выражает какую-то безотчетную тревогу. Левая рука нет-нет да и вздрогнет. Воюет он с начала организации полка, побывал уже в разных переделках, а волнение не может скрыть.

— Не холодно? — тихо, как-то по-отечески спросил его Купин.

Архип вздрогнул, еще сильнее зарделся:

— Нет.

Около меня Дмитрий Иванович остановился. Я его знал еще по совместной учебе в Харьковской школе летчиков. После окончания он там работал инструктором.

Мы почти одногодки, и у нас внешне много схожего. Даже в равной мере начали теперь редеть темно-русые волосы. Только Купин уж очень во всем спокоен. Порой мне кажется, что у него действительно стальные нервы. Очевидно желая подбодрить меня, он сказал:

— Прошу, товарищ старший политрук, особо обратить внимание на линию фронта. В случае какой-нибудь неприятности тяните на свою территорию. От группы не отрываться! И все будет хорошо.

Последние слова напомнили о том, что может случиться всякое. А человеку, идущему в бой, полезнее слышать о победе. Но стоит ли обижаться на старого товарища? Напутствуя, оп желает только лучшего.

Замки парашюта застегиваются непослушно. Мелко дрожат пальцы. Ловлю себя на этом и думаю: «А кому это незнакомо? Одно дело — говорить о войне, решать учебно-тактические задачи в классе и совсем другое — самому сражаться в бою».

Каждый, кто серьезно понимает опасность, волнуется. Страх, как и радость, нормальное чувство и один из источников познания жизни, добра и зла. Сильный перед опасностью не фальшивит. Если перед вылетом он волнуется— это вовсе не признак его слабости или страха.

Наблюдаю за товарищами. Вижу — каждый старается ничем не показать своего волнения. Владеть собой — искусство. А кто не хочет быть мужественным!

На горизонте появились наши штурмовики Ил-2. И мы взлетели.

У меня на самолете почему-то не убираются шасси. А с неубранными колесами в бой лететь нельзя: теряется скорость, да и мотор может перегреться.

В чем дело? Неужели допустил ошибку, в последовательности действий при взлете? Нет, все правильно. Значит, это техническая неисправность. Товарищи, наверное, думают: «новичок» сейчас что-то напутал, растерялся перед боем, а ведь академию закончил.

Возвращаться? А если будет бой, да еще кто-то погибнет? Конечно, упрека никто не бросит, но подумают: если бы он полетел, несчастья могло и не случиться, ведь на один самолет наших было бы больше! От такого предположения крепнет решимость остаться и строю, быть рядом с товарищами.

И все же как-то страшновато. Я сейчас как белая ворона в стае, и в первой же схватке враги непременно набросятся на меня. Нервничаю, колеблюсь. Однако в такие минуты летчики редко руководствуются официальными правилами и чаще всего действуют в общих интересах, рискуя собой.

Капитан Купин, в паре с которым я иду ведомым, машет рукой: «Возвращайся!» Делаю вид, что не понимаю. Купин настойчиво повторяет приказ. Я по-прежнему «не понимаю», успокаивая себя тем, что на И-16 можно драться и с неубранными шасси. Наконец Дмитрий Иванович грозит кулаком, тычет им в голову, потом по козырьку кабины, как бы говоря, что я такое же бестолковое бревно, как и эта часть самолета. В конце концов ведущий, убедившись в моей непонятливости, перестал сигналить. И я весь отдался полету. Раз и навсегда принятое решение, хотя, может быть, и неправильное, приносит душевное равновесие.

Вдали от дыма и гари волнами туманится горизонт. Подходим к фронту. Левее, в лучах солнца, заблестели колокольни оккупированного Ржева. Значит, враг совсем близко. Мне не терпится посмотреть на линию фронта.

Волга! Сразу вспомнил Сталинград. Там враг. Там сейчас решается судьба войны. Но мы здесь тоже бьемся за Сталинград. Там фашистам нужны новые дивизии, а Ржев их держит, и не только держит, но и заставляет врага перебрасывать сюда с юга подкрепления. И все же на душе тревожно: а вдруг немцам удастся взять Сталинград и переправиться на левый берег Волги, как здесь, подо Ржевом? Ведь может быть и такое? Но битва сейчас идет не просто за города — за жизнь нашего народа, за Родину. Как хорошо, что я не возвратился с полета из-за этих неубранных колес!

Но где же под нами противник? Кроме опаленного войной леса, изрытой земли и полусожженных деревень, ничего не вижу.

Чтобы с воздуха читать расстилающуюся внизу картину войны, нужно не только по бумаге изучить расположение войск, а, как говорят, врасти в наземную обстановку. Только многократные полеты позволяют с одного взгляда понять эту географию войны.

Черные рваные хлопья зенитных разрывов внезапно заметались между самолетами. Фронт заговорил сам. Штурмовики, словно ожидавшие этого «сигнала», разом перешли в пикирование. Я начал пристально вглядываться в небесную синеву, густую и неприятную. В ней таится опасность. Но кругом чисто. Так ли? Небо часто прячет врага в своей бездонной глубине. Озираясь вокруг, тревожно кручу головой. Главное теперь — ничего не упустить в воздухе. На землю смотреть незачем: там работают «илы», а наше дело обеспечить их безопасность в небе.

Высоко в стороне увидел две плывущие тени. Очень быстро они приобрели очертание самолетов. Это «мессершмитты». Деловая сосредоточенность овладела мною. Халхин-Гол и финская не пропали даром. В первом бою я весь горел задором и, как ребенок, не сознавая опасности, готов был держать в руках знамя и кричать «ура». Сейчас я весь насторожен и понимаю, что к чему. Немедленно помахиванием крыльев сообщаю об опасности ведущему.

А пара «худых», как мы называли истребителей Ме-109, кружится над нами. Почему же она, используя высоту и скорость, не атакует? Через одну-две минуты блеснули еще четыре самолета. Прикрываясь лучами солнца и стараясь держаться незаметно, они тоже чего-то выжидают. Только я хотел предупредить Купина, как первая пара «мессеров» стремительно, точно ястребы с высоты, бросилась на нас. Дмитрий Иванович круто развернулся на атакующих. А четверка со стороны солнца? Она тоже резко перешла в пикирование, нацелившись на «илов».

Теперь стал понятен замысел врага: пара отвлекает на себя нас, а четверка тем временем нападает на штурмовиков. Разгадал ли эту хитрость Купин? Нужно сейчас же сорвать атаку четверки противника! А как? Медлить с защитой штурмовиков нельзя. Оставить своего ведущего? Ну что ж! Этого требует бой! И я резко крутанул свою машину на «мессершмиттов», атакующих штурмовиков. Но, оказывается, летевшие сзади наши истребители уже чуточку опередили меня. Значит, тоже заметили врага, и может быть, даже раньше. А Купин? Его нет. Сбили?

Мысли, опережая одна другую, завихрились в голове. Чувство непоправимой вины опалило меня. Однако сожалеть и раскаиваться поздно: идет бой. Немедленно беру в прицел одного фашиста и пускаю в него залп из четырех реактивных снарядов.

Впереди вспыхнуло еще не меньше десятка черных бутонов — стреляли и другие летчики. Ни один разрыв не накрыл, к сожалению, цель, но страху мы нагнали. «Мессеры» ушли ввысь. На их крыльях с будто обрубленными концами зловеще раскинулись жирные черные кресты. Впервые так близко я увидел фашистских истребителей. Длинные, тонкие, как бы лоснящиеся фюзеляжи, отливающие желтизной в лучах солнца животы и маленькие, короткие носы — все это напоминало мне гадюк.

Пока немцы занимали исходное положение для новой атаки, возникла короткая пауза. Смотрю и не верю своим глазам: Дмитрий Иванович Купин рядом. Очевидно, я его проглядел.

«Илы», образовав «круг», спокойно делали свое дело. Защищая их от «мессеров», мы тоже встали в «круг». О нападении на вражеские истребители, имевшие скорость километров на сто больше наших, нечего было и думать. Мы могли только обороняться.

Кажется, всё на стороне противника: и скорость, и высота, и инициатива. На И-16 ни догнать, ни уйти от них. Единственное наше преимущество — вираж. Но при малой скорости он хорош только для самозащиты. И плохо будет нам, если немцы сумеют разорвать наш круг. Наша сила против «мессершмиттов» — в единстве группы!

«Илы» бомбами, снарядами и нулями старательно обрабатывали немецкую оборону. «Мессеры» не проявляли особой активности. Они, словно для отвода глаз — мол, мы тоже не бездействуем, — лишь несколько раз попытались разорвать наше кольцо. Видимо, фашистские летчики убеждены: пока идет штурмовка, мы их не допустим к «илам»,— выжидают удобного случая. Более удачной обороны, чем «круг», для И-16 вряд ли можно и придумать.

Наш боевой порядок походил на быстро вращающуюся дисковую пилу: куда ни сунься — не возьмешь,. Самолеты, меняя положение, вытягивались в нужную сторону, струями разбрызгивали пулеметный огонь, а то метали и реактивные снаряды. «Мессеры», как хищные щуки, носились на больших скоростях и при подходе к нам всякий раз, натыкаясь на острые зубы пилы, отскакивали.

Но как же мы выберемся отсюда? Нельзя же до бесконечности висеть над территорией противника! Что будет, когда наше кольцо разорвется?

Штурмовики закончили свою работу и взяли курс домой. Купин резким движением развернулся за ними. Боевой порядок наших истребителей на какое-то мгновение принял форму вопросительного знака, направленного хвостом к штурмовикам. Мой самолет оказался замыкающим в конце разрыва и приотстал. «Мессершмитты» только этого и ждали. Две пары с разных направлений ринулись на меня. Защищаясь, я круто метнул самолет навстречу нападающим, загораживаясь от них широким лбом своей машины.

Встречные атаки не опасны. Вражеские очереди прошли мимо. Но теперь я остался один, легкая добыча для «мессершмиттов». Скорее к своим! Новый рывок. Стоп! Поздно.

Третья пара уже атакует меня. Да и первые две пары снова занимают позицию для нападения.

На какие-то секунды я оказался зажатым и слева и справа. Опять инстинкт диктовал отвернуться в свободную сторону, но я понимал, что этим только дальше оторвусь от своих и поставлю себя в еще худшие условия.

Попал как кур во щи. Одиночный самолет с неубранными шасси—заманчивая мишень. Вот почему «мессеры», опережая друг друга, кинулись на меня. И помощи пока я не мог ждать: наши сейчас не оставят штурмовики на съедение вражеским истребителям.

В воздушных боях бывают такие моменты, когда бьют, а находящиеся рядом товарищи не могут помочь. Значит, надо выкручиваться самому.

Увертываясь от вражеского огня, швыряя самолет из стороны в сторону, я пошел за своими. Пули и снаряды струились вокруг. Но иного выхода не было. Спасение только в маневре. И я летел, не ожидая помощи. К моему удивлению, наши истребители вдруг разом развернулись мне навстречу. «Мессершмитты» тут же, словно ждали этого момента, бросились на «илов». Я сразу понял всю глубину нашей оплошности. Купин, выручая меня, оставил штурмовиков. Зачем он это сделал? Лучше уж пострадать одному, чем рисковать «илами», которые мы обязаны беречь больше собственной жизни.

К счастью, все произошло как нельзя лучше. Пятерка И-16, прихватив меня, опять развернулась, и «мессеры», не успев атаковать штурмовиков, сами оказались перед нашими носами. Немцы отпрянули. Одного мы даже подбили, и он куда-то скрылся.

На маршруте «Мессершмитты» долго клевали нас сзади, но ничего сделать не смогли. Небольшими отворотами, применяя своеобразные воздушные ножницы, знакомые еще по Халхин-Голу, мы отбили все атаки. Оказывается, при умении можно удачно вести оборонительные воздушные бои и на наших стареньких И-16 против таких современных «метеоров», как Ме-109.

В бою не до самоанализа. Что главное, что второстепенное в действиях, порой не уловишь. На земле же все раскладывается по полочкам. Теперь я отчетливо понял, что мой инстинктивный разворот для самозащиты не что иное, как растерянность, паника. Вместо того чтобы резким, но коротким рывком самолета увернуться от удара немцев, не нарушая строя (так сделали все), я ушел от товарищей.

Оступился. Какой позор! Почему так получилось? Неужели самосохранение взяло верх над сознанием? Да, выходит так. Когда что-нибудь неожиданно падает на тебя, инстинктивно загораживаешься от опасности рукой и отскакиваешь в сторону. Так поступил и я. Меня атаковали сзади, и я отскочил от огня... А почему, собственно, развернулся на сто восемьдесят градусов навстречу врагу, а не просто уклонился в сторону, как сделали другие? Ведь мой маневр был сложнее и опаснее, чем товарищей. Получается, я сам бросился в наступление, пошел в лобовую атаку.

В воздушном бою при нападении сзади маневр — единственный способ самозащиты. Формы же маневра разнообразны и применяются с учетом обстановки. На Халхин-Голе мы в таких случаях подставляли широкие носы своих самолетов и шли в лобовую. Значит, сегодня я по привычке поступил так же, хотя условия борьбы диктовали другой маневр. Я действовал, как и в Монголии, хотя тактика кое в чем изменилась. Изменилась и организация. Раньше звено состояло из трех самолетов, теперь из четырех. Наименьшая тактическая единица — пара, раньше было звено — тройка.

Какие бы ни возникали в отяжелевшей голове доводы, какие бы ни находил себе оправдания, а объяснения с капитаном Купиным не избежать. Да и с товарищами тоже. Особенно досадно, что неприятность получилась при первом же боевом знакомстве. А первое впечатление о человеке надолго сохраняется в памяти, и не так-то просто его изменить. А надо. Мужество — не природный дар. Кто хочет его приобрести, тому надо наступать на горло самолюбию. А как это тяжело!

Понуро побрел на доклад. Проклятое шасси! Перед глазами снова возник громадный кулак Купина. Зря полетел. Нужно было бы возвратиться. Для этого имел законное право.

Дмитрий Иванович, к моему удивлению, сам шел навстречу.

— Ловко ты принял на себя «мессеров» и отвлек от нас! —сказал он с улыбкой. — За это время мы ушли с территории противника и перестроились из «круга». Поздравляю с третьим боевым крещением! — Купин хотел пожать мне руку, но, заметив что-то неладное, спросил: — Уж не заболел ли?

Человеку, очевидно, свойственно скрывать свои слабости. И я, чтобы не выдать волнения и собраться с мыслями, решил схитрить:

— Без привычки в ушах заложило. Не понял — что вы сказали?

— Продуй! — громко посоветовал Дмитрий Иванович н показал, как это делается.

По-разному можно оценивать отдельные моменты воздушного боя. Со стороны мои действия и были таковыми, как о них отозвался Дмитрий Иванович, но я-то знал, что все получилось случайно, помимо моего желания. Ладно уж, не стоит разочаровывать других, достаточно и того, что сам себя осудил. Впереди еще много боев, и более трудных, чем этот. А мне сейчас нужно доверие товарищей. Без него нельзя успешно воевать.

— А видел сбитого «месса»? Он врезался в землю, — перебивая мой доклад, спросил Купин.

— Ну-у, — вырвалось у меня. «Как же я проглядел?»

— А знаешь, Лазарева пощипал «мессер»! Пойдем посмотрим. Могло бы кончиться и хуже, если бы я опоздал хоть на секунду, — продолжал Дмитрий Иванович.

Только теперь стало ясно, почему в бою я некоторое время не видел Купина, и уже хотел было пояснить, как случилось, что оторвался от него, но он опередил:

— Ты раньше меня заметил атаку по «илам» четверки «мессершмиттов». И правильно сделал, что пошел на них. Ведь я в этот момент выручал Лазарева.

Лазарев, размахивая руками, увлеченно рассказывал собравшимся на стоянке техникам о вылете. Заметив Купина, он быстро направился к нему и с радостной возбужденностью лихо доложил:

— Товарищ капитан, старший сержант Лазарев боевое задание выполнил. После воздушного боя привез четыре пробоины.

— Наверно, увлекся боем и не заметил «месса»? — спросил Купин, рассматривая пулевые дырки в правом крыле самолета.

— Никак нет, товарищ капитан, я его видел, но думал— под таким большим углом не попадет.

— Нельзя так рисковать.

— Когда ни умирать, а день все равно терять, — разудало ответил летчик, словно ему в этом вылете ничто не угрожало, а пробоины в его самолете — отметки за доблесть.

Завтрак кажется необыкновенно вкусным. Давно я уже не ел с таким аппетитом. Летчики, с которыми летал, вдруг стали для меня самыми близкими товарищами, словно знаю их давным-давно. Бой не только сближает, но и роднит людей. Сырая, заплесневелая землянка сейчас выглядела уютной, чуть ли не домашней, желанной комнатой. Не зря так любовно, даже трогательно, вспоминается нам фронтовая жизнь.

От печки, сделанной из железной бочки, в землянке жарко. Бодро потрескивают сухие дрова. Мы сидим за двумя маленькими, из некрашеных досок столиками и ведем оживленный разговор. На первый взгляд может показаться, что тут находятся только обстрелянные, опытные бойцы, уже давно знающие друг друга. Однако, если присмотреться пристальнее, быстро увидишь, что это далеко не так. Ветераны полка все же выделяются. Они разговаривают между собой без деланной позы, спокойно, понимают друг друга с полуслова. Даже в движениях, по-деловому, будничных, собранных, угадывается внутренняя сила, так свойственная закаленным в боях людям.

А вот трое молодых. Они еще по-настоящему не вросли в боевую жизнь и даже не сформировались как летчики. Среди них выделяется Сергей Лазарев.

На его колени из печки выскочил красный уголек. Сергей ловко его подхватил и с нарочитой серьезностью пояснил:

— Как «мессершмитт», атакует. Тебе место в аду. — И, кинув «агрессора» в печку, стал рассказывать о своем последнем воздушном бое, в котором пытался отправить вражеский истребитель на тот свет..

Ветераны полка слушали его внимательно, и по всему было видно, что Лазареву это приятно.

Сергей, видимо, считал, что сделанные им первые боевые вылеты уже дали ему право держать себя на равных с более обстрелянными товарищами. Он старался вести себя непринужденно, подчеркнуто самостоятельно, подражая бывалым людям. Что поделаешь, в девятнадцать лет многим хочется казаться зрелыми. Сергей после первого рассказа о бое тут же начал второй, акцентируя внимание на смешных сторонах, как это иногда делают опытные летчики. Но Купив, как бы между прочим, заметил:

— У связистов есть правило — поработал на передачу, переходи на прием.

Сергей понял намек, тут же оборвал свой рассказ и басовито заворчал на официантку:

— Где это вы такого столетнего кабана откопали? Как подошва, нож не берет. И даже несоленый.

Серьезное лицо официантки Маши вспыхнуло. Она резко заметила:

— Вам, я смотрю, соль — не соль, мясо — не мясо! Все едят, а вы куражитесь, как балованный ребенок.

— Да у него нож тупой! — сострил Мелашенко под общий смех.

Лазарев пытался защищаться, неуважительно назвал кого-то из хозяйственников «обтекателями», по его никто не поддержал.

А вот и третья группа летчиков. Это люди не из молодых, они когда-то уже повоевали, послужили порядочное время в строевых частях, но только что прибыли на фронт. Они внимательно, изучающе ко всем прислушиваются, сами же в разговор вступать не спешат. Главное сейчас для них — все понять, оценить и цепко врасти в новую жизнь.

Кроме этих, как бы внутренних различий летчики делились на две категории по форме одежды. В кожаных регланах —- довоенной выучки, в комбинезонах — молодые, ставшие летчиками только перед войной или совсем недавно.

Завтрак прошел быстро. У летчиков-истребителей вырабатывается привычка все делать быстро, в темпе, напористо. Маша, ранее работавшая в полку бомбардировщиков, сразу отметила:

— Вы как пожарники. Куда только спешите?

— Ясно, Маша, — отозвался Купин. — Хочешь сказать, не как у бомбардировщиков. Ничего, скоро и к нам привыкнешь, у нас вон какие орлы!

— Что там бомбер1 — желая обратить на себя внимание, снова начал Лазарев. — У-у, везу, везу-у!.. То ли дело «ястребок»: пролетит — аж маникюр с пальчиков отскочит!

Сергей петушком вертелся около Маши, проявляя к ней повышенное внимание. Она метнула было неодобрительный взгляд на парня, но, видимо сделав скидку на его молодость, снисходительно улыбнулась:

— Ладно, ястребок, помоги мне лучше посуду в ящик уложить.

Помощников нашлось много. И в этом незначительном на первый взгляд факте чувствовалась милая идиллия жизни, так приятно скрашивающая однообразный, суровый фронтовой быт.

— Что, понравилась? — подтолкнул меня вдруг Дмитрий Иванович. Очевидно, задумавшись, я, сам того не замечая, глядел на Машу. — Ладно, еще насмотришься. Пойдем поговорим лучше о делах.

Купин приказал мне пока принять командование подразделением. В полку по штату должны быть две эскадрильи и двадцать самолетов. В наличии же — шесть машин и десять летчиков. Поэтому вся боевая работа велась не поэскадрильно, а полком. Фактически капитан Купин сейчас был и командиром полка, и командиром эскадрильи, и командиром звена одновременно.

— А кем же командовать? — спросил я, зная, что техническим составом, как это всегда бывает па войне, руководят инженер полка и старшие техники. — В эскадрилье же летчики только Лазарев, Мелашенко да я.

— Для порядка должен быть командир. По штату положено, понимаешь? Но ты не волнуйся. Скоро прибудет из Азии командир полка с летчиками. Он там в школе отбирает лучших инструкторов. Полк снова будет полноценным, и, наверно, получим новые самолеты.

Наш разговор прервал Лазарев.

— Товарищ капитан, — обратился он к Купину, — техник залатал мой самолет. Разрешите опробовать его в воздухе?

Музыканта оценивают по игре, а летчика — по пилотажу. Я внимательно следил за Лазаревым. Взлетел он и сел хорошо, пилотировал смело, но неважно. Купин, наблюдая воздушную акробатику летчика, не произнес ни единого слова и только, когда тот сел, заметил:

— Стал лучше летать. — И пояснил: — Шесть месяцев учился в Краснодарской школе пилотов, потом шесть месяцев болтался в запасном полку. На боевом самолете налетал всего восемь часов. И сразу в бой. Бой мы провели удачно, разбили большую группу «юнкерсов». Сбили пять самолетов. Нашу потасовку видел командующий наземной армией. Он наградил всех орденами Красного Знамени. За компанию орден получил и Лазарев.

Война всех пугает своей жестокой беспощадностью, но мало кого из нас подавляет морально. Наоборот, многие молодые люди в первых боях бывают бесстрашными. В пылу сражения не чувствуют опасности. Видимо, и Лазарев близок к таким. И как только он уцелел? Но подобные вопросы в авиации не принято задавать.

— Повезло парню, — отозвался я.

— Очень уж смел. До крайности смел. Правильно в песне поется: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет».

Ну ничего, — заключил Купип, — теперь здесь бои стихли. Время есть, потренируемся в пилотаже, и будет прекрасным солдатом, солдатом неба. А теперь сходи и разбери с ним этот полет. Ведь теперь ты его командир. И еще вот что. Насчет младшего лейтенанта Архипа Мелашенко... — И Купин поведал мне печальную историю.

Мелашенко начал воевать, как и большинство молодых летчиков, бесстрашно и увлеченно, мечтая о подвиге и славе. В начале боевого пути был сбит. Раненный, помятый, но радостный, пришел он в полк. С открытой душой рассказал, как все произошло. Командир был расстроен неудачным боем, и летчик попал ему под горячую руку. Чувствительный по натуре, впечатлительный и, стало быть, легко ранимый, Мелашенко оробел и растерялся.

«Смотреть нужно в оба и соображать, а то сам чуть не погиб и машину загубил!»— «Но я же ведь этого не хотел, старался как лучше». — «Молчать!» Вскипевший командир для острастки припугнул летчика за трусость военным трибуналом. Может быть, начальник сам и не заметил, не подумал о том, какой нанес удар человеку, может быть, об этом вскоре и забыл, но у Архипа слово «трусость», как заразная бацилла, засело внутри, ржавчиной разъедая душу.

После этого случая Мелашенко замкнулся, ушел в себя, не стал ни с кем делиться ни радостями, ни печалями своими. Это еще усугубилось тем, что он стал бояться начальства.

Требовательность без доверия порождает страх, а страх как заразная болезнь, которая не только физически терзает человека, но и подрывает его волю, нервы и веру в себя. Архипу требовались передышка от боев, отдых и успокоение, но всех крутил водоворот войны, и не каждый мог заметить его душевные тревоги. Многие его нервозность объясняли просто страхом. А лучшее лекарство против страха — бой. «В упор гляди на страх — не смигни, смигнешь— пропадешь!» —таков был наш девиз.

И действительно, в воздухе Архип преображался, воевал смело...

— Видел, как он волновался перед вылетом? — спросил Купит

— Видел. Но я этому не придал значения: перед вылетом все волнуются.

— А он — особо. Имей это в виду.

После рассказа Купина о Мелашенко я пошел к Лазареву. Его самолет стоял под коренастой рябиной. Пригнув ветку, он сорвал две кисти рябины, одну дал мне:

— Вкуснотища! Раньше у нас в деревне Григорево, это Владимирской области, рябину запасали на зиму. Семья была большая. Четверо детей. Я старший. Мне мать с отцом всегда поручали заготовку грибов и ягод. Бывало, мы, три пацана, заберемся на рябину и рвем. Кисти большие. Сестренка Катя внизу укладывает. Все мы любили с морожеными ягодами чай пить. Они сходили и за конфеты, и за сахар.

— А моя мама с рябиной пекла великолепные пироги.

— И ты тоже из деревни? — удивился Сергей.

— Да. Горьковской области, соседи с тобой. Мама и теперь там живет, в Городецком районе, деревня Прокофьеве.

— А мы в тридцать пятом переехали в Иваново. Отец работает бухгалтером.

День выдался по-осеннему теплый и солнечный. Мы ели рябину и, разговаривая, медленно шли к командному Пункту. Молодые летчики, приехавшие из Казахстана, сидели на насыпи землянки и слушали штурмана полка Андрея Петрунина, рассказывающего об особенностях самолетовождения на фронте. Все в новых зимних комбинезонах, в новых из собачьего меха унтах и новых шлемофонах — они казались новобранцами. Но по лицам их, как бы спрессованным гулом моторов и закопченным южным солнцем, сразу определяли, что это люди бывалые. Они учили курсантов в две смены и в день делали по сорок — пятьдесят полетов. Да, таким под силу были любые тяготы войны.

Особое внимание привлекали трое: Иван Моря, Николай Тимонов и Александр Выборное. Они сидели рядом. Полный, добродушный Моря возле щупленького Тимонова и юркого, с задорными глазами Выборнова казался великаном. Обычно такие полные люди спокойны, степенны, по Моря был непоседа. И сейчас, хотя его глаза неподвижно смотрели на штурмана полка, весь он был в движении, словно примерялся, какое лучше занять положение. Вот сел калачиком, круто поджал под себя ноги. Через минуту локти поставил на колени, а голову положил на кисти рук. Весь — внимание. Но вот незаметно ноги его распрямились, руки скрестились на груди, и только голова осталась в том же положении.

Тимонов сидел неподвижно, точно изваяние, плотно сжав губы.

Саша Выборнов из Каширы. Он, пожалуй, имел самый большой налет. Летал великолепно, смело. Купив посоветовал мне взять его ведомым. Я внимательно смотрел на Выборнова. Как и все, он жадно глотал каждое слово штурмана полка.

Купин вышел из землянки и позвал нас с Лазаревым к себе. Предстоял снова полет.

Полк переживал как бы второе свое рождение. Ветеранов части осталось только трое. Остальные летчики — пополнение, новички. Среди них не было ни одного старше двадцати двух лет.

В нашу эскадрилью пришло семь инструкторов и Гриша Тютюнов только что после окончания военного училища летчиков. Нам наскребли десять старых «ишачков» и приказали перелететь под Торопец: Калининский фронт готовился к Великолукской операции. Остальные ждали получения новых машин.

С нового аэродрома у села Колпачки мы охраняли тылы фронта. Авиация противника действовала по тылам, как правило, ночью. Мы же ночью не летали, поэтому наша работа в основном сводилась к дневному дежурству на аэродроме.

В этот день мы закончили дежурство, сели на машину и собрались было ехать на ужин. Уже стемнело. Наше внимание привлек завывающий, неровный гул моторов. Нарастая, он усиливался и вот уже послышался над нами. Черными тенями в густой синеве неба проплыли два больших самолета. По захлебывающемуся, натужному звуку поняли: это вражеские бомбардировщики. Хотя аэродром и ничем сверху не отличался от обыкновенной лесной поляны, каждый настороженно ждал посвистывания бомб уж очень точно гитлеровцы прошли над летным полем.

— Кажется, на Москву, — тревожно вырвалось у кого-то.

— Они теперь на Москву не летают. Должно быть, наши, возвращается какая-нибудь пара запоздавших разведчиков.

— А может, с ржевского выступа летят?

Над Торопцом торопливо заухали зенитки. В небе вспыхнул ослепительно яркий фонарь, похожий на большую электрическую лампочку с абажуром. С бомбардировщика сбросили осветительную авиационную бомбу. Подвешенная на парашюте, силой более ста тысяч свечей, она разорвала ночь, обозначив объект для бомбометания.

Грохот зенитных орудий и жужжание моторов сливались со взрывами, всколыхнувшими ночную землю. Началась бомбежка Торопца.

Четвертый, пятый... Самолеты проплывали над аэродромом. До боли обидно и досадно было глядеть, как безнаказанно действует враг. А ведь до войны у нас было немало истребителей-ночников. Теперь они только в ПВО, на тыловых объектах страны. А разве на фронте нельзя летать ночью?

— Слетай! Ты до войны ночником был, — скорее шутя, чем серьезно, предложил мне Андрей Петрунин.

— А что толку? Ночь темная, прожекторов нет...

— Полетим наудачу! — подхватил младший лейтенант Мелашенко. — Я тоже когда-то летал ночью.

И мы полетели.

Снегу еще не было, и земля, как только я оказался в воздухе, растворилась во тьме. Ярким заревом пожаров и вспышками разрывов обозначился Торопец — единственный световой ориентир в ночи. Через пять минут я был над городом. Внизу бушевал пожар, метались языки пламени. На станции стояли железнодорожные эшелоны. Среди вагонов то и дело взметались к небу огненные султаны. Пламя освещало разбитый город. Один длинный эшелон, оказавшийся, видно, в тупике, был еще целехонышм. Рядом, словно скирды хлеба, лежало какое-то имущество. Невдалеке виднелись баки горючего.

Понимая, какую важную и удобную цель сейчас все это представляет для противника, я лихорадочно ищу вражеские самолеты. Лезу вверх, рассчитывая, что оттуда, на фоне света, может, замечу врага. Вокруг меня, точно искры от бенгальских огней, сверкают разрывы зенитных снарядов. Бьют наши артиллеристы, и как жаль, что с ними нет никакой связи и взаимодействия! С тревогой думаю: «Чем черт не шутит — могут и свои сбить». Разворачиваюсь назад. Что-то черное промелькнуло над самой головой. Меня встряхнуло. Это мог быть только самолет. Не Мелашенко ли? В спешке так и не договорились, на какой высоте будем летать. А может, фашист? Эх, хотя бы пару прожекторов! Показали бы цель! Резко кручу самолет за промелькнувшей тенью. Смотрю вниз. В тупике уже горит эшелон. Значит, надо мной проскочил бомбардировщик. Надо искать его. В районе станции легло еще несколько серий бомб, а я безрезультатно мечусь над полыхающим городом, рискуя каждую минуту быть сбитым своими же зенитчиками или столкнуться с истребителем. Вдруг меня накрыло чем-то темным, большим, мягким.
Не пойму, что произошло. Двигаю ручкой, ножными педалями — все как будто исправно. Вглядываюсь в приборы — стрелки страшно лихорадит. Уж не в бреду ли я? И снова вспыхнул свет. Все ясно! Стремясь забраться выше, чтобы на световом экране обнаружить врага, я вскочил в густую облачность и теперь неожиданно вывалился из нее. Чего испугался? Облаков. Да, не зря говорят: «Ночью все кошки серы».

Вновь набрал высоту. Внизу на фоне пожаров хорошо просматривалось воздушное пространство. Вокруг было пусто. Зенитки уже не стреляли: очевидно, в Торопец сообщили, что над городом летают наши истребители. Разрывов на земле не видно. Значит, отбомбились.

Подо мной мчится силуэт самолета. Кидаюсь на него. Теперь хорошо заметен наш И-16. Архип Мелашенко, очевидно, так же носится над городом, как и я, отыскивая бомбардировщики. Я пролетал еще минут пять и, никого не встретив, взял курс на свой аэродром.

Перед вылетом Петрунин обещал обеспечить посадку прожектором, но пока ничего не видно, вокруг сплошной мрак. Закралось сомнение. Здесь, в лесном районе, посадка без подсвета исключена, и может быть, придется прыгать с парашютом. Заныло в спине. Хотя поврежденный на Халхин-Голе позвоночник теперь беспокоит меня редко, но предупреждение врача о том, что прыгать нельзя, постоянно сверлило мозг. Темная ночь кажется какой-то бездонной, могильной и очень уж черной.

Прошло тридцать пять минут полета. В воздухе можно находиться еще не больше десяти — пятнадцати минут. Если не будет прожекторов, нужно твердо решить: прыгать или любой ценой сесть. Всматриваюсь по курсу. Там какой-то просвет. Подлетаю ближе. Аэродром освещен, и в расстилающемся по земле сине-матовом луче прожектора виден садящийся самолет. Боль в спине сразу утихла. Я сел.

Боевое дежурство мы совмещали с учебой, чтобы не разучиться пилотировать. Учебные полеты еще необходимы и потому, что у молодежи профессиональные навыки были в общем-то одинаковые. Не чувствовалось того мастерства, по которому сразу узнается характер летчика, его собственный почерк. К тому же в школах не отрабатывались такие элементы пилотирования, как стремительные перевороты из любого положения, длительное пикирование и штопорение, пилотаж на низкой высоте и другие приемы, требующие от летчика воли, точного расчета всех своих движений, сопровождающихся большими перегрузками. Словом, нашу молодежь надо было еще доучивать.

Зима вступила в свои права. Мороз подрумянил лица. Авиаторы толпились у КП — землянки, наблюдая за пилотированием летчиков в зонах.

Зафыркал, затрещал мотор. Через несколько секунд он уже выл сухим металлическим голосом и, взяв самую высокую ноту, вдруг оборвался. Потом снова по нарастающей пронесся протяжный гул, и из леса, упруго подпрыгивая, выскочил И-16. Не пробежав и четверти аэродрома, с тем легким и стремительным изяществом, какое доступно только маленьким, вертким птицам, истребитель взмыл вверх. Один круг над аэродромом -- и он уже на высоте три тысячи метров. Сделав по виражу вправо и влево, летчик убавил обороты мотора и погасил скорость. Теперь, казалось, машина не летела, а висела в воздухе. Потом, крутясь вокруг своей продольной оси, начала штопорить. Сделав четыре витка, самолет замер и пошел в пикирование. Затем легко взмыл вверх, сделав петлю, и тут же без передышки — иммельман, переворот, горку градусов под восемьдесят, поворот через крыло и — пошел на посадку.

В воздушном рисунке пилота чувствовалось мастерство — тонкость, стремительность и красота. Нельзя было не залюбоваться! Но какой же еще длинный путь лежит перед Выборновым, чтобы стать настоящим истребителем! Нужно научиться весь этот комплекс выполнять у самой земли, тогда можно считать — пилотаж освоен. Останется еще самое сложное — овладеть стрельбой по конусу!

За Выборновым сдал зачет Николай Тимонов. Потом в воздух пошел летчик Саша Гусь. Взлетел, как всегда, хорошо. Задание такое же, как и у всех. Только попросил разрешения штопор выполнить не в начале пилотажа, а после. Дело в том, что никто из молодых никогда не делал на И-16 больше двух витков штопора и мало кто знал, что с третьего витка характер вращения самолета резко менялся: машина круче, почти вертикально опускала нос к земле, вертелась значительно быстрее, возникали неприятно шипящие звуки от крыльев, рассекающих воздух. Земля от бешеного круговорота, казалось, сама крутилась, как диск. Глаза затушевывала искрящаяся пелена. Терялось представление о пространстве и времени — сказывался эффект вращения. Летчику нужны очень зоркий глаз и твёрдые мышцы, чтобы уметь при этом точно определить свое положение и безошибочно вывести самолет в нужное направление. В бою бывает всякое, и летчика надо готовить ко всему.

Штопор когда-то считался неуправляемым, и, если самолет попадал в него, казалось, что спасения нет. Люди гибли. Советские летчики, а потом и ученые доказали, что штопор, как и все фигуры, выполняемые самолетом, подчиняется законам аэродинамики и может быть безопасным. Наши заводы стали выпускать истребители с полной гарантией управления. И все равно некоторые летчики побаивались этой фигуры.

Саша Гусь к штопору относился с недоверием и выполнял всегда с неохотой. «Это какой-то бешепый пес, — говорил он о штопоре, — лучше с ним не связываться. Но раз надо так надо».

Кто-то предложил ему не штопорить.

— А что я, хуже других? — возразил он.

Сейчас все фигуры у него получались отлично. Просто эталонно. И вот мотор затих. Летчик убрал газ — и самолет, находясь в горизонтальном положении, стал терять скорость. Гусь, как и положено, чуть поднимая нос машины, готовится к штопору. Повисев-повисев, И-16 мгновенно, будто споткнувшись, судорожно клюнул вправо и начал штопорить. Первый виток сделан нехотя, второй — с каким-то подергиванием, и, все больше опуская нос, истребитель стал увеличивать скорость вращения. На третьем витке, словно войдя во вкус, заторопился, и, уже делая четвертый, машина устойчиво, равномерно, но очень быстро замелькала в небе, отвесно ввинчиваясь вниз. Летчик, дав рули на вывод, остановил ее. И-16, вырвавшись из подчинения, с какой-то отчаянной злостью метнулся в другую сторону.

— Вот... — кто-то сочно выругался. — Не удержал! Ну!!

Самолет словно взбесился и, сделав один виток влево, снова норовисто закрутился вправо, опасно теряя высоту. Было ясно, летчик беспорядочно, растерянно двигает ногами, мешая машине выйти, из штопора. А ведь она, стоит только бросить управление, сама войдет в нормальное положение. Но Гусь все так же невпопад шуровал рулями. Что с ним? Может, управление заело?. Дело может кончиться катастрофой. Хотелось помочь, и я поневоле издавал разные восклицания. Не верилось, что гибель неизбежна.

Ведь есть возможность ее предотвратить, если только летчик сейчас же, без промедления, начнет правильно действовать.

— Да что же он?! — У многих, вырывается душераздирающий стон.

— Есть!

Самолет прекратил вращение. Точно разгоряченный и до крайности перепуганный конь, он трепещет, готовый с сатанинским бешенством опять рвануться куда-нибудь. Летчик, боясь этого, хочет покорить его и резко отдает от себя ручку. И-16 послушно идет вниз. А высота? Высоты нет. Гусь, очевидно увидев близко землю, хватанул ручку на себя. Машина дернулась и чуть приподняла нос. Но земля помешала...

Штопор не прощает ошибок.

Эскадрилья летала на прикрытие участка железной дороги Андреаполь — Торопец — Великие Луки и командного пункта фронта. За это время только один летчик, Гриша Тютюнов, задержался с вводом в строй. Правда, пилотировал он уже увереннее, но порой еще испытывал какую-то растерянность в учебных боях и при самолетовождении. Вот почему его редко посылали на боевые задания. Тютюнов пожаловался командиру полка: зажимают, мол.

Для расследования жалобы в эскадрилью прибыл капитан Василий Иванович Рогачев, недавно назначенный начальником воздушно-стрелковой службы полка. Наконец-то истребительная авиация получила штатного работника, который будет заниматься изучением и обобщением опыта воздушных боев.

Василий Иванович, небольшого роста, смуглый, со спокойными и добрыми чертами лица, сразу всем понравился. Он недавно кончил курсы по новой специальности, участвовал в войне с первых дней, хорошо разбирался в тактике авиации. Тютюновым он заинтересовался в первую очередь как воздушным бойцом.

— Я встречал таких людей. Бывает, и летает неплохо, а как бой — словно невменяемый, — выслушав мнение о Григории, заметил Рогачев. — Кое-кто поведение таких летчиков объясняет тем, что у них слабы нервы. А для укрепления нервов летчика, мол, надо почаще посылать в бой: побывает два-три раза в хороших переплетах — вылечится.

Но поверьте: из таких редко получаются хорошие истребители.

Сам Гриша заявил Рогачеву: «Самолет я освоил, теперь могу идти на любое задание. Неудобно перед товарищами... Сколько же можно? Так и война кончится».

Капитан Рогачев, разобравшись, посоветовал мне слетать с Тютюновым и дать окончательное заключение. Установили такое задание: Григорий летит по маршруту, а я за контролирующего сзади. Возвращаясь, над своим аэродромом проводим учебный бой.

По карте, где прочерчен предстоящий маршрут со всеми расчетами, Гриша обстоятельно доложил мне, как будет выполнять полет.

— А как будете действовать, если на середине маршрута нас атакуют истребители противника?

— Как?

— Допустим, нападет пара или звено «сто девятых»? Тютюнов подумал-подумал и твердо ответил:

— Драться.

— А потом?

— Домой.

— С каким курсом?

Летчик прикинул в уме и точно ответил.

Однако вылет из-за неисправности оружия на моей машине на несколько минут задержался. В эскадрильях пока еще на всех самолетах стояли пулеметы «шкас», уже снимавшиеся с вооружения. И только у меня на машине недавно техники сами установили под мотором новый крупнокалиберный пулемет. Это значительно увеличило огневую силу истребителя.

Утром при опробовании пулемет отказал. Мастер по вооружению Тося Кирсанова сняла его. И тут же, разостлав брезент около самолета, прямо на снегу, разобрала на части, чтобы устранить неисправность.

— Через десять минут будет готов, — заверила оружей-ница.

Ожидая, я поинтересовался, какой же был дефект.

— Утыкание патрона! — И она показала смятый пат-дюн.

Девушка при двадцатиградусном морозе скинула варежки. Маленькие, чуть пухленькие руки ее покраснели. На них заметны были темные нити кровеносных сосудов, ссадины и ушибы. Видно, нелегко ей далась профессия мастера. Теперь она с удивительной сноровкой очищала от пороховой гари и старой смазки тяжелые стальные части пулемета, поседевшие от холода. Девичьи руки сейчас готовят оружие к бою почти во всех полках пашей авиации. И готовят хорошо! А сколько девушек работает связистками! Женщины воюют наравне с мужчинами. Глядя на Тосю, хотелось сказать ей что-то приятное.

— Не мешало бы надеть варежки, а то, наверное, пальчики окоченели, — посочувствовал я.

— Ой, что вы! Ни чуточки! — задорно ответила Тося. — Я сибирячка, привычная. У нас там не такие еще холода бывают...

Поставив пулемет, девушка звонким голосом сказала:

— Теперь будет работать как часы! — И, мило улыбаясь, пожелала: — Вот хорошо, если бы в этом вылете опробовали. Завалите какого-нибудь фрица!

Полетели. Погода безоблачная. В утреннем морозном воздухе видимость прекрасная.

Второй отрезок треугольного маршрута подходил близко к линии фронта. Как и «проигрывали» на земле, здесь действительно встретилась пара Ме-109. Короткая схватка! Один «мессершмитт», очевидно подбитый, выходит из боя. Создается удобный момент его прикончить. Погнался за ним, напарник — за вторым. Опасаясь потерять Гришу из виду, оставляю преследование и спешу к своему напарнику. Он улетел от меня уже на порядочное расстояние и оказался за линией фронта. Мои призывные . помахивания крыльями — «Возвратись!» — ни к чему не привели. Тютюнов летел на полной скорости, и я, как ни старался, сблизиться не мог. Чудак, разве можно, не имея преимущества в высоте, догнать Ме-109? Упрямо, не обращая ни на что внимания, словно конь, закусивший удила, он на полной скорости мчался в глубь расположения вражеских войск.

Немецкий истребитель уже скрылся. Стало ясно, что дальше лететь опасно: появись какая-нибудь шальная пара «мессеров» — неизбежен бой. Тогда даже при благополучном исходе не хватит горючего для возвращения к себе.

Гриша, прижимаясь к земле, мчался все дальше. Что это значит? Тут пахнет уже не задором молодости. Заблудился? Меня не видит. Бросить и идти домой? Ни в коем случае! А гнаться дальше уже опасно. Попробовал предупредить огнем? Далеко. Не заметит пламя трассы. Все же решил дать несколько очередей. Самолет Григория почему-то быстро вырастал передо мной. Сблизившись, я помахал ему крыльями и круто, с набором высоты, стал разворачиваться назад, рассчитывая увлечь за собой азартного воздушного бойца.

Мой самолет оказался метров на пятьсот выше. И вдруг я отчетливо увидел вражеский аэродром. По нему рулил Ме-109. Очевидно, он только что приземлился. И не это меня удивило. Ошеломило другое: Гриша выпустил шасси, спокойно пошел на посадку. Всякая, скидка па неопытность напарника сразу исчезла. Сердце тревожно заныло. В эти секунды я по-своему объяснил, почему Тютюнов задержался с вводом в строй. Он гнался за «мессершмиттом» для того, чтобы найти немецкий аэродром и сдаться в плен. Как же иначе объяснить его действия?

Сбить! Немедленно сбить!

А допустят ли немцы? Ведь я над фашистским аэродромом. Быстрее!

Несколько секунд — и я в хвосте И-16. Тщательно прицеливаюсь. Самолет точно в перекрестии. Пальцы на общей гашетке пулеметов. В этот миг приходят на память слова оружейницы Тоси: «Завалите какого-нибудь фрица». Но ведь передо мной свой. Парень с робким, застенчивым лицом. Сейчас пули крупнокалиберного пулемета пробьют бронеспинку — и нет больше человека. Рука дрогнула. Пули прошли выше самолета. Я выскочил вперед и последний раз помахал крыльями. Григорий убрал шасси и пристроился ко мне.

Когда отлетели от немецкого аэродрома, я почувствовал на подбородке кровь. Оказывается, в приступе гнева в нескольких местах прокусил губу. Гриша шел со мной крыло в крыло, точно с ним ничего и не приключилось. На лице — ни испуга, ни радости, ни разочарования. Все существо его выражало какую-то странную окаменелость. Как я был благодарен Тосе! Случайно сказанные слова спасли Гришу и, может быть, избавили меня от вечного угрызения совести.

Над своим аэродромом я предупредил ведомого, что пришли домой, и резко отвалил на посадку. Сначала я видел, что самолет шел за мной вслед. На земле же узнал, что Тютюнов и не пытался заходить на посадку, а куда-то улетел. Полчаса спустя пришло сообщение, что И-16 плюхнулся без горючего в десяти километрах от аэродрома.

Сам виновник странного происшествия рассказал, что после встречи с «мессершмиттом» пытался догнать меня. Летел за мной, по его словам, до самого нашего аэродрома. Я сел, -он тоже хотел приземлиться, но какой-то самолет, помахивая крыльями, приказал пристроиться. Гриша выполнил команду. Неизвестный И-16 завел ого куда-то и бросил. Через несколько минут заглох мотор, и ему пришлось садиться. Так закончился последний зачетный полет по «вводу в строй» летчиков эскадрильи.

Долго разбирали потом этот случай и в конце концов пришли к выводу, что в таком странном поведении Тютюнова лучше всего могут разобраться врачи.

Март вступил в свои права. Ярко светило полуденное солнце. Заканчивалось зимнее наступление Красной Армии. На нашем фронте после освобождения Ржева и Вязьмы бои затихли. И вот совсем неожиданно на новом истребителе к нам прилетел командир полка майор Василяка. Мы окружили его Як-7Б. Как только он вылез из самолета, не поздоровавшись, на ходу спросил:

— Знаете, зачем я прибыл?

Командир полка прилетал уже не впервые. С нами он держался строго. На этот раз его маленькие глазки под крутыми бровями почему-то весело блестели. Майор был излишне подвижен, что никак не вязалось с его грузноватой комплекцией.

— Нет, — чувствуя, что командир привез хорошие вести, в тон ему ответили многие.

— А ты, капитан? — Уловив недоумение на моем лице, пояснил: — Хватит, походил в звании старшего политрука, будешь капитаном. Приказ пришел. И есть приказ, — Владимир Степанович обвел всех радостным взглядом, — полку получить новые самолеты. Вот такие. — И он показал на свою машину. — Теперь у нас будет не двадцать истребителей, а тридцать два. А сейчас готовьтесь к перебазированию поближе к Москве.

На всех фронтах, словно перед бурей, стояло затишье. Обе стороны готовились к новым битвам. Наш полк, получив новые истребители, переучился на них и из Подмосковья перекочевал в небольшой городок Воронежской области. Там мы приступили к стрельбам по воздушной мишени — конусу.

Никогда так ярко не светит солнце, как в июне. Погода устойчивая, ясная. Изредка зарядом хлынет теплый дождь, и снова солнце. Для авиации июнь — раздолье.

Стрельба по конусу — вершина летного мастерства. Ведь в конце концов вся учебная подготовка истребителя сводится к тому, чтобы уметь с любого положения без промаха поразить вражеский самолет. Поэтому каждый был, как никогда, сосредоточен, а молодые летчики и встревожены. Все они по разу отстрелялись — и никто не вынолнил упражнения. Они хорошо летали, а вот воздушной стрельбой никогда по-настоящему не занимались. Только здесь, в воронежских степях, впервые им довелось учиться этому сложному искусству. Они опасались не закончить программу. Ведь скоро должно кончиться фронтовое затишье.

...Высоко задрав головы, все нетерпеливо смотрели в небо. Там, за самолетом-буксировщиком, слегка колеблясь, продуваемый скоростным напором воздуха, плыл белый конус, который часто называли за его вид «колбасой».

— Дрожишь? Уж не промазал ли снова? — спросил лейтенанта Сачкова помощник командира по воздушному бою и стрельбе капитан Рогачев, показывая на конус, приближавшийся вслед за буксировщиком к аэродрому.

Миша натянуто улыбнулся:

— Должен -попасть: целился хорошо, по всем правилам науки. Штук пять, наверное, есть.

Когда буксировщик, проходя на низкой высоте, поравнялся с нами, раздались возгласы: «Бросай! Протянешь!»

Конус, словно испугавшись окриков, немного попятился и отцепился. Фала, свернувшись, полетела вниз, и конус медленно, по наклонной, стал опускаться. Коснувшись земли, он съежился и лег на траву. Упала «колбаса» метрах в пятидесяти, и летчики, обгоняя друг друга, бросились к ней.

Равнодушных, конечно, не было. Истребитель, не умеющий стрелять, в бою схож с солдатом, идущим в атаку без оружия: он только занимает место в строю, а поразить врага не может.

Летчики вытянули полотнище во всю пятиметровую длину и аккуратно расправили складки. Сачков и Выборное усердно ползали на коленях по суровому холсту, стараясь отыскать свои попадания.

— Есть! — радостно воскликнул Саня и, словно боясь, чтобы пробоина не исчезла, обеими руками окаймил дырку со следами краски от пули. А глаза с надеждой отыскивали еще, но тщетно. Отверстий больше не было.

Теперь очередь лететь Сергею Лазареву. Это будет его первая стрельба. Сейчас он внимательно следил за работой товарищей и, видя их результаты, с грустью заметил:

— Это боги неба, учителя, А что от меня можно ожидать?

Миша Сачков понуро отошел в сторону. Он, до сего дня считавший себя подготовленным летчиком, сейчас разочарованно махнул рукой:

— Не повезло!

Конечно, ему, опытному инструктору, было обидно. Он упорно старался, как сам говорил, «ликвидировать свою огневую немощь»; Но разве это просто? Дело требует длительного, упорного труда. А времени оставалось так мало!

Почему бы нам не попробовать испытанный способ — стрельбу прямо на поражение? С одной очереди. Тем более помощник командира полка по воздушному бою и стрельбе против этого не возражал.

Василий Иванович Рогачев о чем-то беседовал с командиром полка у командного столика. Обычно спокойный, уравновешенный, он, размахивая руками, горячо что-то доказывал Василяке.

— Не верит командир в успех твоего опыта, — ища поддержки, сказал мне Василий Иванович, когда я подошел к ним. Лицо его пылало от волнения. В черных глазах чувствовалось раздражение.

— Надо слетать. Факт любого неверящего убедит, — предложил я.

Василяка внимательно выслушал меня и спросил:

— А этот метод не опасен: ведь можно столкнуться с конусом?

— Нет, — заверил я его. — Наши летчики все хорошо пилотируют: они же инструкторы. А в этом методе главное — чувствовать самолет.

— Не думаю, чтобы из этого вышло что-нибудь путное, — неодобрительно отозвался Василяка. Он, как бы призывая в свидетели нашего разговора летчиков, которые окружили нас, обвел их взглядом и предупредил меня:— Смотри не опозорься.

Чтобы выполнить упражнение на «отлично», нужно было попасть в мишень тремя пулями.

— С десяток-то будет в конусе! — убежденно заявил я.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!

А вдруг не попаду? Это может не зависеть от меня — окажется сбитой пристрелка оружия. К тому же на «яках» я еще не стрелял вообще, да и перерыв в стрельбе по конусу у меня был года два. От таких мыслей меня бросило в жар. Но, скрыв свое волнение, я тихо направился к самолету. Когда сел в кабину, ко мне подошел Василяка и сказал, чтобы я стрелял над аэродромом.

— Пускай все видят. Может, кто и переймет. Только стреляй в эту сторону, — он махнул рукой в степь, — чтобы пули летели от города.

— Понятно, — как можно спокойнее подтвердил я, но сухость голоса выдала меня.

Василяка уловил мои терзания и дружелюбно посоветовал:

— Только не волнуйся. Если и промахнешься — невелика беда, еще разок слетаешь. — И уже тихо, чтобы слышал только я один, добавил:—Может, патронов зарядить побольше? Вместо сорока — сто? Стрельба-то показная.

— Нет! Не надо!

Удивительное влияние имеет на летчика звук мотора. Он, как любимая музыка или песня, отключает тебя от всей текущей земной жизни и властно увлекает в свой металлический мир. Оказавшись в воздухе, я испытывал такое ощущение, словно упругая воздушная струя сдула с меня все наносное, прилипшее ко мне на земле. Сказывается сила профессиональной привычки.

Конус буксировал Сачков. До меня уже по нему стреляли двое. Мне надо было торопиться: у самолета-буксировщика могло не хватить горючего. По правилам допускалось производить по конусу до четырех атак. Я решил сделать три: одну холостую, тренировочную, вторую — на поражение, а третью — в том случае, если останутся патроны.

Тренировочная атака удалась, «Як» оказался очень послушным при всех маневрах.

И вот боевой заход. Сачков приближается к окраине аэродрома. Догоняю его сбоку. Конус в этот момент оказался метров на пятьсот — шестьсот левее меня. Это как раз самое минимальное расстояние до «противника», с которого его огонь по мне будет безопасным, поэтому мне ближе лететь с ним на параллельных курсах нельзя. Дальше лететь тоже не в мою пользу: больше потребуется времени для сближения с «врагом», и он успеет лучше подготовиться к отражению моей атаки.

Я занял исходное положение для удара. Но я выжидаю, когда подойдет конус к окраине аэродрома. Атака должна быть над центром летного поля, чтобы видели все. Конус подходит. И я круто подворачиваюсь на него. Конус быстро приближается, растет в размерах. Нос истребителя направляю в голову мишени. Она близко — метрах- в ста. Дальше сближаться уже небезопасно: можно врезаться в Конус. И я резко, рывком отворачиваюсь от мишени. Инерция сближения погашена.

Снова мгновенный поворот в сторону «противника». Он на мушке. Рулями задерживаю этот момент и уточняю прицеливание. Очередь. Длинная очередь. Из конуса, как из мучного мешка, хлынула пыль. Не спуская глаз с «врага», прохожу под ним. Мне хорошо видно, как вместе с пылью от хвостовой части конуса летят лоскутья.

Ясно, мишень поражена. В нее попало много пуль, и она не выдержала, лопнула. Жаль, если теперь она вся разорвется в воздухе. Упражнение, конечно, будет считаться выполненным на «отлично». Однако было бы интересно узнать, сколько же попало пуль в конус.

Я с надеждой смотрю на него, как он поведет себя дальше. Сачков, очевидно заметив, что с конусом стряслось что-то неладное, сбавил скорость и тихо начал делать разворот на сброс. Миша летел очень осторожно. Он понимал: чем меньше держать скорость, тем сохраннее будет мишень.

В конусе с растрепанным хвостом летчики насчитали тридцать четыре попадания из сорока возможных. Удача! Большая удача! Значит, не пропали даром прежние учебные навыки.

— Тре-е-во-о-га! — словно труба горниста, раздался голос дежурного.

От такой побудки мы уже отвыкли. Однако этого сигнала ждали и к нему готовились. Накануне нам сообщили, что на Воронежском фронте противник уже вел бой крупными передовыми отрядами.

Землю плотно окутала густая предрассветная ночь. Тьма настолько сильная, что, идя на зов машин, приехавших за нами, мы невольно, прежде чем сделать шаг, ощупываем ногой землю.

Когда подъехали к аэродрому, в ночную тишину ворвалось сонливое почихивание запускаемого мотора. Спустя минуту ему отозвался второй, потом третий. Проснувшийся аэродром загудел, завыл металлическими голосами, бросая во мглу синие, красные, фиолетовые мазки огня. Иногда выхлопы из моторов освещали техников, снующих около машин.

Летчики молча разошлись по своим самолетам. Гул стих.

Все снова как будто уснуло. Но в этой тишине чувствовалась собранная затаившаяся сила.

Ночь медленно отступала, словно таяла в отблесках тревожно разгоравшейся зари. Все предвещало жаркий день. Солнце выползало из-за горизонта медленно и как-то тревожно.

— На построение! — раздалась команда. Люди собрались быстро. Начался митинг. Выступить от имени летчиков поручили самому молодому — Сергею Лазареву.

— Клянусь жизнью, — сказал он, — мы готовы гнать фашистов до самого Берлина!

Пятого июля гитлеровцы перешли в наступление под Курском, но все говорили об этом так, словно наступали мы, а не враг. Каждый глубоко верил — сила теперь на нашей стороне.

Под Курском враг хорошо окопался, спрятался за броней и железобетоном. Ему не терпелось взять реванш за Сталинград. Так зачем же нам крушить прочно организованную его оборону, если он сам собирается выползти из нее?

Пусть выползает на открытые курские поля, и мы, опираясь на целую систему оборонительных сооружений, достойно встретим его. Этим мы сохраним своп силы для дальнейшего наступления и добьемся победы меньшей кровью.

Враг наконец вылез из своих добротных укреплений и занял исходные рубежи для наступления. В этот момент по нему сразу ударила наша артиллерия и авиация. Противник не ожидал такого. Он понес большие потери. И в результате наших контрмер двинул войска в наступление на полтора-два часа позднее.

Новые истребители Яковлева стоят рядом с нами. Полк согласно введенным новым штатам вырос более чем в полтора раза. Старых самолетов нигде уже нет. Пожалуй, сейчас, на митинге перед боем, как никогда, понимаешь, что и ты персонально в ответе за Родину. От твоего успеха зависит и ее успех.

Рядовые летчики — ребята молодые, все комсомольцы и коммунисты. Им, бывшим сержантам-пилотам, недавно присвоено офицерское звание «младший лейтенант». (Сержантами летчики выпускались из военных училищ перед войной.)

Наша истребительная дивизия несколько дней прикрывала Степной фронт, находившийся в резерве Ставки. Его войска подтягивались к району боевых действий. Десятого июля полк сел на фронтовой аэродром Солнцево и вместе с дивизией вошел в состав 2-й воздушной армии Воронежского фронта.

Теперь до противника было не более тридцати километров. Слышалось непрерывное гудение фронта. Бушующие волны черно-серой копоти доплескивались до аэродрома.

Для прикрытия перегруппировки своих сил и обеспечения боевых действий враг подбросил свежие авиационные части. Воздушная обстановка оказалась сложной и напряженной. Сразу же, как только мы сели на аэродром Солнцево, нам пришлось вступить в тяжелые бои. Полк за несколько дней понес большие потери. Неудачи объяснялись слабым знанием тактики противника и района боевых действий.

Командование, обеспокоенное нашими неудачами, прислало в каждую эскадрилью по инструктору-летчику, участнику боев на Курской дуге с первых дней битвы.

Мы сидели на росистой траве и слушали командира полка. Он представил нам капитана-инструктора.

— До особого указания он будет водить вас в бой, — твердо заявил майор Василяка. — Сейчас полетите на прикрытие наземных войск от удара бомбардировщиков противника.

Вспоминая боевых инструкторов-«испанцев» на Халхин-Голе, я с уважением смотрю на капитана. Конечно, того внутреннего благоговения, какое было там, в Монголии, я уже не испытывал. Тогда каждое слово инструктора брал на веру.

— Здесь не нужно смотреть на компас,— бравируя своей опытностью, безапелляционно сказал он. — Эта паршивая Курская аномалия все путает. Стрелка от нее крутится как белка в колесе. Главное — наземные ориентиры. Курс по железной дороге никогда не подведет...

«Опасные рассуждения», — подумал я. Архип Мелашенко тоже насторожился. Он стреляный воробей, на мякине его не проведешь, недаром у него два боевых ордена. Но остальные летчики внимательно слушали капитана.

— В бою нужно всем держаться кучно, — сказал в заключение инструктор. — Не отрываться друг от друга — и все будет в порядке. Дадим жару фрицам!

«Держаться кучно». Положение, может быть, и приемлемое для старых истребителей И-16 и «чаек», которые не имели достаточной скорости и поэтому вынуждены были в кучности, в локтевой близости товарищей искать силу и защиту. А для наших новых самолетов, пожалуй, уже устарело.

— Ну, все ясно? — спросил капитан голосом, в котором не было и тени начальнической интонации. В нем звучало только искреннее желание помочь нам. Такая неподдельная доброжелательность немного сгладила мое недоверие к нему.

Капитан — молодой паренек, окончил, вероятно, недавно школу летчиков и, очевидно, относится к той категории людей, которым море по колено. Из таких в большинстве своем выходят смелые летчики, но, как показывает опыт, многие из них быстро погибают. Для истребителя смелость в бою без трезвого расчета и хладнокровия так же опасна, как игра ребенка с огнем.

Капитан вей эскадрилью, к линии фронта по железной дороге на Белгород. Примерно на полпути от магистрали отходила ветка в сторону Старого Оскола, и он свернул на нее. Ошибается. Я предупредил по радио. Он что-то отрывисто буркнул. Пришлось напомнить еще раз. Никакого ответа.

Полагая, что капитан не услышал, я выскочил вперед и помахал крыльями, призлекая внимание. Ведущий продолжал полет, не меняя курса. Его упорство было уж совсем странным. Тогда я. дал по радио распоряжение:

— Всем следовать за мной! — Я был в полной уверенности, что если капитан, по радио и не понял меня, то уж эволюцию самолета увидит и поймет свою промашку.

Я развернулся назад. Со мной пошли только четыре летчика, а трое полетели дальше, в том числе и Сачков. В первые секунды я как-то не допускал мысли, что капитан не понял свою ошибку — уж очень она была грубой. Однако он уходил все дальше и дальше. Неужели не видит моего сигнала? А Сачков? Он плотно прижался к капитану и наверняка не заметил мои покачивания крыльями Миша полностью доверился ведущему.

— Сачок! Сачок! (Так часто мы называли Мишу.) Ты слышишь что-нибудь? — несколько раз с раздражением бросил я в эфир, все еще рассчитывая возвратить тройку.

Молчание.

Может, я ошибся и расколол эскадрилью? Взгляд на компас. Магнитная аномалия, о которой здесь так много наслышались, поколебала уверенщсть в показании стрелки.

Теория самолетовождения куда-то разом улетучилась. Заблудился?

В момент колебания такая мысль всегда действует ошеломляюще. Поддайся ей — и она схватит тебя в страшные объятия паники. Земля, небо, свой самолет — все покажется чужим. Ох и опасна эта штука — недоверие к приборам! Все слабеет: и память, и воля. Только рассудок и воля могут охладить взбунтовавшиеся нервы.

Сличаю местность с картой и компасом. Железной дороги, отходящей от станции Ржава на Старый Оскол, на карте нет. Она построена только что, перед началом боевых действий. Очевидно, этого не знал капитан и, не взяв в расчет компас, заблудился. А компас с высоты более тысячи метров показывает правильно: аномалия не действует. У нас высота четыре километра.

За какую-то минуту тройка во главе с инструктором скрылась из виду. Подумал о Сачкове. Он не из молодых. Доверчивость? Она нужна, но, как слепая вера, может быть и опасна! Летчику, конечно, надеяться на ведущего надо, но больше всего следует надеяться на себя. В небе с ведущим все может случиться. Его могут и сбить. Если ты не уверен в своих силах, признайся. Тебе помогут. На «авось» никогда не полагайся. Что теперь будет с заблудившимися? Восстанавливая ориентировку, они наверняка будут рыскать кругом и могут напороться на противника. А потом? В лучшем случае приземлятся где-нибудь на самолетах или же с парашютом.

Продолжаем лететь к фронту. Настроение испортилось. Сильно нервничаю. Тревожусь: сумеем ли впятером выполнить задачу?

Вот и поле боя. Из его дыма и гари вынырнул вражеский корректировщик-разведчик. В стороне — блики «мессершмиттов». Их шесть. Они прикрывают своего тихоходного «Хеншеля-126» и, не имея значительного преимущества в высоте, ведут себя пока мирно.

Под нами всполохами огня сверкают разрывы, чернотой бугрится земля. Немецкая артиллерия бьет по войскам. Корректировщик указывает ей цели. Сейчас, мне кажется, главная задача — уничтожить его. А «мессершмитты»? Скованные истребителями противника, мы не сумеем отразить налет. Меня тогда обвинят в чем угодно: в невыполнении приказа, в самовольничестве, в дезорганизации группы, в срыве боевого задания, наконец.

А корректировщик все кружится, и немецкая артиллерия методично бьет по нашим войскам. Что делать? Новые заботы вытеснили старые тревоги.

Пока фашистские истребители в нерешительности, командую Мелашенко с ходу сбить корректировщика. Не тут-то было. Архип сумел только подбить его. А «мессершмитты» сразу же набросились на нас. Этого-то я и боялся. Надо как можно быстрее отделаться от истребителей противника.

Лобовая атака! Мне она хорошо знакома. Демонстративно не примем ее и перед самым носом у врага отвернем, уступим пока дорогу. Рискнем малым для большего. Только бы удачно рассчитать! Но поймут ли и выполнят мой маневр ведомые? А потом, стоит ли таким сложным маневром искать победу? Недавно с Тимоновым я разыграл такой вариант атаки. Однако сейчас не игра. Не обернется ли эта хитрость против нас? Нет! Не должно. Фактически для ведомых маневр очень прост, только от меня потребует точного расчета. Рискну. Без риска нельзя воевать!

Летим навстречу друг другу. Сближаемся. Кажется, по тебе вот-вот хлестнет вражеская очередь. Так и есть, враг уже с большой дальности начал стрелять. Трассы снарядов и пуль летят прямо в глаза. Знаю — не попадут, но неприятно. Хочется отвернуться, но еще рано. Напрягаю мысль, нервы. Рассчитываю...

И момент настал. Круто бросаю самолет в сторону. Секунда — мимо метеорами проскакивают «мессершмитты» и сразу же устремляются за нами. Как же могло быть иначе? Ведь считается, кто на лобовой атаке раньше отвернет, у того слабее нервы.

И немцы погнались за нашими хвостами. Но поздно! Опередив их в развороте, теперь мы сами оказались сзади. Фашисты, не сообразив, в чем дело, продолжают виражитъ. А для «яков» выгоднее ничего и не может быть. Главное преимущество «яка» — вираж.

«Мессершмитт» передо мной. У самолета от усиленного вращения белыми лентами вьется уплотненный воздух, срывающийся с концов крыльев. Как враг ни старается оторваться от меня, у него ничего не получается. Наконец он понял, что дальше вести бой на вираже нельзя, и излюбленным приемом — горкой — пошел вверх. А скорость? Видно, забыл, что потерял ее на вираже, и все же по привычке, въевшейся в кровь, лезет в небо. В бою шаблон так же опасен, как и бездумье.

Мой «як» — на горке, что называется, «присосался» к противнику. Круглый фюзеляж «мессера» почти закрывает весь прицел — так мало расстояние, а под тонкими крыльями отчетливо видны гондолы двух пушек. Догадываюсь — это новый трехпушечный истребитель марки Ме-109 Г-2. Моя двадцатимиллиметровая пушка и два крупнокалиберных пулемета с такой короткой дистанции пробьют всю его защитную броню.

Очередь! Огненная трасса, подобно сверкнувшему кинжалу, вся ушла в тело тонкого самолета. «Мессершмитт» вздрогнул, закачался, потом на какую-то долю секунды застыл и, пуская черные клубы дыма, безжизненно рухнул ВЕ1ИЗ. Вслед за ним упали еще два вражеских самолета.

Но только мы успели собраться пятеркой, как широко расплывшись в небе, появились три пары «Фокке-Вульф-190». Новые немецкие истребители. Впервые в большом количестве применяет их враг здесь, под Курском. Очевидно, прибыли на подмогу «мессерам», только что вышедшим из боя. Значит, будут сейчас действовать согласованно.

Так и есть. Противник на больших скоростях носится над нами: собирается бить с высоты.

— Вижу бомбардировщиков! — раздался в наушниках тревожный голос Мелашенко.

Только теперь стало по-настоящему понятно, зачем прибыли «фоккеры». Они сделают все, чтобы не допустить нас к своим бомбардировщикам. «Юнкерсы» надвигаются колоннами. И мы тщетно пытаемся прорваться к ним: истребители не дают.

Снова схватка. Теперь уже и с «фоккерами» и с «мессер-шмиттами». А «юнкерсы»? Связанные боем с истребителями противника, мы не можем к ним пробиться. Бомбардировщики сейчас могут нанести удар по нашим войскам. Не дать!

Больших усилий стоило нам оторваться от истребителей. Но где же «юнкерсы»? Неужели отбомбились и ушли?

Горючее на исходе. Скорее домой! «Фоккеры» пытаются преследовать. Наконец один из них от удачных очередей Мелашенко падает на землю, и противник оставляет нас в покое.

Бой провели неплохо, но задачу, как ни старались, не выполнили. Отразить налет бомбардировщиков не сумели, потому что вражеские истребители сковали нас своими атаками. И все из-за этого паршивого корректировщика.

Об истребителях, улетевших с капитаном, на аэродроме ничего не известно. И все же это не омрачило радостных чувств. Победа, да еще первая, всегда опьяняет людей и смягчает горечь неудач. Сдержанный Тимонов и тот взахлеб рассказывает, как гонялся за «мессером».

Радостное настроение молодых летчиков — не безразличие к судьбе товарищей, а непроизвольная разрядка внутреннего напряжения после боя. Сейчас все дела, все мысли, устремления направлены на разгром врага. Этим живем и за это боремся.

Майор Василяка находился на старте у радиостанции: управлял истребителями при взлете и посадке. Он нетерпеливо оглядывал небо, ожидая возвращения остальных.

— Вы правильно поступили, — одобрил мои действия командир полка. — Они заблудились. — И, посмотрев на часы, раздраженно махнул рукой: — Горючего уже нет, где-то должны сесть. А я-то думал, дали подготовленных ведущих. Вот что получилось...

Мы пошли на КП.

— Что с земли сообщил пункт управления? — на ходу спросил командир полка.

Только сейчас я вспомнил, что про наземный КП позабыл и с ним даже не пытался установить связь. Сказалась привычка воевать без радио.

Майор долго разговаривал с кем-то по телефону. К моему удивлению, наземный командный пункт к нам никаких претензий не имел.

— Что известно о тройке? — спросил меня Выборнов, когда я возвратился в эскадрилью.

— Как в воду канули. С фронтовых аэродромов и от наземных войск пока никаких вестей.

— Куда же они могли деться? — сокрушался Выборнов. — Неужели пощелкали «мессеры»?

— Не думаю, просто заблудились и, чтобы не попасть к немцам, взяли курс на восток.

Разговор забил шум моторов — новая группа улетела на задание.

Пыл боя у всех спал. Теперь можно спокойно разбирать свои действия.

Оказывается, молодые летчики расстреляли все свои патроны и снаряды. Это и понятно. Самое трудное в первых боях — определить расстояние до вражеского самолета. Начинающие воевать всегда открывают огонь с больших дистанций — за шестьсот — восемьсот метров до подхода к цели. Действительный же огонь, огонь на уничтожение, — с пятидесяти —- ста пятидесяти метров.

Почему же летчики стреляют с больших дальностей? Главная причина — психологическая. Волнение, ненависть, задор, умноженные на чувство опасности, порождают спешку и суету. И у новичка не хватает терпения близко подойти к противнику. В какой-то мере подводит летчика и оптическое свойство неба — скрадывать истинное расстояние.

В полку осталось всего восемь исправных самолетов. Мы срочно двумя звеньями поднялись на задание. Со мной — Мелашенко, Выборное и Тимонов. Второе звено вел лейтенант Иван Козловский. Войну Иван начал с первого же дня. Потом мы с ним вместе учились в академии и вместе прибыли в полк. Здесь он уже уничтожил два самолета противника. Командир подготовленный. Остальных летчиков его звена я даже не успел увидеть, как все разбежались по своим машинам, чтобы немедленно подняться на перехват вражеских бомбардировщиков.

Я сидел уже в самолете, когда командир полка подбежал ко мне и торопливо предупредил:

— Смотри с истребителями не связывайся! За это второй раз не простят. Будут бомбардировщики — иди на все, но чтобы ни одной бомбы они не сбросили. А к корректировщикам близко не подходи: для их уничтожения выделены специальные истребители.

Как только отошли от аэродрома, появились облака. Над фронтом они сгустились, и видимость ухудшилась. Дым и гарь застилают глаза, но вверху через редкие окна туч виднеется голубое небо и яркое солнце. Там прекрасная видимость. Враг может нагрянуть оттуда. Скорее к солнцу!

Кругом густая синева неба. Все залито светом. Воздушные просторы раздвинулись, дышится свободно. Здесь противника не проглядим. Но бомбардировщики могут подобраться снизу, прячась во фронтовой копоти. Значит, нам нельзя всем лететь над облаками.

Звено Козловского оставляю в сияющем прозрачном океане, а со своим звеном ныряю в дым, ближе к земле. Сразу попадаем в разрывы зениток. Самолет Мелашенко подбит и скрывается в мутной гари. Остаемся втроем. Выходя из зенитного огня, резко кручу машину вправо и чуть не сталкиваюсь с «юнкерсами». Их много — десятка два. А вдали маячит еще такая же стая бомбардировщиков. Темнеет в глазах. То ли от вражеских самолетов, так внезапно появившихся, то ли от дыма. Первая группа бомбардировщиков через несколько секунд будет уже над линией фронта.

Но где же вражеские истребители? Немцы без них «юнкерсов» не посылают.

— «Мес-се-е-ры-ы» атакуют! — протяжно передал с высоты Иван Козловский.

Теперь вижу их и я. Сизо-грязноватые, сливаясь с дымом, они хищно шныряют и под нами.

Их тоже очень много, и они, конечно, сделают все, чтобы не допустить нас к бомбардировщикам. Надежда только на то, что мы к «юнкерсам» несколько ближе, чем они. Нужно воспользоваться этой разностью в расстоянии и немедленно атаковать.

— Тимоха, бей левого заднего! Я — правого! Выборнов, прикрой нас! — передаю по радио, позабыв сообщить об истребителях противника.

А мысль тревожно бьется. В голове, опережая события, уже разворачивается картина боя. Только бы успеть нанести удар до нападения немецких истребителей! А если они подойдут при атаке? Надежда на Выборнова. В его власти задержать их на одну-две секунды. Но на подходе и вторая группа бомбардировщиков. Как быть с ней? Может, подоспеет Козловский? Удастся ли ему оторваться от «мессершмиттов» и помочь нам?

— Ваня! — тороплю его. — Скорей спускайся к нам! Здесь «юнкерсы»!

Бомбардировщик передо мной увеличивается в размерах, растет. Я приближаюсь к нему сзади снизу. Здесь нет у него защитного огня. Для меня «юнкере» безопасен: пулемет у него сверху.

Моя жертва летит крыло в крыло с другим «юнкерсом», а там еще и еще, и все сомкнуты. Строй слитен, точно гигантский клин из самолетов.

Целюсь. Чувствую дрожь в руках. Хочется обернуться назад: может, там уже сидит немец. Нельзя — упустишь время! Точку перекрестия прицела исправляю прямо в мотор неуклюжей туши «юнкерса». С силой нажимаю на гашетки пушки и двух пулеметов. Бомбардировщик разваливается. Одно крыло с черным крестом проносится мимо. Едва успеваю отскочить от обломков вверх. Теперь можно и оглянуться.

Сзади меня — никого. Где же Выборнов? Тоже бьет «лапотников». Не видя истребителей противника, он счел излишним прикрывать нас и бросился на «юнкерсов». Соблазн велик: бомбардировщиков противника полно, бей только.

Бросаю взгляд на Тимонова — в хвосте у него уже сидит «мессершмитт». У меня — тоже. Резкий доворот — и я отгоняю немца от Тимонова. Таким же маневром он отгоняет «мессершмитта» от меня. Выручили друг друга.

Из-за Выборнова мы чуть было не стали жертвами вражеских истребителей. Но и к нему сзади уже подбирается истребитель противника. Одновременно с Тимоновым длинными очередями отгоняем его. А Выборнов, ничего не замечая, поливает огнем «юнкерсов».

Строй «лапотников» от удара Выборнова теряет компактность и сбрасывает бомбы. Пары три-четыре немецких истребителей набрасываются на нас. Козловский связан боем и не может прийти к нам на помощь.

Вторая группа бомбардировщиков уже начала разворачиваться на бомбометание. В воздухе становится тесно. Пенясь черно-серой лавиной, вскипает от бомб земля. Кругом сверкает огонь. В клокочущем кусочке пространства, сияя нежной белизной шелка, висят два парашютиста. А вот три купола красных. У нас красных парашютов нет. Белые и красные парашюты в этом смрадном дыму кажутся цветочками, хрупкими и беспомощными. Невольно думается о том, что они сейчас сгорят в этом свирепом огне.

Как же быть со второй группой бомбардировщиков? На секунду бросаю взгляд на нее. Сейчас подойти к ней невозможно: не дадут истребители. В бешеном круговороте они связали нас боем. Около меня дерется Тимонов. Защитив его от «мессера», передаю, чтобы он напал на свежую группу «юнкерсов». Николай мгновенно выполняет команду. Я прикрываю его. Вижу, как он уперся носом в «юнкере» и бьет. Вражеский самолет вспыхивает. И все же бомбардировщики идут к цели. Идут стройно.

Больше я уже не в силах оборонять Тимонова: нас обоих атакуют истребители противника. Николай бросает «юнкерсов». Со мной вертится тройка «мессершмиттов».

Теперь уже не до бомбардировщиков. «Иди на все, но чтоб ни одной бомбы они не сбросили», — приходят на память слова командира полка. «Ни одной бомбы...» А как это сделать? Нужно немедленно оторваться от немецких истребителей. Облака! Спасение — в них.

Мой «як» послушно уходит вверх. Меня тут же обдало прохладой. Мир сразу показался другим — тихим, застывшим, без огня и тревог. Даже рев моего мотора и то куда-то отдалился. Ничего не видя, рассчитывая только на собственное чутье, спешно поворачиваю самолет в сторону, где должна находиться вторая группа бомбардировщиков. Нужно вывалиться точно на нее. Догонять или же подворачивать не позволят «мессеры». Да и поздно будет: бомбы посыплются на наши войска.

Подо мной снова дым, копоть, огонь и впереди крутящиеся вихрем наши и фашистские истребители. А где же «юнкерсы»? Проскочил? Кладу самолет на крыло. Вот они — подо мной. Глаза разбежались. По какому бить? Сейчас надо по ведущему. Хотя это и небезопасно, но зато быстрее можно принудить фашистов сбросить бомбы. А время дорого.

Снова атака, только на этот раз сверху. По мне бьют воздушные стрелки. Понимаю, что меня могут сбить раньше, чем я доберусь до бомбардировщиков. Но другого выхода сейчас уже нет. Надежда только на свою быстроту. Пря стремительной атаке вражеские стрелки не успеют прицелиться.

Повторить нападение уже не удастся, поэтому начал огонь с порядочной дальности. А выпустил одну очередь за другой... От ведущего «юнкерса» полетели ошметки, и из правого крыла вырвались черные клубы дыма. Надеясь на то, что самолет, рассыплется и обломки повредят другие машины, все бью и бью... Но цель угрожающе выросла в прицеле. Увлекся! Можно врезаться в «юнкере». Рывком вывожу «як» из пикирования.

Земля, кипящая огнем, переломилась, подо мной. Строя «юнкерсов» исчез — все пропало внизу. Мой самолет, задрав нос, на какое-то мгновение застыл.— ни вверх, ни вниз. Знаю, это равновесие сил. Момент — и, преодолев инерцию снижения, «як» метнется вверх. И тут раздался какой-то глухой взрыв, меня обдало жаром и заволокло чем-то горячим, серым... Не успел выйти из атаки и столкнулся с вражеским самолетом? Однако не чувствую удара, только нечем дышать, нестерпимо жжет лицо, горло, легкие... Сбит? Горю? Скорее прыгать! А позвоночник? Мне прыгать нельзя. Сжариться живым — тоже никакого желания. А если попаду к фашистам? Вспомнился капитан Гастелло, горящий самолет, колонна немцев... А куда я могу направить свою машину, когда ничего не вижу, только чувствую, что жарюсь в кабине.

Надежда на то, что позвоночник все же выдержит и я окажусь на своей территории (ветер снесет или еще что-нибудь такое случится), заставила действовать. Отстегиваю привязные ремни. Скорее из пекла! Пытаюсь открыть фонарь — ни с места. Что за черт! Снова пытаюсь — безрезультатно. Грохочу кулаком, дергаю руками — фонарь точно приварен к машине.

В кабине нестерпимо жарко. Неужели она станет для меня гробом и я не увижу больше ни земли, ни солнца? Что же случилось? Оглушая рассудок, охватывает какое-то отчаяние, страх. Ничего не соображая, со страшной силой ударяю головой по фонарю, пытаясь его проломить. Из глаз брызнули искры, и тут же все потухло. Я погрузился в какую-то мглу. Тело ослабло, руки опустились, как плети, Нет желания даже пошевелиться. Вялость, безразличие овладели мной. «Погибнешь», — нашептывает чуть тлеющее сознание. Но меня это уже не касается, я ко всему равнодушен. Тишина. Спокойная тишина. Хочется спать...
Меня кто-то трясет, щекочет, наконец, бьет больно по щекам. Я просыпаюсь и, защищаясь, закрываю лицо руками.

В глазах снова белесая пелена, по-прежнему что-то жжет лицо, горло. Значит, после попытки выломать головой фонарь я опомнился. Хватаюсь за ручку управления и нажимаю сектор газа, который и без того был в крайнем переднем положении. Все исправно, мотор работает, самолет послушен. Почему же я весь мокрый, меня жжет огнем, но пламени не видно? Дыма без огня не бывает. Снова бросаю управление. Я уверен, что правильно отрегулированный самолет будет лезть вверх, а мое вмешательство только нарушит его устойчивость.

После отчаянной попытки открыть фонарь и выброситься с парашютом мною овладело исключительное спокойствие. Очевидно, удар по голове ослабил остроту опасности. Я пытаюсь разглядеть кабину, но очки заволокло густым туманом.

Странное дело: почему нет запаха гари и бензина? Хочется освободиться от очков. Зная, что этого делать нельзя (огонь выжжет глаза), протираю стекла. На них подтеки. И я догадываюсь, что кабина заполнена не дымом, а паром. Значит, поврежден мотор и из него хлынула вода вместе с паром. Как только вся вода в радиаторе кончится, мое ослепление пройдет. Как я раньше не догадался об этом? Не зря самолеты с мотором водяного охлаждения называют самоварами.

Надежда всегда прибавляет сил. Я снова начинаю борьбу, пытаюсь открыть фонарь. Но он по-прежнему ни с места. Не могу понять почему.

Новая тревога: а вдруг пар не скоро выйдет из кабины? И вообще, куда я лечу? Может, к противнику? Бездействовать больше нельзя. Уклоняюсь от возможной очереди вражеских истребителей то вправо, то влево, разбалтываю самолет, а руками достаю пистолет.

Только бы не сбили! Сбросить фонарь! Во что бы то ни стало сбросить! Из-за него могу быть заживо погребенным.

Пистолет в руке. Стреляю. Стекло фонаря продырявлено, и оно растрескалось. Стволом ТТ выбиваю осколки. Пар разом улетучился, выхваченный потоком воздуха. Но меня тут же снова ослепило. По мне стреляют? Движимый профессиональной привычкой самозащиты, резко давлю левой ногой на педаль управления. Самолет бросило в сторону. Я круто продолжаю вращать машину, уклоняясь от огня противника. Что же такое? Кругом никого. Вовсю сияет полуденное солнце. Небо чистое. А внизу лучатся своей белизной кучевые облака. Вот это да! Стало радостно и вольготно: принял солнце за вражеский огонь. Бывает, и ошибки радуют. Да еще как!

Урок регулирования самолета, полученный в первом воздушном бою на Халхин-Голе, второй раз спас мне жизнь. Меня вынесло через облака на большую высоту. Теперь не так важно, где нахожусь — над своей или над вражеской территорией. Отсюда могу и с остановленным мотором спланировать километров на пятьдесят.

Чтобы не тратить зря времени на рассматривание компаса, который после вращения самолета все еще не установился, беру по солнцу направление на свою территорию. Теперь уверен: если не удастся восстановить ориентировку, сумею сесть в поле на своей земле. А выпрыгнуть с парашютом через разбитый фонарь можно в любой момент.

Мотор все еще работает и без воды. Правда, чувствуется уже гарь, но лететь можно. Смотрю вниз, стараюсь через просветы определить местонахождение. Яркое солнце, белизна облаков ослепляют, и на земле ничего нельзя разглядеть. Далеко сзади и ниже замечаю несколько крутящихся истребителей. Наверное, продолжается еще тот бой, из которого я вышел подбитым.

Прошло минуты две. Мотор чихнул и перестал тянуть. Запах гари усилился. Остановился винт. Самолет круто пошел вниз. А что ждет меня там? Как назло, навстречу вынырнула из тучи пара «мессершмиттов». Снова все во мне взвыло, застонало. Чтобы враг окончательно не добил, резко проваливаюсь вниз и скрываюсь в облаках.

Вот она, земля! Кто только там, внизу, свои или чужие? С высоты полутора тысяч метров — наилучший обзор. Глаза сразу цепляются за все существенное, заметное, чтобы лучше сориентироваться. Но все кажется каким-то чужим, незнакомым. Глаз выхватил выжженные роля с массой разбитых танков, с беспомощно торчащими пушками и обломками самолетов. Куда ни взглянешь — везде исковерканный и обгоревший металл. Да. это же останки танкового побоища под Прохоровной! Недалеко тут и аэродром одного из истребительных полков нашей дивизии. Скорее на посадку!..

Когда человек вырывается из лап смерти, он обо всем забывает, его целиком захлестывает жажда жизни. Так произошло и со мной. Стоило оказаться в полной безопасности, как все пережитое отступило, точно сон. Весь мир каяался мне милым, хорошим, родным. А война? Просто не думается о ней, словно и нет ее. Неподвижная гостеприимная земля, тихий воздух, облака — все радует и умиляет. И незнакомые люди будто давнишние друзья.

Снял шлем. На голове большущая шишка. Боль сразу вывела из восторженно-блаженного состояния. Я увидел, что мой самолет рассматривают двое техников. Стало неловко оттого, что я так безмятежно погрузился в свои личные переживания. Решил никому не говорить, как пытался головой разбить фонарь. Я понимал, что. от неожиданности человек часто теряется. И все же не хотелось, чтобы о моих слабостях узнали другие.

— Товарищ капитан, вас вызывает командир полка, — передал моторист, словно бы выросший передо мной из-под земли.

Прежде чем идти к командиру, я осмотрел самолет. Снизу он был весь в масле. В капоте мотора чернела одна маленькая пулевая пробоина. Она-то и вывела машину из строя. Почему же фонарь не открылся? Оказывается, в паз, по которому он двигался, угодила пуля и заклинила его.

Две пули. Всего две обыкновенные пули, а сколько принесли мучений. По их следу нетрудно понять, когда меня подбили. Атаковал бомбардировщиков сверху и на выводе подставил весь низ «яка» под огонь вражеских стрелков. Теперь, на земле, понятно, что мог бы атаковать и снизу. Поторопился.

Опасность не только затрудняет маневр, но и сковывает мысль, расчет. То, что сейчас ясно и просто, в бою же было и невдомек. Надо учиться выдержке. В этой последней атаке, если бы я все учел и продумал, «юнкерсам» нанес бы значительно больший урон и сам бы мог остаться неподбитым. Теперь еще не известно, принудил ли я вторую стаю бомбардировщиков сбросить бомбы раньше времени. Мы, конечно, удачно разбили первую группу «юнкерсов», но любое дело венчает конец.

А фонарь? Если при таком пустячном повреждении нельзя открыть — долой его! Можно обойтись и без него, даже лучше будет обзор. Правда, уменьшается скорость километров на пять, как говорят специалисты, но практически это никакого значения не имеет.

Командир полка майор Иван Колбасовский пружинисто расхаживал у командного пункта. На груди, над боевыми орденами, у него блестел значок депутата Верховного Совета союзной республики. Майор собирался на боевое задание и, как это бывает перед вылетом, немного нервничал.

— Сбили кого-нибудь? — отрывисто и сухо спросил oн после доклада о вынужденной посадке.

— Двух «юнкерсов».

— Здорово! Обедать хотите?

— Нет, мне нужно скорее добраться в полк.

— Что, боем сыты? — Майор понимающе улыбнулся. — Вон, видите У-2? — показал он на самолет у опушки маленькой березовой рощицы. — Катайте на нем!

С чувством благодарности отошел я от сурового на вид человека, хорошо понявшего мое состояние. Конечно, я не мог тогда и подумать, что майор уходит в свой последний полет.

Как рассказывали летчики, Колбасовский всегда был настоящим боевым товарищем.. Он отличался остроумием, житейской мудростью, простотой и сердечностью.

Однажды к нему обратился работник из батальона аэродромного обслуживания с гневной жалобой на летчика, поцеловавшего официантку в столовой в знак благодарности за работу. Дело было во время ужина, на глазах у всех. Жалобщик обвинил офицера в непристойном поведении в общественном месте и просил наказать виновника. Командир полка спросил: «Вам не понравился сам факт, или способ выражения чувства благодарности?» Тот, не уловив иронии вопроса, со всей серьезностью ответил: «Способ, товарищ майор». — «Ну вот, когда найдете лучший способ, тогда придите ко мне и поговорим...»

Усаживаясь в самолет, я вспомнил этот разговор и удавился, как по-разному- смотрят люди на жизнь и по-разному оценивают одни и те же факты. А как будет оценен наш бой? Впрочем, тут не может быть субъективности. Наземные войска, тысячи бойцов — вот главный наш судья.

Я снова в своем полку. И летчики, с которыми летал, тоже дома. Все довольны проведенным боем,

— А вообще здорово получилось, — торжествовал Тимонов на обеде. — Уничтожить восемь самолетов противника и не потерять ни одного своего — это класс! Правда, три наших самолета повреждены. — И виновато добавил: — И в моем самолете один бронебойный снаряд и две пульки. Но это ведь ерунда.

Ошибка Тимонова в том, что он рано свернул с лобовой атаки. На этом его и подловил фашистский истребитель.

— Ты плохо рассчитал, — заметил я. — А эту штуку надо применять в крайнем случае и с полной уверенностью, что не ошибешься.

— Виноват, исправлюсь, — отозвался Тимонов.

— Попробуй.

Но я тут же спохватился: зачем навязывать летчику то, что сумел открыть и использовать сам? У меня получилось удачно, а у Тимохи — нет. И этот крайний случай в небе не всегда можно определить. Воздушный бой ведется не только техническим и волевым мастерством, но и интуицией, чутьем. А эти качества — результат опыта. Со временем опыта наберется и Тимоха. А пока у него еще много подражания. Подражание никогда не было искусством. И я предупредил:

— Не торопись с этим маневром. Надо сначала закрепить то, что сегодня получилось удачно.

— Да, Тимоха, ты бы поделился опытом, как сбил два самолета, — подхватил капитан Рогачев. — Расскажи о стрельбе, вспомни теорию и как ее применял в бою.

Маленькое лицо Тимонова сделалось серьезным, в лукавых глазах заискрились смешинки.

— Извольте, товарищ начальник воздушно-стрелковой службы.

Коля, словно приготавливаясь к чему-то важному, свел брови и, попросив у официантки компота, сделал несколько глотков.

— Да ты не задавайся, Тимоха, говори! — раздались голоса.

Тимонов уселся поудобнее. Все уставились на него.

— Так вот, дорогие товарищи и друзья, — начал он шутливым тоном, — причина моего успеха... Впрочем, замечу прежде, что с превеликим удовольствием я позабыл про всю теорию воздушной стрельбы, про все ее головоломные поправки, а подходил к противнику вплотную и в упор давал ему жизни из всех точек.

Раздался дружный смех. В это время из землянки командного пункта, близ которой мы обедали, вышли командир дивизии полковник Николай Семенович Герасимов и майор Василяка. Многие, приветствуя командиров, встали.

— Товарищ Василяка, у вас люди порядка не знают, — поздоровавшись, с улыбкой заметил полковник. — Во время обеда не положено вытягиваться перед начальством. Опасно. От усердия кусочек не в то горло может попасть.

Официантка предложила командиру дивизии обед. .

Полковник поздравил нас с успешным боем и, взяв тарелку с борщом, сел на землю.

Я знал полковника еще по боям над Халхин-Голом. Участник боев в Испании. На этой войне он с первых дней. В обращении с подчиненными остался прежним — простым, веселым, но резковатым.

— Ну как, капитан, воюется здесь? — спросил он меня.

— Пока ничего, товарищ полковник. Вот особенно отличился Тимонов. — И я кивнул в сторону Тимохи.

Тот весь вспыхнул, быстро вскочил, поправил под ремнем гимнастерку и, преодолевая смущение, с хрипотцой в голосе отчеканил:

— Воюем хорошо, товарищ полковник! Двух сегодня прикончил: «юнкерса» и «мессершмитта».

Рогачев рассказал, как Тимонов только что объяснял свой успех в бою. Полковник от души расхохотался: ведь это и его излюбленный метод — бить противника в упор! Именно так он учил воевать нас, молодых летчиков, в 1939 году.

— Сущую правду говорю, товарищ полковник! По науке у меня никак не получалось, — оправившись от смущения, убежденно гойорил Тимонов. — Поймаю «мессера» в прицел, потом как начну отсчитывать по сетке тысячные, он и вырывается. А теперь подберусь впритык, чуть пониже хвоста, глядь — он уже в самом центре прицела. Бах, бах — и готов!

— В этом и есть секрет боя, — пояснил полковник, — надо только уметь близко подойти к противнику. Тут сразу все упрощается, и поправок на скорость почти никаких не требуется. Вот, допустим, я буду стрелять из пистолета по этой легковушке. — Герасимов показал на свою машину. — Она рядом. А если машина будет от меня метров на двести? Тогда нужна поправка. Какая? Тут уж без теории баллистики не обойдешься. — Полковник с веселым прищуром погрозил Тимонову пальцем: — Так что смотри: не пренебрегай теорией стрельбы. Нужно хорошо знать ее, а потом на практике все само собой приложится.

В заключение Герасимов сообщил, что наземные войска видели наш воздушный бой и благодарят нас за помощь. Четыре самолета противника упали на нашей территории.

Вое мы, довольные проведенным боем, с шутками расходились по самолетам. Только Выборнов был молчалив и насторожен. Он чувствовал свою вину.

После первых боевых вылетов у молодых ребят иногда проявляется излишняя самоуверенность! Некоторые из них, не познав еще всего, что им по плечу, уже чувствуют себя настоящими бойцами. Силы и задора у них хоть отбавляй. Это-то и может их толкнуть на неосторожные действия, кажущиеся им смелыми и необходимыми. Так, видимо, получилось сегодня и с Саней Выборновым. Он без оглядки бросился на «юнкерсов» и этим не только едва не сорвал выполнение боевой задачи, но и поставил под удар нас, своих товарищей. Да и сам мог запросто погибнуть. А за нарушение дисциплины в бою никого не гладят по головке.

— «Трудно жить и бороться за волю, но легко за нее умереть...» — запел было Тимонов.

— Перестань, Коля! — с раздражением прервал его Выборнов. — О смертях песен на войне не поют, их и так много.

Видно было, что Александр тяжело переживал. Конечно, только за одно то. что бросил меня и Тимонова в бою и погнался за «добычей», можно отказаться с ним летать в паре и взять в напарники другого. Но к чему такое недоверие? Любое наказание сейчас может заглушить его задор и инициативу, без которых немыслим хороший воздушный боец. А из него выйдет со временем хороший истребитель. Он уже и сейчас воюет неплохо. Надо поругать, но так, чтобы это не подорвало в нем растущую веру в свои силы.

— Многому тебя научил этот бой? — спросил я, когда мы с Саней остались одни.

Выборное понял, что грозы не предвидится, и впервые после посадки прямо посмотрел мне в глаза:

— Очень многому. Больше ничего подобного не повторится!

У самолета ждал меня секретарь партийного бюро полка капитан Григорий Смирнов.

— Как думаешь, Тимоха достоин быть в партии? — спросил он меня.

— Конечно.

— Так поговори с ним. Скоро соберем специальное партсобрание о приеме.

Разговор этот состоялся тут же.

— Рано еще, — ответил мне Тимонов. — На фронте это нужно заслужить. Вот собью десять фашистских самолетов, тогда и подам заявление.

Когда никто не видел гибели летчика, а тот пропал. — хочется верить, что он жив, найдется. Вот и о Сачкове все думали, что он должен где-нибудь да появиться.

И Миша прилетел вместе со своим ведомым. Как мы и предполагали, они заблудились. Определяя свое место, наскочили на стаю истребителей противника. Был бой, тяжелый бой. С трудом им удалось из него выкрутиться. Куда лететь — не знали. Чтобы не оказаться у немцев, взяли курс на восток и шли, пока полностью не израсходовали горючее. К счастью, подвернулась ровная площадка, и они удачно сели. На ближайшем тыловом аэродроме достали бензина и благополучно возвратились. О судьбе же капитана-инструктора никто ничего не знал.

Человек всегда снисходителен к ошибкам другого. Возвратившиеся летчики не услышали от товарищей ни слева упрека. Но сами себя они проклинали за доверчивость, как только могли. Впечатлительный и беспокойный по натуре, Сачков всю ночь не мог заснуть. Возле нашего домика, где мы ночевали, был хороший фруктовый сад. В нем уже поспевал белый налив. Я лежал вместе с Мишей и посоветовал ему выйти и побродить, попробовать яблок. Но он отказался. Среди ночи меня разбудил вдруг ужасный крик:

— Фашисты, фашисты! Стреляй скорей, а то...

Я вскочил. Полная луна, глядевшая прямо в окна нашей комнаты, все хорошо освещала. Многие летчики тоже проснулись. Миша лежал на спине и скрежетал зубами.

— Что с тобой? — Я потряс товарища, за ногу.

— У меня в пистолете уже пусто!.. — в нервной лихорадке простонал он, видимо находясь еще под впечатлением кошмарного сна. Потом приподнялся; опомнился и с облегчением вздохнул: — Все никак из головы этот случай не выходит. Сейчас вот померещилось, что к немцам попал.

Сачкова сильно потряс печальный вылет. С первого дня войны Миша рвался на фронт, писал рапорт за рапортом и все получал одни и те же ответы: для пользы дела необходимо поработать в школе, подготовка летчиков — тоже боевая задача. Потом — наш полк.

Мне не раз приходилось встречаться с летчиками, серьезно заболевшими от нервного потрясения. Я уже знал, что здесь сочувствием, уговорами не поможешь. И резко сказал другу:

— Ты же не барышня времен Тургенева, чтобы так раскисать. У нас еще все впереди. И надо укреплять свои нервы.

Наконец Сачкову кое-как удалось заснуть. Утром он был задумчив. Предстоял вылет. Я спросил его о самочувствии, хочет ли он лететь. Этим вопросом я подлил масла в огонь. Миша вскипел, выражая такое негодование, что мелкой дрожью затрясся упрямый подбородок. Конечно, не взять его в полет — значит глубоко обидеть.

Мы провели большой бой, причем только с одними истребителями. Немцев было очень много. Схватка прошла стремительно и жестоко. Из нее Сачков вышел победителем, сбив «мессершмитта». Теперь его не узнать. Напряженный бой заглушил душевные муки, а первая победа словно окрылила. Миша от души радовался и скороговоркой всем пояснял:

— Я «месса» так зажал, что он, наверное, с перепугу рехнулся. Метался, как заяц в загоне. Потом начал виражить. Я его тут и прищучил и так влепил из пушки, что он, как ошпаренный, перевернулся.

— А почему только из пушки? Нужно было бы из всех точек, ты же не пугать фрица собрался, а уничтожить, — перебил Тимонов.

— В горячке забыл про пулеметы! — с присущей прямотой, рассекая воздух рукой, ответил Миша. Он ошибался, но никогда не кривил душой. Его живые, быстрые, как и он сам, глаза сверкали задором. — Потом-то я сообразил и дал уже по всем правилам.

У Выборнова сегодня тоже была удача. Он сбил «мессершмитта». Под конец боя меня с ним зажали восемь немецких истребителей. Минут пятнадцать продолжалась схватка, но Саня от меня ни разу не оторвался. Правда, его самолет порядочно изрешечен пулями и снарядами, но Выборнова это мало огорчало. Он даже заметно гордился этим, как гордится человек знаками своей доблести. «Отметки» Саша получил из-за своей ошибки. Он прекрасно это понимал и делал нужные выводы.

— Теперь-то знаю, на чем «мессера» могут подловить. Больше уж никогда они меня на этом не купят. Мы стреляные.

— Правильно, Саня! — подхватил Сачков. — На ошибках учимся. Не упадешь — не поднимешься.

— Я и не собираюсь падать, — съязвил Выборное, намекая Сачкову на его вынужденную посадку.

Миша взъерошился, глаза засверкали, щеки покрылись румянцем.

— Твое рыльце-то тоже в пушку, — зло сказал Сачков, имея в виду залихватское поведение Выборнова во время боя с «юнкерсами».

— О, люди, как прекрасны вы во гневе! — с артистическим пафосом воскликнул Тимонов, высоко подняв руки.— Я готов быть вашим секундантом.

— Мы же пошутили, — примирительно улыбнулся Выборнов.

Такая «любезная» перепалка ершистых друзей, как и откровенный разговор, бывает полезной. Не нужно только мешать, она сама погаснет, поставив все на свое место.

После разбора боя я пошел к командиру полка. Василяка в это время руководил полетами. За неделю боевых действий он осунулся, кожа на лице начала шелушиться, голос огрубел. Находясь на старте с начальником связи полка, командир порой больше переживал, чем летчики в бою, и заметно нервничал.

— Двадцать первый! Куда рулишь? Что, не видишь: перед тобой бензозаправщик! Взлет разрешаю... — кричал он в микрофон.

— А все же драться-то полк стал неплохо, — не без гордости заявил Василяка, когда выслушал мой доклад о бое.— С вашими пятью самолетами, которые сбили сейчас, будет уже около сорока!.. — Но, глянув на поредевшую стоянку самолетов, замолчал.

По радио доносились крикливо-взволнованные голоса летчиков, вступивших в бой.

— Это не наши! — пояснил командир. — Из другой дивизии.

Шли двенадцатые сутки Курской битвы. Три наших фронта—Западный, Брянский и Центральный — перешли в контрнаступление и успешно громили северный, орловский выступ Курской дуги. Недалеко то время, когда и наш, Воронежский, начнет наступать на южном, белгородско-харьковском выступе.

В результате контрударов нашего Воронежского и Степного фронтов противник был отброшен на прежние позиции. Наступательные возможности фашистских войск на южной дуге Курского выступа были окончательно подорваны, готовясь к новому наступлению, эти два фронта производили перегруппировку. Наш полк перелетел на новый аэродром Долгие Буды, где я был переведен в другую эскадрилью. Полк пополнился и самолетами.

Новый аэродром полка — обыкновенное колхозное поле, не видавшее плуга с начала войны. На одной его окраине большая дубовая роща, и наши самолеты укрылись в ней.

Погода установилась жаркая, сухая, но дежурство под тенью могучих деревьев, хорошо защищавших от солнца, никого не утомляет, а установившееся на фронте относительное затишье не взвинчивает нервы ожиданием боя.

Уже вечерело. Дневной жар спал. Все в природе как будто замерло. В ожидании отъезда на ужин летчики — лейтенант Иван Моря и младший лейтенант Демьян Чернышев, сидя на земле, играли в ножики. Мы с техником самолета Дмитрием Мушкиным пришивали к гимнастеркам чистые подворотнички. Остальные ребята лежали на земле и слушали трепотню Сергея Лазарева. По его рассказам, он был неотразимым покорителем женских сердец. На самом же деле Сергей еще и не познал, что такое любовь. Однако он так обо всем забавно и без претензий на веру рассказывал, что никто его не перебивал.

— Иду я раз с молодой учительницей к ней на квартиру,— донесся до меня его звонкий голос. — И вдруг попадаются нам навстречу двое ребятишек — ее учеников. У обоих во рту по папироске. Она им сразу же замечание: «Что, покуриваете?» А они не растерялись и в ответ: «А вы что, погуливаете?»

— Вот ты все сочиняешь небылицы и не спишь из-за этого. — замечает Моря. — Тратишь свою силу по пустякам, потом худеешь...

— Брось, Моря, хвост поднимать! — огрызнулся Лазарев, — Где тебе видеть, что я не сплю ночи? Ты же как примешь горизонтальное положение, так от твоего храповицкого-аж аэродром содрогается.

Добродушный Моря не обиделся, но его буйной, подвижной натуре, видно, просто надоело находиться в покое, и он, приняв оскорбленный вид, встрепенулся и вскочил.

— Что ты сказал? — крикнул он и одним взмахом поднял вверх худощавого Лазарева. — Кайся, блудный сын, а то грохну об землю — рассыплешься по косточкам!

— Ты что, с ума спятил? — уцепившись за его плечо, не на шутку встревожился Лазарев.

Моря бережно поставил Сергея на землю и предложил:

— А теперь давай взаправду поборемся, ты ведь длинней меня.

— Тебе не со мной нужно свою силу мерять, а с медведем, да и то с матерым, лесным.

— Слабак! — махнул рукой Моря и задорно обратился ко всем: — Ну, кто хочет размяться, поднимайся! Любого повалю.

Удивительно удачно шла фамилия Моря этому богатырю. Даже близкие друзья, девушки и то никогда не называли его по имени. Этот могучий красавец, и при всем том, как говорят, душа-человек, был для всех просто Моря. Неукротимая сила его постоянно рвалась наружу. Моря любил бороться, играючи гнул деревья, жонглировал подвернувшимися тяжестями. «Бушует Моря», — говорили товарищи, следя за этими его упражнениями.

В покое Моря можно было застать только во сне. А спал он, как в сказке, богатырским, непробудным сном. Утром разбудить его было нелегко, но стоило пощекотать его под мышками, или пятки, как он моментально вскакивал. Летал и воевал, не зная никакой устали. Когда работал инструктором, то, как говорили очевидцы, делал до пятидесяти полетов в день — и хоть бы что...

Вот и теперь буйная энергия рвалась наружу, требовала движений, разминки.

— Ну, кто хочет? — повторил Моря вызов, расправляя плечи.

Навстречу встал здоровяк Чернышев. Все расступились, предоставляя «ковер» борцам. Оба рослые, сильные, они тут же схватились, и началась свалка...

— А безбилетнику можно посмотреть? — громко спросил незаметно подошедший командир полка. Борьба сразу прекратилась. — А вы, давайте, давайте, резвитесь, — махнул рукой командир. — Интересное развлечение, скоро ведь не до того будет.

Но борьба уже не возобновилась. По таинственно-хитроватой улыбке Василяки мы поняли, что пришел он не для смотра нашей самодеятельности. Двенадцатого, июля перешли в контрнаступление Западный и Брянский фронты, пятнадцатого.— Центральный фронт, а теперь очередь за нашим Воронежским, Степным и Юго-Западным фронтами.

На другой день, в шесть часов тихого, ясного утра третьего августа 1943 года, до нашего аэродрома донесся отдаленный гул, напоминающий ледоход на большей реке. Казалось, что шипение и грохот ломающихся льдин сопровождались чуть приглушенным стоном земли. Шесть тысяч орудий и минометов Воронежского и Степного фронтов возвестили о начавшемся контрнаступлении по разгрому белгородско-харьковской группировки противника. Одновременно на помощь артиллерии с наших аэродромов начала подниматься и авиация.

Ожидая вылета, сидим в кабинах. Солнце светит прямо в глаза, мешая вглядываться в небо. Там вот-вот должны показаться штурмовики. Наша задача — охранять их от вражеских истребителей.

Наконец обостренный слух улавливает шум моторов. К аэродрому на малой высоте подходят двенадцать Ил-2.

Взлетаем. Под крылом плывет курская земля с редкими селениями и маленькими рощами. Издали виден фронт. В степи, залитой солнцем, он выделяется черно-серой полосой, похожей на земляной вал. Более двухсот наших орудий и минометов с каждого километра фронта бьют по фашистской обороне. Сверху хорошо видно, как артиллерийский огонь бурлит и, растекаясь вширь, заливает вражеские окопы и укрепления.

Теперь к этому огненному артиллерийскому валу добавится огненный смерч с воздуха. Прежде чем наземные части перейдут в атаку, по обороне врага ударят бомбардировщики и штурмовики.

С утра и до вечера мы летали на прикрытие штурмовиков. Противник не ожидал наступления. Подавленный внезапным ударом, он не сумел оказать значительного сопротивления ни в воздухе, ни на земле. Однако от его зенитного огня мы потеряли Ивана Козловского. И не было никакого боя, а человека не стало. Это послужило поводом для разговоров о том, что летать со штурмовиками для истребителей —мало хорошего.

— Братцы, с «горбатыми» не работа: вкалывали, вкалывали целый день, а ни одного воздушного боя, — сердито ворчал Лазарев. — То ли дело прикрывать войска — сами себе хозяева, всегда можно отыскать противника, а тут от «илов» ни на шаг, ходишь как на привязи. И зенитки по тебе долбают!

Нам всем, пожалуй, не нравилось летать со штурмовиками. Сказывалась наступательная природа истребителей, привыкших самостоятельно искать и уничтожать врага.

— Правильно, Сергей, — поддержал Моря. — Так и разучишься вести воздушные бои.

— Подожди хорохориться! — заметил рассудительный сосед. — Придется еще вдоволь налетаться на всякие задания.

У столовой Лазарев обратился ко мне:

— Разрешите сходить поужинать к земляку. Он работает в БАО. (Так сокращенно называли батальон аэродромного обслуживания). У него день рождения.

Я знал, что Лазарев утром получил письмо от матери. Она сообщила о смерти его отца. Поэтому отпустил: пусть поговорит с земляком, все легче будет на душе. Однако предупредил:

— Только долго не засиживайся: завтра, может, с рассвета полетим. Надо выспаться.

На другой день около четырех часов утра мы после легкого завтрака уже были на аэродроме. Перед полком стояла задача: прикрывать наземные войска. Первой идет наша эскадрилья. Лазарев от земляка явился прямо к самолетам и доложил, что он готов к полету. Было еще темно, но запах спирта выдал состояние летчика.

— Вчера не перебрал?

— Нет. Только фронтовые сто граммов.

«Надо отстранить его от полетов», — подумал я. Лазарев, видимо, по моему молчанию об этом догадался и поторопился пояснить:

— Я чувствую себя прекрасно!

— А сколько времени спал?

Сергеи по характеру прям и не любил фальшивить, а тут что-то замялся.

— Значит, не спал?

— Проболтали. А потом, вы же знаете, я в эскадрилье все равно бы не заснул: отец из головы не выходит.

— Иди в палатку и отдохни часика три.

— Что я, маленький, и не знаю, что делаю?

— Вот именно не маленький и должен понимать, что бой — не развлечение. До полетов пока не допускаю. Иди спать, — приказал я.

Летали вчетвером. Немецкая авиация, получив подкрепление, перешла к активным действиям. С утра был большой бой. Нашей четверке .досталось. Но все обошлось благополучно. И снова вылет.

Прежде чем подать команду «По самолетам», оглядел каждого и в последний раз убедился в готовности летчиков выполнить задание.

Мой ведомый — лейтенант Дмитрий Аннин — исполнительный и вдумчивый человек. Это, безусловно, положительные качества на земле. В воздухе же, где порой действия опережают мысли, он бывает медлителен. Но это не мешает ему быть храбрым и смелым.

Вторая пара — Алексей Карнаухов и Сергей Лазарев. Карнаухов — осторожный и расчетливый. Ведомым у него Сергей. Как летчик он еще не сформировался, горяч и суетлив, часто допускает ошибки. Но, летая с осторожным ведущим, стал более вдумчив, расчетлив и постепенно изживает свою, залихватскую резвость.

После бессонной ночи я и во второй полет не хотел его брать, но он буквально упросил меня, доказывая, что успел отдохнуть. И все же меня тревожили сомнения. Надо было убедиться в его настроении. Зная, как удручающе действуют перед вылетом всякие вопросы о самочувствии, шутливо говорю:

— Ну, теперь у тебя, после отдыха, силенок хоть отбавляй.

Сергей одернул свою короткую гимнастерку и, вытянувшись в струнку, бодро ответил:

— Готов к любому заданию!

- Его бравый вид и рвение взяли верх над моими сомнениями. К тому же шестеркой-то лететь будет веселее, чем четверкой: сейчас -мы летаем только парами. Тройками уже разучились.

Иван Моря, проявляя бурное нетерпение, переминался с ноги на ногу. Понятно было его душевное состояние. Недалеко отсюда, в селе Рябухино Харьковской области, у него остались в оккупации родные. Поэтому он воюет с особым рвением.

Рядом с Моря — его ведомый Демьян Чернышев. Парень по богатырской комплекции под стать своему ведущему. Его спокойная натура словно уравновешивала буйность Моря.

Демьян, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, обладал быстрой сообразительностью и светлой головой. Тесная дружба Чернышева и Моря хорошо помогает им понимать друг друга, в воздухе. Случается, без единого слова, без заметного движения самолета они согласуют маневр и даже замысел боя. Это делает их пару стремительной по натиску и расчетливо-дерзкой по приемам борьбы. Поэтому-то им я и поставил задачу: лететь выше нашей четверки и охранять нас от истребителей противника. Мы же будем бить бомбардировщиков. Сомнений нет. Каждый готов к полету, и все же спрашиваю:

— Все ясно?

Короткая пауза. Потом нестройные, отрывистые ответы.

Такой вопрос задают все командиры перед вылетом. Это не какая-то формальность или традиция, а внутренняя потребность и начальника и подчиненных убедиться в понимании друг друга. В этот момент каждый как бы сливает свою волю с волей коллектива, и группа уже представляет единый кулак по замыслу и цели.

Смотрю на часы. До вылета еще десять минут. Предупреждаю:

— Через пять минут всем спокойно сесть в кабины. Заработает мой мотор — сигнал для запуска. Летчики расходятся по самолетам.

На земле не может быть покоя,

Пока сердце рвется в облака...—

запел Моря, вразвалочку направляясь к своему «яку».

— После войны, Моря, иди в Большой театр, — пошутил Карнаухов. — Михайлов состарится, заменишь его.

Парень расплылся в доброй улыбке, но даже в ней чувствовалась суровая сосредоточенность. Летчик жил уже небом, а пение — не что иное, как предбоевое волнение. При возбуждении Моря всегда что-нибудь напевал.

Медленно надеваю парашют, медленно сажусь в кабину самолета. Медлительность, видимо, свойство натуры, когда ты сосредоточен. Посмотрел на часы. Через минуту запуск. Кругом тишина. Только сорока, виляя хвостом, беспокойно кружится над головой, перелетая с ветки на ветку.

— Тут у нее гнездо, — перехватил мой взгляд техник Мушкин.

Я молча кивнул. Не хочется сейчас ни о чем постороннем ни думать, ни говорить. Любой посторонний звук, любое движение отвлекают, и ты, отмахиваясь от них, словно от надоедливой мошкары, продолжаешь жить в напряжении своими мыслями о предстоящем бое, не замечая ничего, что не относится к полету. Техник это понял и смолк. Шестерка спокойно вырулила на взлет, но вместо разрешения командир полка тревожным голосом передал по радио:

— Отставить взлет! Стоять всем на месте!

Что это значит? Стараюсь отгадать причину задержки, быстро обшариваю глазами небо и землю. На летном поле все застыло, а на опушке леса люди, задрав голову, смотрели в небо. Ах вон оно что! В глубине бесконечной синевы стлалась белая полоса, похожая на большую указку. Ее тонкий конец в черной оправе заметно резал небо. Это шел на большой высоте немецкий разведчик, оставляя сзади себя белый след, который расплывался, а потом и совсем пропадал в синеве. Теперь аэродром известен противнику: разведчик наверняка обнаружил нас. Жди беды. Командир полка, чтобы окончательно не раскрыть наше базирование, решил задержать взлет,

Все внимание на противную букашку, чертившую по небу белоснежную полоску. Но наконец разведчик скрылся, и мы в воздухе.

Под нами Томаровка. Отсюда пятого июля противник наносил главный удар, прорываясь на Обоянь. Здесь немцы бросали в бой на километр фронта более ста танков и до трех-пяти тысяч солдат. Одиннадцать суток они штурмовали наши укрепления и, не выдержав, отступили на старые позиции.

Накануне войска Воронежского и Степного фронтов нанесли здесь главный удар и за один день прорвали всю глубину вражеской обороны. Гитлеровцы считали ее бастионом, преграждающим путь для наступления русских армий на Украину. В образовавшуюся брешь хлынули две танковые армии. Наша задача — прикрыть их от ударов вражеской авиации.

Ниже нас десять «яков». Мы и прибыли им на смену. Связываюсь с наземным командным пунктом управления авиацией.

— Вас видим, — отвечают с КП. — В воздухе пока спокойно. — И я слышу, как земля командует сменившейся десятке истребителей идти домой, затем снова нам: — Будьте бдительны!

— Есть быть бдительным! — отвечаю громко. Собственный голос и голос земли придают уверенность и спокойствие.

Видимость отличная. Вчерашний вал дыма и огня от артиллерийской и авиационной подготовки рассеялся, оголив поле боя. Сверху оно теперь кажется сплошь усыпанным темными букашками. «Букашки» ползут по земле, оставляя за собой серые пушистые хвосты, изредка выбрасывая вперед языки пламени. Это наступают наши танки, поднимая гусеницами пыль и стреляя на ходу. Здесь наше превосходство в танках и самоходной артиллерии тройное. Колоннами и россыпью продвигается пехота, движется множество различных машин.

Глядя на эту массу войск, вышедшую из своих укрытий, грозную и могучую на земле, невольно думаешь, как она беспомощна и уязвима с воздуха. От нас сейчас во многом зависит успех наступления. Несколько прорвавшихся немецких бомбардировщиков могут вызвать сотни, а то и тысячи человеческих жертв и уничтожить много техники.

Глаза цепляются за какие-то плывущие в лучах солнца точки. Пока вдали, на юге, они плохо различимы. А солнце ярко и беспощадно слепит. Загораживаю рукой его раскаленный диск. Он велик, и брызги лучей срываются с краев ладони. В этих брызгах, может, и прячется враг. Точки приближаются, явственно вырисовываются силуэты самолетов.

Идем навстречу. Строй не похож на наш: самолеты летят «не попарно, а как-то одиночно, беспорядочно, широко расплывшись в пространстве. Должно быть, «мессеры»? Да, так и есть. Сообщаю об этом на землю.

—Вас поняли, — услышал я тут же ответ.

Фашистские истребители ниже. Нужно немедленно атаковать. А зачем? Ведь это истребители. Избежать с ними боя, обязательно избежать! Но почему бы, имея высоту, не ударить по ним и не рассеять, а потом снова уйти ввысь? Мы же хозяева положения! Этим мы облегчим себе бой о бомбардировщиками, если они придут. «Мессершмитты», конечно, явились не для прогулки. Скорее всего, они прокладывают дорогу «юнкерсам».

Стараясь не выдать себя, держу немцев на пределе видимости. А солнце? Оно сзади немцев и прячет их в своих лучах, а от нас словно нарочно отошло, чтобы на фоне чистой синевы мы были хорошо заметны для врага.

«Мессершмитты» круто полезли кверху: значит, обнаружили нас. Мы тоже набираем высоту. В этот момент замечаю, что со стороны, откуда пришли «мессершмитты», плывут у земли стайки самолетов. Может, наши штурмовики возвращаются с задания? Но сам не верю этому. Конечно, «юнкерсы»!

А фашистские истребители находятся уже под нами. Только бей! Трудно удержаться, чтобы не ударить, но боюсь, что в таком случае не успеем вовремя атаковать «юнкерсов». Не буду рисковать.

— Чего не атакуем? — спрашивает кто-то.

— Молчи! — резко бросаю я, обдумывая, как лучше разбить бомбардировщиков.

Условия подсказывают, что план боя должен быть типичным и во многом походить на вариант, который мы разыгрывали еще перед вылетом: Моря с Демьяном, находясь выше нас, нападают на истребителей, связывают их боем, а мы четверкой громим «юнкерсов». Только вот сил маловато— два наших истребителя против восьми. Надежда на Моря и Демьяна. На их опытность и изворотливость. Решение принято.

— Моря, захлестни всех «мессов», а мы расправимся с «юнкерсами», — передаю по радио и со звеном ныряю к земле.

Проскочив через заслоны немецких истребителей, мы оказались сзади «юнкерсов». Бомбардировщики летят небольшими группами, надвигаясь широкой волной, как бы собираясь сеять бомбы по всей полосе движения наших танков. Я с Анниным пошел в атаку на правый фланг грозной волны, Карнаухов с Лазаревым — на левый. Вглядываюсь, не летят ли с «юнкерсами» еще и истребители. Как будто не видно.

Выбираю для нападения самую большую группу, идущую плотным клином девятки. Теперь отлично вижу, что бомбардировщиков очень много, трудно сосчитать. А нас — четверка. Но это не пугает: Ю-87 против «яков» все равно что кролик перед удавом, только нужно уметь расчетливо бить. И вдруг я чуть не вскрикнул: сзади и ниже «юнкерсов» летели два «мессершмитта». Еще пара маячила на фланге, куда полетел Карнаухов.

План боя рушится. Атаковать Ю-87, не прогнав истребителей, невозможно. Заставить наших ведомых Аннина и Лазарева связать их боем? Ненадежный вариант: Аннин атакует одного, а другой ударит по мне, и, пока я с ним буду вертеться, могут на помощь «юнкерсам» прийти «мессершмитты» от Моря. А зачем у нас высота и скорость? Ну что ж, была не была. Ударим всеми силами по истребителям. Даже если и не уничтожим их, то уж от «юнкерсов» прогоним наверняка и за эти секунды успеем проскочить к бомбардировщикам.

— Алексей! — кричу я Карнаухову. — Бей сначала истребителей!

Пара «мессов», на которую я пошел с Анниным, замечает нас, полупереворотом проваливается вниз и, прижимаясь к земле, уходит в свою сторону, не приняв боя. Для нас это еше лучше. На одну-две минуты путь к бомбардировщикам открыт. За это время нужно успеть разбить основную силу «юнкерсов». Обязательно успеть!

Пользуясь разогнанной на пикировании скоростью, подбираюсь снизу под строй девятки. Мой «як» застывает метров на пятьдесят сзади и ниже правого заднего «юнкерса». Немцы, конечно, меня не видят. Жирные черные кресты под крыльями обдают зловещим холодом и заставляют действовать с той беспощадностью, которая придает спокойствие. Опасаясь обломков от «юнкерсов», чуть ухожу в сторону. Наши скорости уравнены. Целюсь. На какое-то мгновение все пять чувств слились воедино. Глаза! Кажется, только они дирижируют всеми моими движениями. Для меня сейчас нет ничего важнее, чем совместить глаз, серебряный крестик прицела и мотор «юнкерса». Я уже представляю, как мой огонь разобьет мотор, прошьет кабину, летчика и хлестнет по массивной туше бомбардировщика.

Очередь! И «юнкере» неуклюже опускает нос. Не отворачиваясь, беру в прицел другого.

Другая очередь! Из «юнкерса» вырвались клубы черного дыма, и он, вспыхнув, провалился.

Две очереди — два самолета. Таких очередей я могу дать еще семь-восемь, а то и больше. Значит, боекомплекта хватит, чтобы уничтожить всю группу! Только бы Аннин предупредил о приближении истребителей! А что, если его уже нет в живых? Не может быть. Ведь я его только что видел. За это время вряд ли кто мог к нему приблизиться. Осмотреться или спросить по радио о воздушной обстановке не хочется: уж очень удачно занял позицию. Надеясь, что Аннин не уйдет с поста и не прозевает «мессеров», сбиваю третьего «юнкерса». Подхожу к четвертому. И тут-вся группа «юнкерсов», точно горох, рассыпалась, в беспорядке сбрасывая бомбы на свои войска. Хорошо! Два «лапотника», задрав носы, ринулись на меня. Уступаю им дорогу, чтобы снова выбрать удобный момент атаки. Осматриваюсь. Одни бомбардировщики, защищаясь, создали оборонительный круг, другие, прижимаясь к земле, стали уходить. И только пятерка «юнкерсов» летела, как на параде, прежним курсом. Она совсем близко от Аннина. Времени терять нельзя.

— Атакуй пятерку! — передал ему. — Я прикрою.

— Понятно!

Горит еще один вражеский самолет. Второй Ю-87, тоже от удачной очереди Аннина, шарахается, разгоняя свой строй. Дмитрий стреляет метко.

Бомбардировщики разгромлены. На подходе их больше нет. Задачу выполнили. Что же стало с нашей группой?

Там, где только что вела бой пара Карнаухова, висят два парашютиста и, поднимаясь свечой, горит «як». Вокруг пего вертится тройка «мессеров». Второго нашего истребителя не видно. А что с Моря?

Над нами высоко-высоко еле видно клубится рой самолетов. Среди них замечаю только одного «яка». Со вторым что-то случилось. Спешим на помощь. Эх, если бы высота! Мигом бы там. Но высоты нет, с «юнкерсами» вели бой почти у самой земли. Наши «яки» кажутся сейчас совсем тихоходными, хотя моторы работают на полную мощность.

Мы победили. И тем больнее видеть гибель товарищей. Гнетущее чувство саднит душу.

Понимая, что помощь дерущемуся в высоте летчику через несколько секунд может уже не потребоваться, кричу ему:

— «Як»! «Як»! Снижайся! Мы ниже тебя!

— «Мессеры»! «Мессеры»!.. — тут же набатом раздался голос в наушниках.

Взглянул на напарника. О ужас! Точно само солнце выпустило пару «мессеров» и бросило на Аннина. От его «яка» летят куски. Дмитрий, выходя из-под внезапной атаки, резко крутит свой самолет.

Сверху со стороны солнца сваливается еще пара немецких истребителей. Дело плохо. Прозевали! У противника высота. Принимаем с Дмитрием испытанный оборонительный маневр «ножницы» и, защищая друг друга сзади, переходя из стороны в сторону, стараемся оторваться от врага. И вдруг Аннин чуть слышно, с паузами, передает:

— Больше не могу, ранен... ослаб... самолет подбит...

— Дима, скорее иди домой! Не можешь тянуть — садись!

Всю четверку «мессершмиттов» мне удалось привлечь на себя. Аннин, пользуясь этим, вырывается из клубка боя и уходит, оставляя за собой струйки серебристой пыли. Очевидно, у него пробит бензиновый бак, и горючее выливается наружу. Немцы, поняв, что он сбит, не стали его преследовать.

Чувство одиночества словно отяжелило мой самолет, мысли, тело. Маневр как-то сразу затруднился. Тоскливо стало на душе. В такие минуты, бывает, сдают нервы. Удастся ли вырваться? Тревога встряхнула силы и сбила секундное оцепенение. Вернулась уверенность, а с ней и легкость всех движений. «Як» снова стал пушинкой, и я готов к бою.

К моему удивлению, «мессершмитты» словно не замечают меня. Что это значит? Я рассчитывал: четверка наперегонки бросится в атаку и мне будет легче уйти, а тут какая-то нерешительность. Хочется этой нерешительностью воспользоваться и метнуть свой «як» подальше от этих медлительных соседей. Но понимаю, именно этой паники от меня и ждет враг.

Делаю развороты, оценивая обстановку. Один фашист уходит вниз под меня, другой, с какими-то разноцветными росписями на фюзеляже и с черным носом, — вверх, двое становятся по сторонам.

Я не сомневался — четверка опытных пиратов будет действовать согласованно и осторожно. Нужно этому противопоставить расчет и спокойствие. Но разве сейчас можно быть спокойным? Ясность мысли — вот что необходимо!

Прежде всего нужно ограничить врагу свободу маневра по высотам — для этого мне надо снизиться и прикрыться снизу землей. Как и пехотинцу, земля летчику тоже может быть союзником. Правда, это затруднит свободу маневра и потребует аккуратности в пилотировании. Но я ведь один, мне это сделать легче, чем им вчетвером. Судя по всему, черноносый «мессершмитт» — главная опасность. Он сзади и выше меня. С него не спускать глаз!

Едва все эти соображения промелькнули в сознании, как я тут же убрал обороты, и машина стала снижаться крутой спиралью. Враг пока выжидает. Но как только у самой земли я резко выхватил самолет из спирали, два «мессершмитта» с разных направлений атаковали. Бросками из стороны в сторону уклоняюсь от их прицельного огня. Оба немца далеко отходят и летят на параллельных курсах, демонстрируя подготовку к новому нападению. Зачем эта демонстрация? Третий «мессершмитт», тоже не сумевший атаковать, на большой скорости проносится надо мной и выскакивает вперед, подставляя хвост, как бы говоря: «На, стреляй!» Явная приманка.

Теперь понимаю, зачем пара «мессершмиттов» идет по сторонам: тоже отвлекает, чтобы я не заметил, откуда готовится решительная атака. «Мессеры» хотят расправиться со мной без лишней возни. Ну что ж, посмотрим! Одному против четырех кувыркаться и метать «як» из стороны в сторону не стоит: неосторожным маневром можно самому наскочить на огонь.

Все внимание сосредоточиваю на четвертом самолете. В лучах солнца он сзади и выше меня и по-прежнему выжидает момент. А что, если прикинуться вахлачком и пойти на приманку? Может, он и клюнет на эту удочку?

Я помчался за приманкой. Черноносый тут же камнем свалился на меня. Из-за солнца я ошибся в определении расстояния, и немец на большой скорости сразу очутился так близко, что я, уклоняясь от удара, чуть было не кинулся в сторону и не сорвал свой план.

Немец, чтобы прицелиться, начинает доворот. Я чувствую, что ему мешает взять меня на мушку его же собственная скорость и мое незаметное для него скольжение. Нужно и дальше разыгрывать роль слабачка, кинувшегося на приманку. Пусть сближается. Важно не дать ему прицелиться. Имея сумасшедшую скорость, он в критический момент отвернется и проскочит мимо. И тут я его прикончу. Атака должна быть короткой! Огонь навскидку!

На какое-то мгновение забываю про остальную тройку. «Мессеры» полностью предоставили меня во власть своего вожака. Летя по прямой, с повернутой назад головой, я впился глазами в стремительно догоняющего меня черноносого истребителя. О пилотировании не думаю. Самолет как бы растворился во мне. Сейчас он — продолжение моих рук, ног и мыслей. Все внимание на врага. Диск бешено вращающегося винта «мессера» блестит на солнце двумя горизонтальными линиями, похожими на шевелящиеся усы. Надвигаясь, они словно обнюхивают меня. В эти секунды чувствую все движения противника, пожалуй, лучше, чем свои: невпопад шелохнись самолет — и я пропал. В такие критические моменты чувства приобретают абсолютную тонкость восприятия. Вот черноносый берет меня в прицел. Я, не показывая виду, уклоняюсь боковым скольжением. Это вводит врага в заблуждение. Он думает, что я, погнавшись за приманкой, ничего не вижу сзади. Хочется, очень хочется отвернуть от шевелящихся усов и противного черного носа. От напряжения рук и ног, кажется, дрожит и мой «як».

Креплюсь. Жду. Мгновение решит успех короткой схватки. Но от такого мгновения, когда тебе в затылок наводят пушки и пулеметы, в жилах стынет кровь и секунды кажутся вечностью! Только бы не прозевать, когда враг начнет отворот!

Фашист, не понимая, в чем дело, снова ловит меня в прицел. Но ему это по-прежнему не удается. Он так быстро сближается со мной, что вот-вот врежется. Такие оплошности летчики допускают в азарте боя. На миг становится жутко: а вдруг, увлекшись, действительно врежется? Успокаивает то, что он не стреляет, значит, действует хладнокровно, а такой не допустит столкновения: у него расчет. На всякий случай я приготовился в любой миг отскочить от таранного удара. Зачем погибать из-за ошибки врага, лучше ему предоставить такую возможность. От нетерпения рождается мысль: убрать газ — и враг обгонит меня. Но тогда потеряю нужную скорость, и он поймет, что я его вижу, и примет защитные меры.

Наконец-то черноносый, не желая пугать меня стрельбой и убежденный, что я не вижу его, отваливает вправо, чтобы снова повторить атаку. Его машина с желтоватым брюхом правее меня.

Сколько я ждал этого мгновения! Резкий доворот — враг вчеканился в прицел.

Очередь!

«Мессершмитт», пронизанный в упор моим огнем, взрывается. Но только я отскочил от облака огня и дыма, как рядом подавался другой фашистский истребитель. Стреляю. Враг шарахнулся в сторону. Я за ним. Вторая очередь, третья... Попадание есть, но чувствую, что поспешил, огонь не смертелен. Хочу поточнее прицелиться. Не тут-то было: истребитель закрутил размашистые бочки и в перекрестие прицела никак не попадается.

Конечно, на таких фигурах фашиста легко можно было бы подловить, но нельзя увлекаться. Помню о вражеской паре. Она, может, уже атакует меня. Осматриваюсь, кручу машину по горизонту.

Поблизости никого. Не верю. Продолжаю круто виражить. Пустота. Куда девались два вражеских истребителя противника? Один отстал, за ним вьется сизо-черный дымок... Ага! Значит, мне все же удалось еще одного подбить. Кто же приближается от солнца? И почему уходят «мессеры»? Ох и противное же сегодня солнце: как оно мешает! О нет... В точке я разглядел «яка». Солнце сразу стало добрым, ласковым. Теперь понимаю, почему фашисты бросили меня и удирают. Эх, милый, хороший, родной «як»!..

Обычно после возвращения из тяжелого боя молодые летчики очень возбуждены и разговорчивы: внутреннее напряжение само выливается наружу. Вместе с тем они, как правило, бывают необычно добрыми, мягкими, проявляют порой такую нежность и любовь друг к другу, что потом удивляются, как это их угораздило докатиться до подобных сантиментов.

На этот раз все были резки и требовательны к себе и товарищам. Мы уничтожили десять фашистских самолетов, два подбили. Но и сами потеряли Ивана Моря и Сергея Лазарева. Один из них выпрыгнул с парашютом, другой упал с самолетом. Все это произошло на территории противника. Аннин ранен, у Чернышева изрядно поврежден самолет. Победа досталась нелегко. Но не только это вызвало столь необычную реакцию.

В бою в полной мере выявилась зрелость летчиков, позволившая им критически взглянуть на свои действия. Не каждый из них, конечно, мог уже глубоко разобраться в сложных и напряженных перипетиях схваток, сделать обобщающие выводы, но трезво судить о них теперь умели все. Раньше летчики восторгались, удивлялись все еще не познанным явлениям сражений, чутко ловили каждое слово опытных товарищей, а иногда просто радовались, что довелось участвовать в воздушном бою, редко вдумываясь, как он прошел. Теперь же приобретенный опыт словно открыл им глаза, и они критически оценивали бой.

Карнаухов удивлялся, почему Лазарев в этом бою, сбив два самолета, потом допустил ученическую ошибку: не имея достаточной высоты, уходил из-под атаки «мессершмитта» пикированием. Точно плетью хлестнули меня эти слова: напрасно я взял Лазарева в полет после той бессонной ночи! Может, Сергей потому и допустил такую нелепую ошибку.

У Чернышева не стреляло оружие: перегорел предохранитель электроспуска пушки и пулеметов. Демьян не мог в напряженный момент боя защитить своего ведущего. Иван Моря, сбив одного «мессершмитта», изготовился уже для удара по второму, но.

— На моих глазах немец зашел в хвост к его «яку», — возмущался Чернышев. — Моря, конечно, надеялся, что я отобью «месса». И я бы его снял, прицелился хорошо. Нажимаю на кнопки спуска, а оружие молчит. Быстро перезарядил — опять не стреляет. Хотел рубануть винтом, но уже было поздно.

— Вот, глядите на виновника, — показал старший техник эскадрильи Михаил Пронин малюсенькую стеклянную трубочку в металлической оправе на концах1 .

— Из-за такой плюгавенькой штучки погиб Моря!..

1 Электропредохранитель, чтобы не было перегрева проводов.

еще больше расстроился Чернышев. — На кой черт тогда эти кнопки? Когда стоял механический спуск, отказов не было.

Демьян тяжело переживал гибель товарища. Грузный, обычно казавшийся неуклюжим, теперь он был не в меру подвижен и горячился, проклиная конструкторов кнопочного управления вооружением. Летчик ни слова не сказал, как ему самому, безоружному, было трудно в бою. А между тем Чернышев сделал, казалось бы, невозможное. После гибели Моря он один привлек на себя семь немецких истребителей и этим дал возможность нам разгромить бомбардировщиков. Все еще находясь под впечатлением боя, Демьян делал какие-то конвульсивные движения, словно продолжая сражаться. Его большая голова с черными растрепанными волосами то и дело дергалась, руки судорожно сжимались, маленькие глазки, казалось, совсем скрылись под крутым навесом бровей. Помощник командира полка капитан Рогачев, разглядывая перегоревший предохранитель, пошутил:

— Да, невелика штучка, а проволочка-то с волосок. Могли бы сделать и потолще. Ну хоть бы с палец. Демьян, не уловил шутки, подхватил:

— Конечно! Надежнее было бы. — И вдруг, поняв, что говорит не то, понизил голос: — Жалко Моря...

Да, Моря не стало. На фронте часто бывает: блеснет человек ярким светом своей недюжинной натуры, глядь — и нет его, проглотила война.

Мы до тонкостей разбирали действия каждого летчика и делали практические выводы. Очередь дошла и до Дмитрия Аннина. Ослабев от потери крови, он не мог стоять и сидел на земле. Нам не хотелось тревожить его расспросами.

— Не делайте никакой скидки на мое ранение, — глуховато проговорил он. — Я сам виноват, прозевал. Плохим оказался щитом. Из-за моей неосмотрительности «мессершмитты» нас могли сбить.

— Не прозевал, а прозевали, — заметил я, понимая, что в ранении ведомого есть и моя вина.

В самом деле, почему ведомый должен смотреть за ведущим, а не оба взаимно охранять друг друга? Нынешнее построение пары этого не обеспечивает. Ведомый не всегда в поле зрения ведущего. Летя впереди, он если и заметит опасность для напарника, то мгновенно, одним доворотом самолета, не может прийти на помощь.

Теперь ясно — надо изменить боевой порядок пары и летать не в «пеленге», а «фронтом», на одной линии и на увеличенном интервале. Это не только улучшит взаимное наблюдение, но и даст возможность немедленно, обыкновенным доворотом, прийти на помощь друг другу. Деление нары на «щит» и «меч», когда ведомый — «щит» для ведущего, принижает роль ведомого и ослабляет пару как первичную огневую ячейку. Опыт. С каким трудом ты достаешься на войне! Каждая твоя крупинка — кровь, нервы, кусок жизни. Ни одну твою частичку нельзя не учитывать: она поможет в будущих боях, а их впереди много.

Солнце палило нещадно. Стояла духота. Пока я шел до самолета, взмок и почувствовал приятную усталость, как это бывает после хороших трудов. Роща манила зеленой свежестью. Выбрав удобное местечко, лег прямо на землю, под тень листвы. Прохлада и густой настой леса ласкали тело и успокаивали нервы. Большие деревья плотно стояли кругом, наглухо отделив меня от тревожной аэродромной жизни. Откуда-то доносился стук дятла. Рядом каркала ворона, в листьях тонко пищали синицы.

Как хорошо после тяжелого боя остаться наедине и ощущать мирную жизнь леса с его многочисленными обитателями!

Бой и огонь, запахи бензина, пороховой гари... все улетучилось. Лесная свежесть наполнила необыкновенной легкостью, и я, наслаждаясь отдыхом, закрыл глаза. Лес, небо, птицы, словно испытывая такое же блаженное состояние, как и я, вдруг разом притихли. Сонливая, сладкая вялость овладела мной. Кажется, я успел задремать, но громкий голос Мушкина мгновенно заставил вскочить на ноги.

Предстоял срочный вылет. Первая пара: я и Демьян Чернышев. Вторая — из другой эскадрильи: Георгий Колиниченко и Леонид Хрущев.

Новые товарищи выглядели очень молодо. Во всем виде ни черточки суровости, мужественности. Глядя на них, трудно было поверить, что это летчики-истребители. У меня невольно сорвалось с языка:

— А давно ли вообще летаете?.. — но спохватился, что этот вопрос может посеять у ребят неуверенность в своих силах, тут же уточнил: — В паре друг с другом?

— С начала боев на Курской битве, — в один голос ответили они.

— Значит, слетались?

— Да, мы давнишние друзья, — сказал ведущий — Колиниченко.

— Ну, вот и хорошо. Пара, значит, слетаннал-

В небе ни облачка. Низко опустившееся солнце потускнело от копоти войны. Надо со взлетом поторопиться, а то придется садиться в темноте.

Мы снова над Томаровкой. Правда, этот населенный пункт находился теперь позади наших танков, устремившихся на Богодухсв. Однако здесь осталась мощная вражеская группировка войск. И немцы для ее поддержки бросают большие группы бомбардировщиков.

Летаем уже двадцать минут, а пока никого не видно. От напряжения синева неба кажется сгустившейся, и уже физически начинаешь ощущать ее гнетущую бесконечность. Беспокоюсь: не проглядеть бы врага! Глазам нужен отдых от тяжелой, нависшей над нами синевы. Смотрю вниз, на землю. Там нет сплошной линии фронта, она лопнула от ударов наших войск. Только по дымкам да красным вспышкам можно определить, где идут бои. Всполохи встают и далеко за Томаровкой и за горящим Белгородом и скрываются на горизонте где-то у Харькова.

Вражеские бомбардировщики должны прийти с юга. Углубляемся туда, навстречу врагу. Через несколько минут вокруг нас бесшумно начали расти черные рваные пятна разрывов зенитной артиллерии. Значит, мы уже над территорией противника. Залетаем еще глубже. Вижу Харьков. Пора домой. И только я хотел делать разворот, как глава скользнули по какой-то тени.

Через несколько секунд тень в небе вырисовывается в большую черную группу двухмоторных бомбардировщиков, летевших колонной в несколько девяток. Так много?

Сообщаю об этом на землю.

— Наших бомбардировщиков в этом районе нет, — ответили с КП.

— А может, дальняя авиация где-нибудь отбомбилась и возвращается домой? — спрашиваю я, стараясь разглядеть, чьи это самолеты, и одновременно занимая позицию для атаки.

Если это немцы, то почему нет истребителей? Наши? Но и наши без истребителей прикрытия над фронтом не летают. Запрашиваю еще раз.

— Что вы, сами не можете отличить звезды от крестов? — упрекает земля и советует: — Подойдите поближе!

В это время с бомбардировщиков летят ракеты, подтверждающие: «Я свой самолёт». Сигнал на сегодня правильный. Но мне хорошо известны силуэты всех наших бомбардировщиков, а таких я еще не встречал. Внимательно вглядываюсь. Нет, не наши. Значит, враг, как-то узнав опознавательные сигналы, хочет нас обмануть.

Расходимся с бомбардировщиками по всем правилам движения — левыми бортами. Теперь сомнения не остается! Это противник — «Хейнкели-111», лучшие стратегические бомбардировщики фашистской Германии. Обычно они летают ночью по нашим тылам. На фронте, да еще такими большими стаями, используются редко. А собрались группой затем, чтобы легче пробиться через заслоны наших истребителей. И потом под покровом ночи ударить по городам.

В воздухе находилась лишь наша четверка. Только мы сейчас можем не пустить их в тыл страны.

Мы сзади фашистов. И нам видно, как они вскинули стволы своих пушек и пулеметов. С каждого самолета по нас будут стрелять пять — семь пулеметов и одна пушка. Опасно близко подходить к врагу, по огню немцы раз в двадцать сильнее нас. Это не «Юнкерсы-87»! Чтобы рассредоточить огонь врагов, нужно нападать с разных сторон.

«Хейнкели» невозмутимо спокойно плывут, неся каждый около двух тонн бомб. От холодного, черного вида огромных стальных туш с ощетинившимися стволами оружия жутко. Что мы можем сделать с этой грозной и сильной армадой? Встает в памяти дневной бой с «юнкерсами» — их было не меньше. Но сейчас другие самолеты, с очень мощным оружием защиты. Как лучше построить нападение? Правда; задача облегчается тем, что противник летит без истребителей и от линии фронта находится еще километрах в пятидесяти. Время есть.

Решение зреет медленно. Атаковать заднюю девятку — ничего не даст. Собьем несколько- бомбардировщиков, а остальные успешно отбомбятся. Обязательно надо разбить ведущую девятку, тогда можно заставить противника отказаться от своего замысла.

С высоты веду звено на переднюю группу, направляя свой самолет на флагмана. Белый дождь немецких трасс хлынул навстречу. Более трехсот стволов пушек и пулеметов ощетинилось против нас. Пули и снаряды захлестали по моему «яку», что-то ударило по козырьку, сверкнуло в глазах. Сквозь паутину дымчатых трасс и огня не могу точно прицелиться. Бью длинными очередями, наугад, проскакиваю под строй бомбардировщиков и перехожу на другую сторону.

Колонна по-прежнему невозмутимо продолжает полет. Нас осталось трое. Нет Леонида Хрущева. Слышу его тревожный голос:

— Подбит. Выхожу из боя.

Две пули пробили и мой козырек. Одна пуля распорола шлемофон, опалила волосы и кожу на голове. Первая атака принесла неудачу. Почему? Нас мало. Против такой силищи нужно действовать по-другому. Мы нападали на ведущую девятку сверху, подставляя себя под губительный огонь со всех самолетов. Кроме того, «хейнкели» имеют очень сильную броневую защиту сзади. Любая атака с задней полусферы, когда враг в несколько раз превосходит по огню, вряд ли может принести успех. Самоуверенность противника и раздражает, и пугает. Неужели ничего не сможем сделать? Да, ничего, если будем и дальше так же действовать. Опыт первой атаки подтвердил.. Попробуем ударить спереди. Боевой порядок «хейнкелей» — почти сплошная стена метров двести в ширину и метров пятьдесят по высоте. По такой мишени и в лоб — не промахнешься. К тому же спереди у них нет никакой брони и очень слабый защитный огонь.

Пока враг находится еще над своими войсками, спешу вырваться вперед и передаю оставшимся со мной двум летчикам:

— Атакуем в лоб плотным строем, огонь по моей команде.

И вот летим навстречу врагу. Чернышев словно прилип к моему левому крылу, а у правого идет Колиниченко. Кроме меня, они ничего не видят. Если хорошо прицелюсь я, то их огонь найдет свою цель. А если не рассчитаю момент отворота? Тогда все врежемся в головной «хейнкель». И из-за моей ошибки погибнут все. Значит, просчета допустить нельзя.

Бомбардировщики ложатся в прицел большим прямоугольником. Даже не видно просветов — громадная сплошная мишень. Огонь будет кучен, разителен. Любая пуля или снаряд мимо не пролетят, обязательно заденет какой-нибудь самолет. Но нам нужен не какой-нибудь, а ведущий: только уничтожение флагмана может принудить остальных сбросить бомбы раньше времени.

Держу небольшую скорость, но сближение все равно идет быстро. Ведущий «хейнкель» у меня в перекрестии прицела. Целюсь в верхний обрез кабины и тут же даю команду:

— Огонь!

Пучок сплошных красных, оранжевых и зеленых нитей Протянулся ниже ведущего бомбардировщика, впиваясь в задние самолеты и попадая в них. По мере приближения струи огня поднимаются все выше и выше. Наконец трассы на какое-то мгновение упираются в головной самолет. Хорошо! «Хейнкель» как-то внезапно вырос передо мной в такого великана, что стало жутко. Я рванул ручку на себя и на миг закрыл глаза.

А что стало с другими летчиками? Чуть разомкнувшись, они летят со мной. Строй бомбардировщиков позади. Разворачиваюсь для повторного нападения. Из первой девятки один самолет грузно пошел вниз, другой, чадя, отстал от строя и, сбросив бомбы, начал разворачиваться. Но через секунду-две на место вышедших из колонны «хейнкелей» встали другие. Ведущая девятка, хотя и расстроилась, снова приняла плотный порядок и продолжала полет в прежнем направлении.

Каким-то странным, заколдованным чудовищем представилась мне эта армада. И я подумал, что здесь летят лучшие летчики фашистской Германии, может быть не раз бомбившие Москву, мой родной Горький, Саратов и другие наши города. Отпетых пиратов нелегко заставить повернуть назад: очень уж нас мало. К тому же на исходе боезапасы и горючее.

Неужели не удастся отразить налет? Я чувствую, что весь дрожу, дрожу от бессилия. Захотелось таранным ударом врезаться в эту стальную глыбу. Но злость, как бывало в первых боях, теперь не овладела мною. Она давно перекипела и стала той силой, которая упрямо заставляет управлять рассудком. Без всякой суеты, но с болью в сердце я понял, что наша тройка в таких условиях может выполнить задание только ценой собственной жизни. И сразу все прошлое показалось подготовительной ступенькой к тому, что предстоит сделать сейчас.

У нас остается одно оружие — таран. Но как таранить? Мы можем все вместе врезаться в гущу этой армады и ценой своей жизни унести в могилу еще три «хейнкеля». Но вряд ли из-за этого остальные свернут с курса. Мы уже сбили несколько бомбардировщиков, а они, еще плотнее сомкнув свои ряды, невозмутимо идут. Таранить нужно на встречных курсах. Мы всей тройкой должны врезаться в ведущую группу и, как снарядом, распороть фашистский строй. Только это, только разгром флагманской группы может заставить фашистов сбросить бомбы.

А как летчики? Поймут ли меня? Истинная дружба проверяется в беде, смелость — в бою, мудрость — в гневе» Демьян пойдет за мной, А Колиниченко? Тоже должен.

Решение принято. Разворот навстречу врагу. Говорят, в такие минуты человек забывает себя. Нет! Это неправда! Забыть себя в такое мгновение невозможно. Наоборот, как никогда, хорошо понимаешь цену жизни и потому осмысленно идешь на риск. В помутневшей голове никогда не может быть ясной мысли. Только светлый, четкий ум — источник разумных действий. Летчик в бою, потерявший самообладание в состоянии аффекта, не способен до конца выполнить свой долг солдата. Он не только его не выполнит сам, но помешает воевать и другим.

Последний взгляд на ведомых. Их крылья почти сомкнулись с моими. Они поняли меня. Солнце уже скрывалось за горизонтом и стало, как никогда, дорогим и в то же время чужим, померкшим. Меня охватило такое ощущение, словно сейчас, пока не сделаю своего дела, не могу, не имею никакого права глядеть на мир. И, заставив окаменеть тело, я весь сосредоточиваюсь только на «хейнкелях», по-прежнему грозно плывущих в небе.

На этот раз не произношу команду «Огонь», а просто нажимаю на кнопки вооружения. Светящаяся паутина трасс потянулась к врагу и тут же оборвалась. Боеприпасы кончились.

«Хейнкели» быстро увеличиваются в размерах, стремительно приближаются. Сейчас!.. Я весь напрягаюсь, готовлюсь к столкновению. Тело подалось вперед. Но вместо удара в глазах что-то замельтешило. Потом тишина, жуткая, гнетущая...

Я обернулся. Что это? Многотонные громадины, как ни в чем не бывало, летают по небу и, разворачиваясь назад, сбрасывают бомбы... на свои же войска.

Бой. Есть ли труднее работа, чем бой? Как много он требует душевных, умственных и физических сил! Никогда не задумывался над образным выражением: воевать иногда можно только одними нервами. А вот сейчас, когда выключил мотор и почувствовал, как весь, словно лопнувший пузырь, обмяк, понял эту истину. Видно, некоторые жизненные явления усваиваются как бы только изнутри, когда их сам переживешь и прочувствуешь.

Наши нервы, наша воля к победе оказались крепче фашистской стали.

Над аэродромом опустилась ночь. Сняв дневные волнения, она принесла тишину и желанный покой. И даже только что закончившийся бой с «хейнкелями» отодвинулся далеко-далеко, стал историей. В донесениях о нем будет сказано, что такого-то числа во столько-то часов четверка Як-7Б провела воздушный бой. Сбито четыре самолета противника. Наши потери: один самолет подбит и сел на вынужденную на нашей территории. Летчик невредим. Его машина этой ночью будет отремонтирована.

Читатель пробежит такое сообщение и никакого представления не составит ни о людях, ни о враге, ни тем более о накале воздушной схватки. У нас же этот бой навсегда останется в памяти. Подобно рубцу от зажившей глубокой раны, его не сотрут ни время, ни новые события. Он станет той вехой, по которой проверяется правильность жизненного пути. И ты будешь гордиться не только самой победой, но и трудностями, с какими она досталась. Может быть, поэтому фронтовая дружба — самая крепкая, самая незабываемая.

Отгремел очередной день войны.

Все переживания позади. Мы дружно и шумно врываемся в столовую. Все говорливы, оживлены. Ужин на фронте — лучшее время отдыха. После напряженного дня каждый чувствует себя словно на празднике.

Ночью страшный грохот разбудил нас. Деревянный домик, нары, пол, потолок — все трещало, ходило ходуном, летели стекла, взвивалась пыль. Мы встревоженно вскочили. В разбитые окна лился густой резковатый свет. В ночной тишине где-то надрывно, не по-нашему гудел самолет. Взглянув в окно, увидели до ослепительности ярко горящий фонарь, висевший высоко в воздухе. Это была осветительная бомба. Парашют ее, точно абажур, прикрыл небо, а лившийся очень сильный свет выхватил из темноты село и аэродром. Вражеский разведчик, пришедший днем, когда мы выруливали для взлета, сделал свое дело.

Мы нехотя вышли на улицу.

Противный фонарь освещал окрестности в радиусе не менее трех километров. А в темном небе по-прежнему завывал вражеский бомбардировщик. Кажется, сейчас бомбы посыплются прямо на тебя.

— Пошли спать, — предлагает кто-то. — Какая разница... В любом месте могут накрыть.

Мы снова лежим на нарах. Свет в окна больше уже не льется, фонарь погас, взрывы прекратились, только мучает надоедливое жужжание самолета. От звуковых раздражений становится зябко. Новый пронзительный визг падающих неподалеку бомб заставил всех насторожиться. Несколько секунд гнетущего ожидания. На этот раз от взрывной волны домик так тряхнуло, что казалось, он сорвался с фундамента.

— Все целы? — спросил густой бас, когда угасло эхо взрывов.

— Пронесло.

— Но почему он бросает на нас? Может, какая сволочь нацеливает? — с раздражением предположил Чернышев.

— Ты, Демьян, не злись, а то, говорят, нервы светятся. Противник может засечь...

Неожиданно дверь с грохотом распахнулась. В избу ворвался дежурный по штабу:

— Всем выйти из дому и рассредоточиться, а то одной бомбой может всех засыпать!

Берем в охапку постели и расходимся. Мы с Демьяном Чернышевым легли под разлапистым деревом. Самолет по-прежнему летал и сбрасывал бомбы. Каждый напряженно прислушивался к противным звукам.

— Сколько же он возит с собой бомб?

— Много. Наверно, с полсотни, так что хватит бросать по парочке еще надолго.

После очередного взрыва мы встали и, глядя на небо, прислушиваясь к звуку, старались отыскать «гостя». Но даже звезды и те, казалось, смеялись над нашей бессмысленной затеей. В лунной ночи обнаружить самолет невозможно: у него выключены бортовые огни.

— Может, споем, братцы? — раздался чей-то деланно-серьезный голос.

— Не мешало бы... музыка есть, — подхватил кто-то.

— И когда только это кончится?

— После войны.

В то время никто из нас и мысли не допускал, что не успеют смолкнуть пушки, как над всем человечеством нависнет угроза страшного ядерного оружия, способного погубить все живое на нашей планете.

Бомбардировщик, очевидно израсходовав все фонари, теперь сбрасывал бомбы беспорядочно, и они падали где-то далеко в ночи. Потом пришло еще несколько самолетов. Они устроили вокруг такой трам-тарарам, что казалось, и сама земля стонала от вгрызающегося в нее металла. Только под утро стихло.

— Подъем! — как взрыв бомбы, резанул голос дежурного.

Мы едва успели сомкнуть глаза, и оттого на зорьке сон был еще милей. Недаром перед утром звезды и те теряют яркость и перестают мигать — все погружается в покой. Всё, кроме войны. Для нее предрассветный час — самое подходящее время, и горе тому, кто не учтет этого. Утром, как правило, начинались все большие битвы.

Идем по опушке леса. От черной стены дубовой рощи чуть доносится робкая, сонливая воркотня птиц.

— Птицы и те еще не летают, а мы уже на ногах, — тихо рассуждал Чернышев. — Наверно, кроме летчиков, никто раньше не поднимается?

— А техники? — спросил Карнаухов и с чувством добавил: — Уж кто-кто, а они и спать-то укладываются позже всех.

— Да. Истребительная авиация такая штука: здесь поздно ложатся, рано встают и всегда, как пожарники, спешат, — согласился Демьян.

Расходимся по своим местам. У моего «яка» — никого. Странно. Техник всегда был на месте и докладывал о готовности машины. Тишина показалась подозрительной. Я настороженно огляделся. И, только всмотревшись, разглядел неуклюже скорчившуюся фигуру человека. Это мог быть только техник Дмитрий Мушкин.

Прижавшись спиной к колесу «яка» и вытянув ноги, он понуро сидел на земле. И без того крупный, с широченными плечами, Мушкин в густых сумерках показался каким-то сказочным великаном. Он вообще-то был крупным. Носил сорок седьмой размер сапог и всегда жаловался — жмут. Больших размеров не было. Что с ним? Жив ли? Ведь ночью бомбили, Я с тревогой наклонился. Дмитрий спокойно, и глубоко дышал. Левая рука с надкусанным бутербродом лежала на коленях, правая — с наклоненной кружкой чая — на земле. Все ясно: бедняга умаялся и заснул за едой. Две ночи не спал. Прошлую провозился с двигателем, а эту — дырки от «хейнкелей» залатывал.

С восходом солнца мы должны были лететь, но почему-то задание перенесли на час позднее. Воспользовавшись этим, мы с Чернышевым прямо на стоянке стали бриться. Старые предрассудки, что нельзя перед подъемом в воздух брать в руки бритву, давно канули в прошлое. Суеверие в авиации вышло из моды.

Освежившись холодной колодезной водой, повели разговор о предстоящем вылете. Внимание привлекла грузовая машина, остановившаяся рядом. В кабине с шофером сидел человек в шлемофоне, с черным лицом и забинтованной шеей. Он медленно вылез и направился прямо к нам. Обгорелое лицо заметно распухло и в нескольких местах кровоточило. Словно по команде, все встали и удивленно и обрадованно воскликнули:

— Сергей!..

Он сдержанно улыбнулся, подошел и, вытянувшись в струнку, четко доложил:

— Товарищ капитан, младший лейтенант Лазарев прибыл снова в ваше распоряжение.

Из-за ожогов ему трудно было говорить. В таких обстоятельствах принято обходиться без официального рапорта, но в светло-голубых глазах Лазарева было столько волевой собранности и страдания, что я не решился перебивать его.

Обычно, когда летчика собьют и он явится после этого на аэродром, начинаются расспросы. Пострадавший охотно, с увлечением рассказывает о последнем воздушном бое, особенно подробно останавливается на том, как попал под вражеский огонь, частенько сглаживая свои ошибки. Лазарев же резко, чистосердечно осудил себя и был скуп на слова:

— Во всем виноват сам. Нужно быть идиотом, чтобы прогулять ночь и лететь в бой.

Бывает, молодые летчики переоценивают свои возможности. Полеты, воздушные бои — все это для них нехитрая штука. Но стоит хоть раз оказаться лицом к лицу с настоящей опасностью, как они быстро перестраиваются и начинают со всей серьезностью, вдумчиво относиться к своему делу. Так произошло и с Лазаревым.

Несчастье — великий воспитатель, но иным оно может и надломить крылышки. С Лазаревым этого не должно случиться. А ожоги заживут. Могло быть и хуже.

— Хорошо, что в лапы к фашистам не попал, — сказал кто-то.

Лазарев с благодарностью стал рассказывать о танкистах, которые помогли ему избавиться от этого несчастья.

Взвившаяся ракета известила о посадке в самолеты, и мы не успели узнать всех подробностей о спасении летчика.

За время Курской битвы нас впервые подняли для удара по отступающему противнику. В тот день, 5 августа 1943 года, Москва салютовала войскам, освободившим Белгород и Орел. Это был первый победный салют.

Фашисты отступали на всех фронтах. Курская дуга растаяла, и наш Воронежский фронт 23 августа перешел в наступление. От Смоленска до Черного моря развернулась битва за Днепр. 21 сентября Воронежский фронт вышел к Днепру, а в ночь на 22-е форсировал его. За месяц боев у нас не стало Демьяна Чернышева, Алексея Карнаухова, Леонида Хрущева, Дмитрия Аннина и других летчиков. Из нового пополнения мое внимание привлек Игорь Кустов -ветеран полка. Правда, он прибудет только сегодня.

На фронте обычно не придают значения бумажным характеристикам, человек проверяется в бою. Но мне захотелось посмотреть личное дело Кустова. О нем говорили как об отменном спортсмене-акробате и хорошем музыканте, о любителе математики и сильном воздушном бойце. В нем сочетались трезвый расчет и фантастическая дерзость, мудрость бывалого человека и безудержная пылкость юноши.

Кустов является единственным летчиком, совершившим успешный таран на бреющем полете, буквально у самой земли, и к тому же над самой линией фронта. «Зачем ты пошел па крайний риск?» — спросил его командир полка. «Я все рассчитал, и, как видите, правильно». — «Но ведь ты сел в нейтральной зоне и по тебе били немецкие минометы. Где тут расчет?» — «Но сел-то я все-таки не на вражеской территории. И какая это была нейтральная, когда рядом мой родной город Кувшиново? В нем я родился и жил до тридцать первого года».

И командир больше ни о чем не стал спрашивать Кустова, а только крепко, по-мужски, обнял.

А есть и такая легенда, будто Кустов приспособил самолет летать и без своего вмешательства. В последнем бою Игорь был тяжело ранен. Авиационный снаряд разорвался в левом плече, вырвав ключицу и часть легкого. Когда его самолет заходил на посадку, стоявшая у КП девушка-наблюдатель бросила бинокль и, взяв рупор, на весь аэродром объявила: «Внимание! Внимание!.. Самолет заходит на посадку без головы летчика!»

Самолет приземлился нормально. К нему подбежали люди. Вся кабина и летчик были залиты кровью. Голова Кустова безжизненно склонилась вперед. Холодные руки Игоря с трудом оторвали от рычагов управления и стали вытаскивать труп из кабины, но «труп» вдруг простонал: «Тише!»

В личном деле Кустова в первую очередь привлекла мое внимание его школьная успеваемость. Одни отличные отметки. В тринадцать лет он получил диплом за активное участие во Всесоюзном слете юных моделистов. В Брянске, учась в девятом классе, с отличием окончил аэроклуб, а в сороковом году — Чугуевскую военную школу летчиков. И тоже с отличием.

В школьной характеристике интересная запись: «Если т. Кустов чего не знает, а дело требует знать, то Кустов разобьется, а узнает, Для него просидеть ночь за книгой, а утром прийти на занятия ничего не стоит. И от него никогда не услышишь хныканья. Мальчик очень волевой и трудолюбивый».

...И вот после полутора лет лечения Кустов снова возвращается в полк. Он будет летать в нашей третьей эскадрилье. Мне не приходилось встречаться с ним, но уверен, что такой человек, раз решил летать, обязательно полетит. Только вот как без ключицы будет работать рука?

Утром, как только я вылез из кабины самолета, передо мной оказался высоченный и прямой, как стрела, парень с Золотой Звездой и орденом Ленина на груди. Он четко, мягким, приятным тенорком доложил:

— Младший лейтенант Кустов прибыл в ваше распоряжение.

В голове у меня еще вихрилось напряжение боя, но Кустов разом все смыл.

— Игорь? — вырвалось у меня удивление, видимо, потому, что представлял Кустова, как и большинство акробатов, небольшого роста.

— Да, Игорь.

— Вон ты какой! Выше высокого.

На его суровом продолговатом бледном лице появилась застенчивая улыбка. И суровости как не бывало. Доброе, умное и по-мальчишески задорное и упрямое лицо. Но улыбка четко проявила и множество морщин, свидетельствующих о том, что человеку уже немало пришлось потрудиться и пережить.

— Хотел бы еще подрасти, да, к сожалению, выше себя не вырастешь, — отозвался он.

— В высоких сила. Они не любят сгибаться, — пошутил я.

— Высоким труднее жить: любая гроза в первую очередь бьет по высокому.

В это время подбежал Тимонов. Они с Кустовым оба из Брянска, учились в одной авиационной школе, потом вместе работали инструкторами и не виделись с сорок первого.

— Игорь!

— Тимоха!

Когда спал первый восторг встречи, мы поинтересовались:

— Как плечо, рука, легкие?

Игорь вместо ответа лихо бросил пилотку на землю, как заправский акробат, сделал сальто и точно вкопанный остановился на руках. Секунды две-три постоял в таком положении, потом рывком встал на ноги, поправил черный чуб и доложил:

— Полный порядок. Могу хоть сегодня воевать.

Игорь не принадлежал к той категории людей, которые любят рассказывать о своих физических муках. На наши вопросы о госпитале, какие ему делали операции, каким чудом у него восстановилась прежняя ловкость и сила, он отвечал только отдельными отрывистыми словами: «врачи», «операция», «гимнастика», «терпение»... И все же мы заставили его раздеться по пояс, чтобы своими глазами убедиться, как выглядит теперь у него плечо, разбитое полтора года назад вражеским снарядом.

Много есть великолепных скульптур, символизирующих красоту и физическую силу человека. Но, глядя на Кустова, я убедился, что сам человек бывает куда совершеннее самых удачных творений из мрамора. Я даже забыл, зачем Игорь снял гимнастерку: настолько поразила меня физическая гармония его фигуры.

На левом плече было много мелких шрамов. Ключицы нет. На ее месте мышца, и так она искусно расположена, словно всегда была здесь, а шрамы — это как бы лучистая тень от нее.

— Ну прямо Геркулес, — заключил Тимонов. — И со Звездой Героя. Сколько, наверно, невест вилось около тебя! Не выбрал?

— И не собираюсь, — отрезал Игорь. — Сначала надо фашистов уничтожить, а потом думать о невестах.

Через несколько минут после встречи Игоря мы уже сидели на траве и слушали его игру на губной гармошке, подаренной в госпитале. Он играл увлеченно. А когда полилась музыка авиамарша, все подхватили:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам разум дал стальные руки — крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор...

Подошедшие техники и механики присоединились к нам, и уже громко, призывно неслась по аэродрому песня:

Наш острый взгляд пронзает каждый атом,

Наш каждый нерв решимостью одет...

Эта песня унесла меня в начало тридцатых годов. Я вспомнил, как мы, молодые коммунисты и комсомольцы из Горького, посланные по специальному партийному набору учиться на летчиков, задорно и увлеченно пели эту песню, подъезжая к Харькову. Не думаю, чтобы мы в то время представляли, что нам доведется испытать, но песня эта нас уже тогда связывала с будущим, и мы к нему готовились. И всюду эта песня звучала для нас как сама действительность.

Дожидаясь распоряжения на вылет, лежим на свежем сене и рассказываем разные веселые истории. Подошел к нам почтальон и вручил Кустову письмо. Оно было из Брянска. Мы знали, что у Игоря там остался отец и воевал в партизанском отряде, потому все смолкли, чтобы не мешать ему прочитать весточку из родных мест.

Кустов, прочтя письмо, с грустью убрал его в левый карман гимнастерки. У Тимонова в Брянске остались мать, двое младших братьев и сестра. От них пока никакой весточки. Поэтому он с нетерпением спросил:

— Что с отцом? С городом? И вообще, как там дела?

— Беда... — У Игоря дрогнул голос, и он замолчал.

Мы поняли, что внутреннее волнение мешает ему говорить. Но вот он улыбнулся. Как знакома эта улыбка! Она прогоняет спазму в горле.

— Отец партизанил... — Игорь достал из нагрудного кармана гимнастерки помятый лист бумаги.

Это было письмо из партизанского отряда, действовавшего под Брянском. Командир отряда Н. М. Сентюрин и комиссар С. С. Качалов сообщали, что третьего сентября сорок второго года на группу Ефрема Кустова напали немцы. В течение всего дня группа вела бой, а ночью отошла на базу, что находилась в пяти километрах от Олынанцы. Рано утром немцы напали снова. В этом бою и погиб Ефрем Арсеньевич и с ним еще трое партизан. Они были похоронены в лесу со всеми партизанскими почестями...

Воцарилось грустное молчание. Его нарушил Кустов:

— А теперь с кем в паре я буду летать?

— С Лазаревым, — посоветовал я. — Он только сегодня прибыл из госпиталя и отдыхает после дороги. Кстати, и тебе денек надо отдохнуть.

— А я пойду к Василяке, — заявил Тимонов, — и попрошу, чтобы меня перевели к вам в эскадрилью.

— Если хочешь, давай со мной в паре? — спросил я.

— Это мы могём, — согласился Тимонов.

Враг так быстро отступал по всей Украине, что инженерные части нам, авиаторам, не успевали восстанавливать аэродромы. Наш полк за это время сменил несколько мест базирования. И наконец летное поле у Прилук. Отсюда до букринского плацдарма, куда мы летали, далековато (больше ста километров). Фашисты яростно хотели сбросить наши войска с правого берега Днепра.

Мы вшестером сопровождали десятку «илов», которой приказано было нанести удар по скоплению танков и пехоты врага. Километров за пятьдесят до Днепра видимость ухудшилась. Почувствовалось пороховое дыхание фронта, и над нами появились кучевые облака. Все внимание небу. Сколько в нем таится неожиданностей! Вверху как будто спокойно. Но нет: там появилась четверка «мессеров».

Немецкие истребители в густой синеве еле виднеются тонкими штрихами. Они для нас пока недосягаемы. Мы летим на высоте две-три тысячи метров. Фашисты же намного выше. Враг идет с нами одним курсом. Значит, он уже обнаружил нас и вот-вот бросится в атаку. Но нападения нет. Странно. И летят немцы почему-то тихо и мирно.

«Мирный» полет «мессершмиттов» раздражает. Ритм дыхания нарушается, точно в воздухе стало меньше кислорода. В груди чувствуется теснота. Как бы снимая напряжение, спрашиваю:

— Видите ли «худых»?

— Видим! — раздается в наушниках бодрый разнобой голосов.

— Мерзавцы, что-то затевают, — слышу тенорок Кустова.

— Поживем — увидим, — подхватывает Тимонов. — Только бы не прозевать!

От дружеской переклички предбоевое волнение смягчилось. Стало как-то спокойнее.

Впереди в дыму и огне пестрой лентой вьется крутой правый берег Днепра. А фашисты летят все так же «мирно». Впрочем, сейчас для нас опасность не в них, они на учете. Страшит невидимое. И вот оно! Ниже нас навстречу мчится шестерка вражеских истребителей. Проскочив, она круто разворачивается, целясь зайти к нам сзади снизу. «Мирная» четверка тоже стремительно несется сверху. Фашисты хотят одновременным ударом с двух направлений отсечь нас, истребителей, от штурмовиков, разбить, а затем расправиться с «илами». Их десять, а нас шестеро.

Замысел врага ясен — расчет на силу. Нам нужно только обороняться и ни при каких обстоятельствах далеко не отходить от штурмовиков. Главная опасность кроется в нижней группе «мессершмиттов»: она целится ударить штурмовиков снизу, где у них нет защитных пулеметов.

Тут же родился план боя: одна пара нашей группы отбивает атаку верхних «мессершмиттов», наше звено — нижних.

— Понятно! — отрывисто уведомляет командир высотной пары, загораживая к нам путь верхним «мессерам».

Шестерка «худых» догоняет нас сзади. Они хотят подавить нас своей численностью. Ну что ж, посмотрим. Попробуем взять их хитростью.

— Игорь, за мной! — передаю Кустову и резко ухожу от «илов» со снижением в сторону, набирая скорость для быстрого маневра.

«Мессершмитты» устремляются к штурмовикам. Ведь те оказались без прикрытия. Легкая добыча. С земли беспокоятся:

— «Маленькие», почему бросили «горбатых»? Как некстати вопрос! Но отвечать на КП надо: это запрашивает старший начальник.

— Сейчас возвратимся, не волнуйтесь! — И снова все внимание вражеской шестерке, сближавшейся с «илами».

А если сейчас на нас нападет какая-нибудь случайная пара? Тогда наши дела будут плохи. Маневр не удастся.

Внимательно просматриваю небо. Пока новой помощи противнику вроде нет. Однако над громоздкими глыбами облаков всегда могут притаиться вражеские истребители. Хочется скорее развернуться обратно и атаковать шестерку! Но еще рано: можно только спугнуть ее, но не разбить. А нужно обязательно хоть одного фашиста да уничтожить. Они тогда на некоторое время оставят нас в покое. Две-три секунды медлю. Но медлить тоже опасно: опоздаем с атакой — гитлеровцы откроют огонь по «илам». Нетерпение растет.

— Истребители! — кричит кто-то со штурмовиков. — Куда отскочили? Нас атакуют!

Наступил момент вступить в бой.

Однако, прежде чем повернуть на противника, замечаю, как на нас сверху, из-за облаков, высыпались еще три пары «мессершмиттов». Новая опасность подстегнула меня. Скорее на «мессов»! Мы должны успеть защитить штурмовиков раньше, чем будем сами атакованы верхней шестеркой «мессершмиттов».

Резкий поворот. У нас большая скорость, и мы вчетвером быстро настигли вражеских истребителей. Кустов ловко присосался к одному «мессершмитту» и вот-вот срежет его. Противник, увлекшись атакой, летит в прежнем порядке. Хорошо! Но нам надо спешить. Торопливо ловлю в прицел змеевидное тело врага. Вот оно! Но для точного поражения нужно попасть в голову этой гадины. Прицелившись, нажимаю на кнопки пушки и пулеметов и тут же отскакиваю.

В воздушном бою часто секунда, нет, даже мгновение решает успех атаки, жизни и смерти. Этот момент миновал. Достигли ли мы своей цели?

Штурмовики в прежнем строю уже пересекли Днепр и начали снижаться для удара. Сейчас они перестроятся в боевой порядок «круг» и получат лучшую возможность обороняться. Из атакованной нами шестерки «мессершмиттов» один вспыхнул и закувыркался вниз, второй врезался в крутой правый берег реки и взорвался, подняв столб земли и дыма; остальные четверо разметались в небе. Шестерка, которая вывалилась из-за облаков, угрожающе повисла над нами, ожидая удобного момента для нападения. Четверка гитлеровцев продолжает клевать нашу верхнюю пару. Тимонов со мной рядом, пятый «як» подальше. А где же шестой? Не он ли врезался в землю? Нет! Я хорошо видел, что это «мессершмитт». Вон он! Оказывается, он оторвался от нас и погнался за вражеским истребителем. Этого еще не хватало! Удачное наше начало может испортить. Воздушный бой бывает как цепь: порвалось в одном месте — и все рассыплется.

Слышу по радио требовательный голос Кустова:

— Сергей! Немедленно вернись!

Но тот продолжает погоню. Следует новое предупреждение с крепкими словечками. Безрезультатно. Очевидно, не слышит. Момент опасный. Летчик увлекся погоней. Нужно помочь. И только Кустов успел метнуться на защиту своего ведомого, как из верхней шестерки истребителей, висевших над нами, пара бросилась на нарушителя, а четверка на меня и Тимонова.

В этот же момент замечаю, как вдали, со стороны вражеской территории, от только что появившихся самолетов почернела вся половина неба. Летели несколько косяков фашистских бомбардировщиков и с ними, широко расплывшись, стайки истребителей. Один косяк Ю-87 совсем уже близко и разворачивается на бомбометание с пикирования. Гитлеровцы решили массированным бомбардировочным ударом поддержать свою атаку на земле. Их танки и пехота уже на исходных позициях. По ним наши штурмовики должны нанести удар. Сумеем ли мы обеспечить выполнение этой задачи? Эх, зря послал Кустова на выручку Лазарева, который своим самовольством разорвал нашу оборону!

Вдвоем с Тимоновым защищаем штурмовиков. Трудно нам, ох и трудно! Но положение еще более ухудшилось. От пришедшей армады на нас ринулось несколько пар вражеских истребителей — «фоккеров». Хорошо хоть, «илы», с ходу накрыв скопище фашистских танков бомбами и реактивными снарядами, теперь, поливая свою цель пушечно-пулеметным огнем, встали в боевой порядок «круг» и тем самым облегчили наши действия. Мы получили возможность вести бой на виражах, так сейчас выгодных для нас. Наша верхняя пара этим воспользовалась и опустилась к нам, попутно сбив «мессершмитт». Немецкие истребители все отпрянули вверх, образовав тоже «круг», и оттуда остервенело начали терзать нас. Мы, находясь над штурмовиками, только отбиваемся, внимательно следя, чтобы вражеские истребители не прорвались к «илам».

Первая группа «юнкерсов», пройдя высоко над нами, начала уже бомбить с пикирования. На подходе еще несколько таких групп. Кто им преградит путь? Где наш патруль? Исчезли и Кустов с Лазаревым. Куда они могли деваться? Как быть с вражескими бомбардировщиками? Они теперь могут беспрепятственно выбросить весь свой груз на небольшой кусочек правого берега Днепра, с таким трудом отвоеванного у фашистов. Взгляд скользнул вниз. Берег словно раскололся, и из глубинных недр хлещет огонь. По черным ворохам гари то и дело прыгают разрывы, будоража землю и засоряя воздух. Там пекло, и кажется, что все должно быть уничтожено.

Вражеские истребители, очевидно опасаясь, что мы помешаем их бомбардировщикам, настойчиво стараются расправиться с нами и прорваться к штурмовикам. Сколько еще мы можем продержаться? А впереди предстоит самый ответственный этап прикрытия «илов»: они выполнят свою задачу, разорвут «круг» и пойдут домой, вытягиваясь в колонну. В этот момент они наиболее уязвимы. И гитлеровцы только этого и ждут.

Наконец «илы» разорвали свой «круг» и вытягиваются в колонну. Я жду, что немецкие истребители с неистовой напористостью бросятся на штурмовиков, и предупреждаю летчиков об этом критическом моменте. Но фашистов точно ураганом подбросило вверх, и они в беспорядке разметались по небу. Что такое? Не хитрость ли какая? По ним с высоты ударила какая-то пара «яков». Всего только пара, Кто это?

— Не опоздали? — слышу Игоря Кустова, который проносится мимо меня и тут же со своим напарником устремляется ввысь на подходившую группу «юнкерсов».

Мгновение — и один бомбардировщик взорвался. Оба «яка» с задранными в небо носами потеряли скорость и беспомощно зависли. Пара «фоккеров», пришедшая с «юнкерсами», бросилась на них. Мы с Тимоновым поспешили на помощь товарищам, направив вверх свои машины. Но, увы, при этом потеряли скорость. Мой «як» замер на месте. Пока не свалился, скорее стрелять! Может, удастся отогнать «фоккеров». Стреляю. «Фоккеры» отскочили. Но мой истребитель вышел из подчинения, застыл носом в небо, готовый вот-вот рухнуть камнем вниз. Рядом в таком же положении Тимонов. Вижу, как несколько «мессершмиттов» уже несутся на нас. Дергаю рычаги управления. Самолет ни с места: потеряна скорость, потеряно и управление. Однако «як» еще по инерции держится в воздухе. Секунда — и он свалится. Мы с Тимохой — мишени. Страшно, очень страшно. Тебя расстреливают, а ты, как связанный, не можешь защититься. Это длится какое-то мгновение, но как оно ощутимо и бесконечно.

Мой «як» не спешит изменить положение. Вот уже один «мессершмитт», изрыгая огонь, несется на меня, за ним второй, но вдруг вдали я заметил пару «яков». Успеют ли? И только я подумал, как один «як» открыл огонь по вражескому истребителю, а тот — по мне. Жгуты трассирующих пуль и снарядов засверкали вокруг меня и дробно застучали по беспомощной машине. Тут же промелькнул задымившийся «мессершмитт», а за ним «як», спасший меня.

В этот момент мой самолет вздрогнул, словно только сейчас, когда опасность уже миновала, до него дошло, чем все это могло кончиться. Он торопливо, клевком, провалился. Земля, небо, горизонт — все завертелось перед глазами. Но сознание работает четко. Я все чувствую и вижу. Значит, со мной все в порядке. Только попал в штопор. А что с самолетом? Цело ли управление? Даю рули на вывод. Машина прекратила вращение и отвесно пошла вниз. «Як» набрал скорость и снова в моих руках. А высота? Хватит ли ее на вывод из штопора? Земля угрожающе лезет на меня. Хватаю ручку. Самолет судорожно дрожит и нехотя поднимает нос. Однако сейчас на выводе меня могут сбить.

Гляжу назад — никого. А что творится в небе? За какие-то полминуты картина изменилась.

К «юнкерсам», оставляя за собой белесые струйки, метеорами мчатся наши истребители. Секунды — и они волна за волной начали хлестать бомбардировщиков. Массивные туши «юнкероов» заметались по небу. Засверкал огонь. Падают бомбы, падают горящие самолеты. Вот надо мной качается белый купол парашютиста, рядом с ним кометой с дымчатым хвостом кувыркается «юнкере». Обгоняя его, чадя, отвесно к земле скользнул «мессершмитт». А за ним, окутанный пламенем и чернотой, пикирует «лавочкин». Кажется, горят не только самолеты, но и само небо.

Наши штурмовики, выполнив задачу, уже взяли курс домой. Мы всей шестеркой рядом. Навстречу нам в высоте важно и грозно плывет колонна бомбардировщиков Пе-2. Ниже их летят новые группы штурмовиков.

Внизу извилистый Днепр. Он кажется спокойным и невозмутимым. На его берегах бушует огонь, копошатся люди, машины, а река свежа и сияет в лучах солнца. И только по редким рябинкам плывущих лодок да искрящимся пятнышкам рвущихся снарядов можно догадаться, что и по воде шагает война. Как я ни старался разглядеть, не перерезает ли где реку какая-нибудь тонкая нить, — не обнаружил. Через Днепр еще не было наведено ни одного моста, а шли уже пятые сутки битвы за букринский плацдарм.

Ничто не вызывает столько бурного счастья и радости, как победа в бою. В возбуждении, размахивая руками и перебивая друг друга, мы делились своими впечатлениями. В эти минуты все радует. Мы вернулись домой. Как хорошо шагать по земле! Хотя здесь все привычно и знакомо, но после сурового неба земля каждый раз кажется новой, по-особому желанной, теплой, приветливой. Не потому ли каждый сейчас видит в товарище только хорошее, доброе, не желая замечать сделанных в бою ошибок?

Но постепенно возбуждение остывает, и наземная жизнь входит в свою обычную колею...

Советские армии к началу октября вышли к Днепру на протяжении более семисот километров. Воронежский фронт, готовясь к освобождению Киева, произвел перегруппировку сил. И наш 728-й полк с левого его крыла перебазировался на правое и разместился вблизи деревни Савино, километрах в шестидесяти северо-восточнее Киева,

После открытых степных аэродромов этот аэродром казался райским уголком, чудом уцелевшим от все испепеляющей войны.

— Благодать! Не хуже любого курорта, — восторгался Кустов, оглядывающий опушку леса. — Сколько, интересно, здесь нам придется пожить?

— Не меньше четырех недель, — серьезным тоном произнес Тимонов.

Такое утверждение нас рассмешило.

— Бред на лоне природы, — отозвался Игорь Кустов.

— Никакой не бред! На всех курортах срок пребывания — четыре недели. А здесь же, по-вашему, курорт.

— Братцы! — воскликнул Кустов. — Глядите!

Под молодыми сосенками виднелись желтеющие стайки грибов. Через несколько минут наши пилотки наполнились маслятами. Николай Тимонов не стал довольствоваться этим и забегал по лесу, Вскоре он позвал нас:

— Сюда! Здесь маслят видимо-невидимо!

— Ну и нюх у тебя, Тимоха.

— А как же! У нас в Брянских лесах такого добра уйма. Если бы все грибы выбрать, можно прокормить пол-Европы.

— После войны тебя нужно будет сделать начальником треста по заготовке грибов и ягод, — пошутил Игорь. — И тогда ты обязательно введешь в меню летчиков на закуску соленые грибы. Хоть раз в неделю.

Мы, наверное, еще долго бродили бы по лесу (такое удовольствие с начала Курской битвы представилось впервые) , но нас позвали на КП.

Командир полка майор Владимир Степанович Василяка, как обычно, начал разговор с небольшого вступления и лишь потом сообщил предстоящую задачу:

— Полк с завтрашнего дня начнет работу по прикрытию наземных войск севернее Киева и переправ через Днепр...— Он замолчал, дав нам возможность собраться с мыслями.

Нам порядочно надоело сопровождать штурмовиков и бомбардировщиков. Эти полеты сводились к оборонительным действиям, а истребители по своей природе любят нападать. Правда, в таких условиях, какие предстоят, мы еще не работали. Раньше бои шли на большом пространстве, фронт двигался, обстановка менялась. Сейчас же все как бы прильнуло к Днепру и остановилось. Теперь немцам нетрудно изучить нашу организацию прикрытия войск с воздуха и использовать любую нашу ошибку, любую непредусмотрительность. Нелегко будет справиться с новой задачей.

И вот первый вылет севернее Киева на прикрытие лютежского плацдарма и переправы. В междуречье Днепра и Десны рваными лоскутами темнеют леса. Здесь, на правом крыле фронта, действует несколько общевойсковых армий. Вшестером летим над Десной, и пока трудно заметить присутствие войск: лес надежно укрывает их. Ближе к Днепру леса редеют и сменяются редким кустарником и болотами. Теперь хорошо видно, как всюду земля исчерчена нитями дорог и тропинок. По ним колоннами тянутся люди, машины, артиллерия...

Впереди блеснул Днепр. Хорошо видна переправа. К ней тянутся войска. Перед переправой они сливаются в общий поток, который разрастается вширь, крутится на берегу и, словно собравшись с силами, под собственным напором уже на большой скорости устремляется на мост.

Выше нас должна патрулировать группа «лавочкиных» для перехвата противника на больших высотах. Но ее нет. Странно.

У нас, как и было приказано, высота три тысячи метров. А если противник пойдет выше? Мы его не достанем. Тревожусь. И с согласия земли набираем высоту.

Южнее нас, в стороне Киева, комариками кружатся самолеты. Там идет бой между истребителями. Вдали противник атакует наши войска. А у нас в воздухе пока спокойно. И это спокойствие еще больше настораживает.

Летим на запад. Это увеличивает наш обзор в сторону врага и дает возможность перехватить его километров за тридцать до переправы. На этом отрезке мы сумеем разбить бомбардировщиков еще до Днепра.

— Почему далеко уходите? — беспокоятся на КП.

Земля хочет нас постоянно видеть над собой, Такая крыша над головой придает спокойствие переправляющимся войскам и стойкость тем, кто отбивает контратаки немцев на плацдарме. Я понимаю это и хочу подать команду на разворот, но... Стоп! В синеве неба глаз поймал стаю самолетов, за ней еще и еще.

Фашистские бомбардировщики летят растянутой колонной из трех групп. Над ними «фоккеры». То, чего я пуще всего опасался, случилось: противник оказался выше нас. С надеждой гляжу на восток, оттуда должны прибыть наши «лавочкины». Там никого. Случилось непредвиденное. Значит, мы вшестером, не имея ни тактического, ни численного преимущества, должны суметь отразить налет «юнкерсов ».

Всякое приходилось видеть, в каких только переделках не бывали, но в таких невыгодных условиях оказались впервые. И очевидно, потому, что в минуты опасности жизнь не терпит ни слабости, ни лишней чувствительности, я весь сосредоточиваюсь только на одном. Главное сейчас — набрать высоту, без нее нельзя достать «юнкерсов». И старательно жму на рычаг мощности мотора.

Чувствую, как бурно колотится сердце. Кажется, от его ударов трясется самолет и мотор дает перебои. Гляжу на товарищей. Пара Миши Сачкова, охраняющая нас, уже сумела забраться намного выше, чем наша четверка. Это неплохо. Ей высота необходима, она ведь будет прикрывать действия нашей ударной группы. Тимонов идет со мной, в стороне — Кустов с Лазаревым. Никто — ни слова. Все, как бы экономя силы, молча приготовились к жестокой, неравной схватке.

— Почему не возвращаетесь? — гремит раздраженный голос с наземного пункта. ----

Понимаю: земля еще не видит надвигающейся опасности. Спешу предупредить:

— Пошли на перехват Ю-87.

Голос земли уже другой, одобряющий:

— Вас поняли! Действуйте!

На встречных курсах сближаемся быстро. «Фоккеры» неторопливо отходят от «юнкерсов» в сторону солнца, маскируясь в его лучах, как бы специально подставляя своих бомбардировщиков нам на расправу. Тактика фашистских истребителей понятна. Они думают, мы будем атаковать «юнкерсов» в лоб. Этого делать нельзя. Впереди у бомбардировщиков мощное вооружение, и огонь их группы будет сильнее нашего, поэтому «фоккеры» и дают нам свободно идти в лобовую атаку.

Ю-87 уже близко! Немедленно решить, как их разбить! И тут я окончательно убеждаюсь, что при встрече мы окажемся ниже их. Нужно набрать высоту, но тогда мы вряд ли сумеем атаковать раньше, чем они достигнут переправы. От таких мыслей пробирает озноб и рождается нетерпение, хочется приподнять нос своего «яка» и атаковать прямо в лоб. А потом? Потом проскочим их и уже не догоним до бомбометания. Опасно. Мы должны действовать только наверняка.

Отказавшись от встречной атаки, разворачиваемся назад и летим параллельным курсом с врагом. Нужное решение для атаки пока не созрело. А может, его и нет? Бывают же безвыходные ситуации, когда победы достичь невозможно. Блажь! Это оттого, что приходится выжидать. Фронтовая аксиома: в воздушном бою нужно нападать первым. Но сейчас я чувствую, что правило это для нас вредно. Нужно подождать, а ждать страшно: с каждой секундой враг приближается к переправе. С КП кричат:

— Почему не атакуете?

— Так нужно, — бросаю в ответ.

Бомбардировщики летят невозмутимо и грозно. От их спокойствия вкрадывается какая-то предательская неуверенность. Но вот я вижу, как пулеметы стрелков метнулись в нашу сторону и наиболее нетерпеливые начали стрелять. Белые нити их трасс тают, не достигнув нас. Нервничают. Но нам нельзя нервничать. Нам нужно разгромить врага. Другого выхода нет!

Сдерживаю себя от какого-нибудь неосторожного движения. .Мне пока ясно, чего хотят «юнкерсы» — они летят на переправу, — а почему «фоккеры», как и мы, не спешат с нападением? Им, видимо, выгодно подловить нас, когда мы пойдем в атаку на бомбардировщиков. С высоты они моментально проглотят нас. Уклониться же от атаки по «юнкерсам» нельзя. Это значит потерять время и дать бомбардировщикам прицельно сбросить бомбы. Но дальше ждать тоже нельзя. Остается один выход — спровоцировать фашистских истребителей. Передаю Кустову:

— Чуть подойдем к «юнкерсам». Только пока не атаковать. Жди команды! Тебе — вторая группа, мне с Тимохой — первая.

— Понятно! — отрывисто отвечает Игорь. — А кому третья?

— Это потом.

Едва мы подвернули к «юнкерсам», как фашистская пара прикрытия бросилась на меня с Тимоновым. Наша же пара прикрытия, понимая свою задачу, пытается ее задержать, но это ей явно не под силу. Вражеские летчики опытные и хорошо разбираются, что к чему. Только двое их остается с парой прикрытия Сачкова, а четверка устремляется на нас. А где же остальные? Они наверху, приготовившись в любую секунду прийти на помощь своим. Противник хорошо продумал маневр: на каждый «як» послал одного своего, держа двоих в резерве.

«Фоккеры» явно хотят драться только на вертикальном маневре. Им, имеющим и скорость и высоту, это очень выгодно, Ну и пусть, мешать им не надо. Мы будем вести бой только на виражах, и нам не страшна никакая вражеская вертикаль. Самое большое преимущество «яка» в бою— вираж.

Четверка фашистских истребителей сближается с нами. Они намереваются атаковать нас одновременно. Разумно. И мы эту разумность противника используем. Только не спешить. Выход из-под ударов «фоккеров» должен быть для нас и началом атаки по «юнкерсам». Успех в расчете маневра: опоздаем — сами попадем под огонь вражеских истребителей, поторопимся — они успеют довернуться и атаковать нас при сближении с бомбардировщиками. При любой нашей ошибке мы не прорвемся к «юнкерсам».

Бросаю взгляд вверх. Там наша пара дерется с парой «фоккеров». Еще два вражеских истребителя, прячась в лучах солнца, парят над нами, выслеживая себе жертву. Они могут кого-то из нас подловить. Ох, какая сейчас нужна осмотрительность! «Фоккеры», разогнавшись на снижении, уже берут нашу четверку в прицел. Пора! — Атакуем! — передаю Кустову и, круто выворачиваясь из-под удара «фоккеров», ныряю под головную группу «юнкерсов», а Кустов — под вторую. Вражеские истребители, с высоты розогнав большую скорость, не могут на развороте угнаться за нами. Они проскочили раньше нас. Это нам и надо.

Расчетливость противника в этих условиях должна оказаться его ошибкой. Только надо действовать быстро. Успех в быстроте.

Словно под крышей, очутился я под плотным строем бомбардировщиков. Кресты, черные большие кресты уставились на меня. Пропало солнце. Стало как-то темно и холодно. Неубирающиеся ноги фашистских бомбардировщиков зловеще колышутся над головой, будто хотят схватить меня своими клешнями. Это не пугает. Чтобы колеса меньше съедали скорость, на них установлены обтекатели, которые издали похожи на лапти. За эту схожесть мы и прозвали их «лапотниками». Этих «лапотников» мы любили, любили за то, что они очень хорошо горят. Очередь! И факел — враг горит! Приятное зрелище.

Скорость у нас с врагом одинаковая, и кажется, что мой «як» застыл на месте. Скорее! Тороплю себя. Чуть поднимаю нос истребителя и упираю прямо в мотор «юнкерса». Посылаю очередь. Огонь хлестнул по гитлеровскому флагману. Из него посыпались куски. Он шарахается влево и бьет крылом соседа... Но что такое? На меня сыплется что-то черное, хвостатое... Бомбы! Скорее отсюда! И я без промедления толкаю «як» вниз и в сторону. Чернов облако смерти проходит у крыла моей машины. Пронесло.

Секунда — чтоб осмотреться.

Ведущая девятка бомбардировщиков, освободившись от груза и потеряв строй, легко и быстро разворачивается назад. Вторую группу «юнкерсов» разгоняют Кустов с Лазаревым. И только третья летит в прежнем порядке. Теперь мы ее наверняка разобьем. Тимонов, прикрывая меня, схватился с двумя «фоккерами». Он не отпускает их от себя. Такая «игра» долго продолжаться не может. Ему очень трудно вести бой против двоих. Нужно помочь. А как с третьей группой «юнкерсов»? Ничего, можно повременить: она еще далековато.

Заметив, что я приближаюсь, «фоккеры» оставили Тимонова в покое, уйдя вверх, в лучи солнца. Мы с Тимохой снова вместе. Надолго ли?

Я вижу, как ушедшие вверх гитлеровские истребители, словно отряхиваясь от неудачного боя, перекладывают машины с крыла на крыло, выбирая момент, чтобы снова свалиться на нас. Пока они очухиваются, немедля устремляемся к третьей группе «юнкерсов». И тут я заметил на подходе еще и четвертую стаю бомбардировщиков. Она летит намного ниже первых трех, очевидно рассчитывая под шум боя проскочить незамеченной к переправе. Ловко придумано!

В это время пара «фоккеров», до сих пор находившаяся в резерве, рванулась на пару Кустова. Она, занятая боем, может не заметить этого, а «фоккеры», видно по всему, — мастера, не промахнутся. Первая мысль — идти на помощь товарищам. Но как быть с четвертой и третьей группами «юнкерсов»? Ведь это главный противник.

На меня нахлынули какое-то бессилие и усталость. Но только на миг. Человеку после передышки тяжелая ноша всегда кажется еще тяжелее. Я вспомнил про пару Сачкова. Может, ее послать на бомбардировщиков? Но она уже окружена целым роем «фоккеров». К противнику подоспели новые истребители, и она приняла их на себя. Эта пара твердо знает свое дело.

Переменившаяся обстановка требовала нового мгновенного решения. И оно пришло. Когда человек увлечен боем, и не просто боем, а стремлением победить, мысль его работает до того направленно, что один взгляд — и сразу готовы оценка обстановки и новый замысел сражения. В моменты наивысшего напряжения руки, ноги опережают мысли. Здесь вступает в силу интуиция, выработанная в сражениях и ставшая как бы рефлексом. В воздушных сражениях голова, мышцы работают по особым законам. На ходу передав Тимонову, чтобы он отразил удар четвертой стаи «юнкерсов», я уже мчался на выручку Кустову.

Мне хорошо видно, как он сблизился с оставшейся от девятки тройкой бомбардировщиков, которая все еще пытается прорваться к Днепру, и в упор стреляет по ней. В то же время нос вражеского истребителя подворачивается к Кустову. Неужели опоздаю?

Нужно упредить! От громадной перегрузки на развороте потемнело в глазах. Но с полным усилием продолжаю вращать самолет, рассчитывая оказаться сзади фашиста. Наконец в глазах светлеет. Передо мной «фоккер», а перед ним Кустов. Дальше — горящий «юнкере».

Стрелять! Скорее стрелять! Огонь! Дым окутывает вражеский истребитель. Из машины Кустова тоже выскочили искры и черный язык дыма. Игорь как бы прыжком отскакивает в сторону и, дымя, круто снижается. Успел-таки «фоккер» подбить его!

А где же Лазарев? Он должен сейчас прикрыть своего ведущего, а то Игоря добьют вражеские истребители. Но вижу, что он, связанный «фоккерами», не сможет этого сделать.

И Кустов, поняв обстановку, передает:

— Меня охранять не надо: я один выйду из боя, а вы деритесь.

Хорошо, пусть будет так, другого выхода нет.

Но как быть теперь с третьей группой «юнкерсов», которую я думал разбить вместе с парой Кустова? Третья группа оказалась так близко от переправы, что я без оглядки бросился на нее. Все девять самолетов, точно слившись между собой в одну глыбу металла, грозно приближались к Днепру. А вдруг меня сзади уже атакуют? Кто тогда помешает «юнкерсам» отбомбиться?

Около меня никого. Только в стороне вихрятся клубки истребителей. Тимонов удачно подбирается к четвертой группе бомбардировщиков, плывущей у самой земли. Молодец!

Мне сейчас тоже никто не помешает расправиться с третьей стаей «юнкерсов». А она, пока я оглядывался, оказалась прямо над моей головой; и я, притормаживая истребитель, сбавил мощность мотора и упер нос «яка» прямо в правое крыло строя.

Секунда — и в прицеле задний самолет. Его так удачно прошили снаряды и пули, что он сразу безжизненно рухнул и, пылая, закувыркался вниз. Не теряя времени, бью по второму, третьему, четвертому... Вижу, как остальные самолеты рассыпаются в стороны. Вот только один почему-то замешкался. Небольшой доворот. «Юнкере», пытаясь выскользнуть из прицела, несется вниз. Но разве может уйти от истребителя такая неуклюжая махина?

Чувствую, меня охватил азарт боя. Это опасно: недолго и зарваться. Защищаясь от возможного нападения, я швыряю свой «як» вверх, точно мячик.

Небо очистилось от вражеских истребителей, а «юнкерсы», снижаясь, по одиночке уходят домой. Переправа спокойно работает. Тимонов разбил четвертую стаю «юнкерсов», пытавшуюся было прорваться к Днепру на небольшой высоте. На земле пылает множество костров. По ярко-красному огню с траурной окантовкой легко догадаться, что это горят сбитые самолеты: от бензина всегда идет черный дым. Но где же «фоккеры» и «яки»? Их в воздухе не видно.

Азарт боя проходит. Задача выполнена. Но какой ценой? Я еще не знаю. Успокаиваю себя тем, что мы вынуждены были вести бой парами, а потом и одиночными самолетами. Фактически каждый летчик действовал самостоятельно, и поэтому я их не вижу. Теперь пора собираться и идти на аэродром.

Из этого боя мы возвратились все. Наши наземные войска прислали подтверждение, что в этом сражении мы сбили девять самолетов противника.

Обсудив бой, мы пошли в столовую. Тимонов, идя со мной, как-то важно и торжественно проговорил:

— Сегодня у меня десятая победа.

Николаю не был свойственен такой тон. Он всегда отличался сдержанностью в проявлении своих чувств. Тем более мы только что поздравили его с успешным боем: он один разбил самую большую группу «юнкерсов». Я не без удивления посмотрел на Тимонова и тут сразу все понял.

Когда-то у меня с ним был разговор о вступлении в партию. Тогда он сказал: «Рано еще. На фронте это нужно заслужить. Вот собью десять фашистских самолетов — подам заявление».

— Нужна рекомендация?

— Да.

— Давно тебе, Тимоха, пора быть в партии, — заметил шедший рядом парторг эскадрильи старший лейтенант Георгий Скрябин.

— Политически еще не был достаточно подкован. А теперь Устав проштудировал хорошо.

— Экзамен ты давно уже сдал, — сказал парторг. — Твоя политическая зрелость нам известна. А потом, она определяется не столько начитанностью, сколько делами.

По тревоге мы вчетвером поднялись в небо, чтобы прикрыть переправу в районе Лютежа. Видимость прекрасная. Ярко светит солнце.

Спешим.

Вдали показался Днепр. Над ним высоко-высоко в лучах солнца, точно греясь, кружились четыре вражеских истребителя ФВ-190. Они заметили нас и пошли навстречу. Вражеских бомбардировщиков еще не видно, но «фоккеры» — их предвестники.

Истребители противника, используя свое преимущество в высоте, сразу же бросились в атаку. Мы развернулись навстречу. «Фоккеры» начали настойчиво клевать нас сверху. Это неспроста. Гляжу на запад. Там, на большой высоте, появилась группа «юнкерсов». «Фоккеры» хотят сковать нас боем, чтобы мы не помешали бомбардировщикам разрушить переправу.

Нужно сорвать удар. Но как? Нас крепко держат вражеские истребители. Они как дамоклов меч висят над нами. Стоит кому-нибудь повернуть нос машины навстречу «юнкерсам», как сразу приходится отскакивать. Натиск вражеских истребителей очень опасен. По манере видно, что мы имеем дело с расчетливым противником. Только попадись на зубы таким шакалам!

А бомбардировщики противника беспрепятственно подходят к переправе. Пытаясь вырваться из вражеских объятий, делаем все резкий рывок к Днепру, но «фоккеры» так ловко прилипают к нашим хвостам, что от близости их широких лоснящихся лбов становится жутко. Доля секунды — и конец, враг срежет. Снова круто бросаем свои «яки» назад.

Теперь я понял, что опытных гитлеровцев можно обмануть, только рискуя собой. Надо троим подставить себя под их огонь, а одному попытаться прорваться к бомбардировщикам. Но кого послать? Кто без всяких колебаний выполнит задачу? Кому сейчас сподручнее всего вырваться из объятий «фоккеров»? Тимохе!

И вот мы втроем на несколько секунд привлекли на себя всех вражеских истребителей, а Тимонов рванулся на «юнкерсов». Один «фоккер» пытался ему помешать. Но Кустов тут же отшвырнул его.

Все шло хорошо, как задумано. Но вот один вражеский истребитель, точно подбитый, нырнул вниз, скользнул под нас и со снижением начал выходить из боя. Он оказался перед самым носом Лазарева, и тот, не теряя ни секунды, погнался за фашистом. Но на выручку мгновенно кинулась пара «фоккеров». Они так опасно сблизились с Лазаревым, что Кустов и я инстинктивно метнулись на защиту товарища, не успев понять замысел противника.

Сергей был спасен, но мы упустили из внимания четвертого «фоккера». А он уже сидел в хвосте у Тимонова, разгонявшего «юнкерсов». Нам сразу стало ясно: никто сейчас не успеет защитить Тимоху. От одной этой мысли я почувствовал, как весь покрылся испариной. Одновременно с Кустовым мы закричали Тимонову и тут же послали предупредительные очереди, но все старания уже были напрасны. На наших глазах струя, сверкнувшая из четырёх пушек и двух пулеметов, пронзила самолет Тимонова. Из правого крыла вырвались красные и черные языки. Но Тимоха несколькими размашистыми бочками сорвал огонь и плавно, почему-то очень плавно остановил самолет от вращения и подозрительно спокойно полетел по прямой. «Что это значит?» — подумал я, оглядывая небо.

Разбитые Тимоновым «юнкерсы» уже скрывались вдали. «Фоккеры» тоже заспешили на запад. Но куда летит Тимоха? Вот его «як» споткнулся, клюнул носом, вошел в крутую правую спираль. Из крыла снова появилось пламя.

— Прыгай, Тимоха, прыгай! — закричал я, видя, что его самолет вот-вот взорвется. «Як» горел, а Тимонов все не прыгал. И я снова во всю мочь крикнул, чтобы летчик покинул самолет.

— Да что же это такое? — надсадно простонал Кустов. — Прыгай же скорее, прыгай!

Вокруг горящего «яка» беспомощно кружилась вся наша тройка, оставив прикрытие переправы. Но как ни трагично положение Тимонова, нельзя забывать о своей боевой задаче. К тому же мы были бессильны чем-либо помочь товарищу. И летчики, приняв мою команду, ушли вверх, а я один остался на всякий случай охранять Тимоху, нетерпеливо ожидая, что он покинет горящую машину. Наконец от самолета оторвался черный клубок, и из него потянулся, постепенно надуваясь, белый хвост. В ту же секунду «як», как будто поняв, что он больше никому не нужен, вспыхнул и отвесно пошел к земле.

Купол парашюта, сверкая белизной, повис в воздухе. Под зонтом шелка медленно раскачивался летчик. Значит, жив! Я подошел к Тимохе, желая ободрить его. Но радость сразу исчезла. Товарищ качался на лямках парашюта без всяких признаков жизни. Голова склонилась набок, руки и ноги бессильно повисли. Я так близко пролетел от него, что даже разглядел окровавленное лицо.

Парашют спускался на зеленую лощину, похожую на высохшее болото, около восточной окраины села Лютеж. Кругом никого. Кто же здесь окажет помощь летчику? К моему удивлению, лощина ожила. Словно из нор, из земли отовсюду выползали люди и бежали к неподвижно лежавшему парашютисту. Я видел, что они, ничего не предпринимая, смотрели на него. «Уж не к фашистам ли попал?»—подумал я, удивляясь, что Тимонову не оказывают помощь. Нет, не должно быть. Ведь Лютеж наш. А может, он уже мертв? Он мог уймереть и при раскрытии парашюта. В этот момент происходит сильный динамический удар. А много ли надо раненому человеку?

Желая поторопить людей, я снизился до земли и призывно покачал крыльями. Люди, словно поняв меня, быстро притащили откуда-то носилки и, завернув Николая в парашютный шелк, понесли. В это время почти рядом с носилками землю начали пятнать вспышки взрывов, оставляя после себя круглые метки. Это била артиллерия противника. Ее внимание привлекло скопление людей. С начала артиллерийского обстрела не прошло и полминуты, как люди и носилки исчезли. Все укрылось в земле.

Небо, небо, не только небо — весь мир мне сейчас казался пустым и осиротевшим.

Выключив мотор, я посмотрел туда, где стоял самолет Тимонова. Там находился механик, ожидая возвращения своего командира.

— Как работала машина, приборы, вооружение? — услышал я привычные слова Дмитрия Мушкина.

— Все в порядке, — машинально ответил я.

— Почему-то Тимохи все еще нет.

— Не будет его: сбит Тимоха. Механик растерянно уставился на меня:

— Как так?..

Я понимал, что Дмитрий спросил это не для выяснения обстоятельств и причины, а просто у него вырвались непроизвольное удивление и испуг, поэтому я ответил, успокаивая и себя и его:

— Может, еще вернется, ведь герои возвращаются.

Подошли Кустов и Лазарев. Я рассказал о приземлении Тимонова. И, не зная зачем, вытащил из нагрудного кармана гимнастерки свой партийный билет и, вынув из него рекомендацию, написанную сегодня на КП, начал читать вслух:

— «Тимонов Николай Архипович, двадцать второго года рождения...» — Я оборвал чтение. Война сроднила нас с Тимоновым, и она же... Не хотелось верить этому.

У Игоря повлажнели глаза, да и у меня судорожно заморгали веки, и я ничего с ними не мог поделать. Чувства не всегда подвластны тебе. Но слезы? Ни у кого из нас их не было. Мужское горе и горе войны их высушило.

— Почему у нас в полку не заведено, как в других частях, писать заявление, что в случае моей гибели считайте меня коммунистом? — спросил Лазарев.

Кустов решительно рассек воздух рукой:

— И правильно! От такого заявления пахнет обреченностью. Я против бумажных красований преданностью партии. Считаешь себя достойным — подавай заявление без всяких «если» и «в случае».

— Ты прав, Игорь, — согласился я с товарищем. — Коммунистом себя не объявляют, а доказывают на деле, в бою.

— Наверное, погиб, — подавленно проговорил Лазарев.

На его осунувшемся лице застыло выражение страдания. Очевидно, он понял сейчас, что поспешил с атакой на «фоккера». И мне хотелось обрушить на него весь свой гнев, но я сдержался. Да и в чем виноват Лазарев? Задор молодости и ненависть к фашистам у него плещутся через край; как только он увидел перед собой хвост вражеского истребителя, сразу же кинулся на него. А что это была приманка— Лазарев просто не мог понять. В бою с этим тонким тактическим приемом ему еще не приходилось сталкиваться. И он поддался. Ведь и мы с Кустовым хотя и знакомы были с этой хитростью, а тоже не сумели быстро разобраться во всех тонкостях хорошо продуманной комбинации врага и поэтому, не раздумывая, бросились на защиту Лазарева.

Взаимовыручка у нас стала как бы инстинктом. На это фашистские летчики и рассчитывали, заранее предугадав наши действия. И получилось у них неплохо. Враг сумел использовать против нас даже нашу силу — взаимовыручку. Сложна психология боя, и не так просто в ней разобраться. А нужно. Воздушный бой ведется не только оружием, но и расчетом, смелостью, характерами. И чтобы побеждать, нужно очень хорошо знать нравы врага.

— Понимаешь ли ты свою ошибку? — спросил я Лазарева.

— Теперь дошло, — выдавил он. — Лучше бы самому погибнуть, чем...

От тяжелого горя Лазарев кинулся в крайность. И Кустов оборвал его:

— Выбрось глупости из головы! Этим Тимоху не воротишь. А погибнуть в бою легче всего.

Смерть на фронте витает повсюду. Говорят, что к ней можно привыкнуть. Но это только говорят. К смерти не привыкают. По крайней мере, пока человек здраво мыслит. Вот почему гибель всегда тревожит душу. А несчастье с Тимоновым, любимцем полка, особенно больно задело нас. Его пытливый ум и острые, но доброжелательные шуточки, задушевность и чистота в жизни передавались всем, кто только с ним встречался. И главное — он был настоящим товарищем в любых условиях.

Все восприняли случившееся как личное горе. Тимонов был молод, но он много сделал. Не раз этот рядовой авиации приносил победу в воздушных боях. И сегодня он один сумел разбить девятку фашистских бомбардировщиков. Где появлялся Николай Тимонов — там была победа.

Из молодых летчиков мое внимание привлек Николай Лаврентьевич Априданидзе — мой новый ведомый. Парень из Кутаиси. Ему только двадцать лет, но он уже успел окончить среднюю школу, аэроклуб, Руставское авиационное училище летчиков и прослужить два года в строевой части. Много летал: перегонял самолеты с Дальнего Востока на фронт.

Парень очень аккуратен. Всегда до блеска начищенные хромовые сапожки, хорошо отглаженные брюки-бриджи и гимнастерка, чисто выбритое лицо. В движениях Априданидзе был быстр и четок. Все это делало его небольшую фигуру легкой и изящной. И, как бы в такт своей подвижности, он часто приветствовал товарищей отрывисто, коротко грузинским словом «салами». Поэтому незаметно для себя мы стали называть его Суламом. Он не возражал.

После первого с ним знакомства я понял, что Сулам так же аккуратен и во всем, что делал. Он не любил лишних слов и пустого смеха, но уж если говорил, то говорил горячо, а если смеялся, то смеялся до слез. Его чуть задумчивые с грустинкой глаза на первый взгляд казались холодными, бесстрастными, но стоило заговорить с ним, как по глазам сразу же можно было узнать его настроение: они то задорно вспыхивали, то печалились, в них сверкал то огонь злости, то смеха, но никогда они во время разговора не оставались равнодушными. Глаза его, как барометр на погоду, всегда реагировали на слова собеседника.

Когда говоришь с Суданом, невольно думаешь, что такие глаза могут быть только у честного, открытого человека. Но самое главное то, что, судя по его анкетным данным, он отличный летчик. В этом надо было убедиться на деле. И я слетал с ним на учебном самолете.

Априданидзе управлял самолетом аккуратно, чисто. Правда, парень он слишком горячий. И нужно будет его немного сдерживать, а то в первой же схватке станет жертвой своего темперамента. Горячность в бою иногда ослепляет летчика. Я предложил Суламу летать со мной в паре. У него задорно засияли глаза.

— Не подведу, товарищ капитан! Будьте уверены!

И вот его первый боевой вылет. Погода хорошая. Мы будем сопровождать бомбардировщиков, наносящих удар по танкам противника вблизи Киева.

Прежде чем подняться в воздух, подробно разобрали возможные варианты боя. Судам жадно глотал каждое мое слово. Его доверчивость тронула меня. Когда-то и я был таким же и так же самозабвенно слушал своих первых боевых учителей. Теперь я в ответе за жизнь Сулама. Правда, если с ним что-нибудь случится в бою, меня за это никто не упрекнет: война без жертв не бывает. Что верно, то верно. Но сколько бывает ненужных жертв из-за ошибок! И только мы, командиры, должны отвечать за это.

— Для тебя сейчас самое главное, — напомнил я ему еще раз уже перед вылетом, — не отрываться от меня и все, что я скажу, выполнять мгновенно.

Никаких вопросов Судам не задал. Он четко ответил: «Есть!» В его голосе чувствовались хрипловатые, дребезжащие нотки. В глазах чуть заметна тревога. Это нормально. Перед боевым вылетом все волнуются. Но внешне Сулам был почти спокоен: он подавил, спрятал в себе чувство страха. А если этот страх в трудную минуту и вырвется наружу, то ничего опасного не случится. Я ведь буду рядом. А самообладанию, как и любому делу, люди учатся друг у друга.

Под нами кучевые облака и девять бомбардировщиков-«петляковых». Мы с Суламом забрались выше всех и идем на отшибе. Отсюда нам хорошо видны все наши самолеты. Только вот высота семь тысяч метров — очень большая. И я чувствую, как от кислородного голодания стучит в висках.

— Как, не задыхаешься? — спрашиваю Сулама.

— Нет. Можно еще выше.

— Ох какой храбрый!

На большой высоте обморок может подкрасться незаметно. Перед этим наступает блаженно-сонливое состояние. Летчик не испытывает никаких болезненных ощущений. И горе ему, если он поддастся самообману.

— Спать не хочется? — снова с тревогой спрашиваю я.

И только в наушниках прозвучал бодрый ответ ведомого, как в разрыве облаков я увидел пару «Фокке-Вульф-190», подкрадывающихся к бомбардировщикам. Противник на фоне облаков нам хорошо виден. А мы ему? Едва ли. Солнце надежно ослепляет врага. Оба «фоккера» можно сбить одновременно. С Тимохой это сделать было бы просто. А с Суламом? Ну что ж, попробуем. Обстановка на редкость благоприятная. К тому же напарник тоже заметил врага и сообщил мне. Глаз острый. Пускай тренирует его и при атаке. Правда, я не надеюсь, что Суламу удастся уничтожить вражеский самолет. Но зато лучшего случая поучить молодого летчика стрельбе по самолету не придумаешь.

Выбираю момент, когда удобнее всего обрушиться на вражеских истребителей. «Фоккеры» то исчезают в облаках, то вновь появляются в просветах. Нужно атаковать их при выходе из облаков. Выскочив из густой пелены, они на несколько секунд будут ослеплены солнцем.

И как только оба вражеских самолета исчезли в облачной вате, мы круто спикировали, притормозив там, где они должны снова появиться. «Фоккеры» выскочили одновременно и сразу оказались перед нами и чуть пониже. Прекрасные мишени! Секунда-две на маневр — и один самолет противника вписался в блестящие нити моего прицела. Снаряды и крупнокалиберные пули, ударившись о твердый металл, словно высекли из «фоккера» искры. Он вспыхнул.

Но куда делся Сулам? Выше меня ни одного самолета. Может быть, где-нибудь в тучах? Не вижу. Сбить его не могли. Значит, внизу. Скорее всего, под облаками. Ныряю в просвет.

Так и есть, Сулам гонится за «фоккером», торопливо стреляя ему вслед. Красные, зеленые и оранжевые нити тают, не достигнув врага. Далеко. Сколько у Априданидзе задора, напористости! Сказывается-таки горячий темперамент. Видно, Сулам по характеру боец, и боец крепкий, волевой. А это главное. В первом бою не так важно сбить самолет, как суметь почувствовать свои слабости.

Гитлеровец удирал на полных парах, даже с копотью. Очевидно, шел на форсаже. Сулам мог бы его догнать. Да и я бы помог, но сейчас неподходящее время. «Петляковы» подходят к лесу «Дача Пуща Водица». Здесь где-то скопление фашистских танков. Их и должны накрыть бомбардировщики. Наступил самый ответственный участок полета. Если еще появятся вражеские истребители, они могут помешать «петляковым» выполнить задачу. Нам гнаться за «фоккером» нельзя. Априданидзе, приняв команду, немедленно оставил преследование «фоккера» и пристроился ко мне.

Бомбардировщики без всяких помех нанесли удар по танкам противника и пошли домой. Правее нас, окутанный темной пеленой, в безмолвии лежал Киев. Под нами облаков нет. Командир полка перед вылетом приказал мне: «Будет погода и спокойно в воздухе, загляни на аэродром Жуляны и узнай: стоят ли там самолеты?»

Аэродром Жуляны находился на западной окраине города. Сейчас все способствовало разведке. И я спросил Сулама:

— Ну как, сходим на Киев?

— С удовольствием! — ответил он и в знак согласия даже помахал крыльями.

Василяка еще на земле предупредил, что Киев прикрыт сильным огнем зенитной артиллерии. Это осложняло наш полет. Правильнее было бы выйти на аэродром со стороны противника, с его тыла, откуда зенитчики менее всего ожидают наши самолеты. Но для такого маневра оставалось мало горючего. И я решил идти прямо на Жуляны. Летели мы на большой высоте, и я надеялся, что противник примет нас за своих «охотников», возвращающихся с задания.

И все же, когда знаешь, что на тебя смотрят жерла пушек, готовых изрыгнуть сотни снарядов, как бы ты ни тешил себя надеждой, самочувствие не из приятных. Лечу наэлектризованный ожиданием разрывов. Известно по опыту: если первые снаряды не заденут, то последующие не так страшны. Поэтому надо обязательно увидеть первый залп. Он пристрелочный. Второй, если не сманеврируешь, может уже поразить тебя.

Под нами Киев. На улицах пустынно. Никакого движения. Где же девятисоттысячное население, которое было до войны? Город словно вымер. Кажется, все застыло в неподвижности.

И только я подумал о том, что зенитчики противника принимают нас за своих, как тут же земля подо мной озарилась и торопливо замелькали сполохи огня. Все вокруг как бы охнуло и судорожно задрожало. Мы мгновенно оказались окруженными чернотой рваных хлопьев. Они толпами трудились около нас, остервенело стараясь захлестнуть наши самолеты.

Огонь зенитных батарей был до того густ, что за какие-то секунды от повисших в воздухе черных бутонов гари стало темно вокруг. Очевидно, вражеские посты воздушного наблюдения уже давно следили за нами. И, допустив в зону огня, ударили с наибольшей силой.

Не теряя ни одной секунды, ныряем под ближнюю гряду рваных бутонов. Черные облака пороховой гари остались выше. Зенитчики вводят в свои приборы поправки на снижение. Секунда-две — и мы кидаем свои самолеты вправо. Левее, где зенитчики думали нас накрыть, выросли новые дебри черноты, но мы оттуда своевременно ушли. Враг снова хочет поймать нас, но мы, ускользнув от его залпов, идем теперь уже кверху. Попробуй догони! Ориентирами нам служат сами разрывы. Мы отталкиваемся от них, как от стенок, и чувствуем себя уверенно.

Продолжая эту «игру», мы пролетели Киев и вышли на аэродром. Он пуст. Впрочем, не совсем так. В подковообразных капонирах — три одномоторные машины и один какой-то большой самолет. Маловато. Значит, здесь постоянно авиация противника уже не базируется.

Снижаясь, разворачиваемся на север. А зенитчики все бьют и бьют. Только теперь разрывы далеко позади. Они, как гончие, преследуют нас, но каждый их прыжок приходится в пустое место. Мы для них слишком вертки.

— Товарищ капитан, задание выполнено. Разрешите получить замечания? — сухим голосом доложил мне Априданидзе после посадки. На его. возбужденном лице радость боевого крещения и нетерпеливое ожидание оценки первого вылета. Для него сейчас главное — укрепить веру в свои силы. Все остальное вырастет в буднях войны. Поэтому я поздравляю его с успешным вылетом:

— Хорошо. На первый раз очень хорошо!

— Правда?! — воскликнул Судам и облегченно вздохнул. Он несколько секунд постоял в раздумье, а затем неуверенно сказал: — Но я же не сбил «фоккера». — Это не беда. В другой раз он от тебя не уйдет.

Ни на что так пристально летчик не смотрит в боевом полете, как на солнце. В его лучах, кажется, всегда прячется враг. Немало истребителей поплатились жизнью, позабыв на мгновение о солнце. И я сегодня из-за этого чуть было не стал жертвой пары «фоккеров»-охотников. Спасибо напарнику Суламу, выручил.

И сейчас, под вечер, когда летчики собираются на КП, мы с Априданидзе, прежде чем спуститься в землянку, под впечатлением прошедшего боя оценивающе глядим на солнце. Оно опустилось в мутную пелену и, потеряв всю свою яркость, стало матово-красным, тревожным. Однако вылета уже не предвиделось: наш рабочий день кончался. Я с облегчением открыл дверь КП, но нам навстречу уже торопливо поднимался Василяка.

— Срочный вылет всего полка на прикрытие лютежского плацдарма, — с тревогой в голосе сказал он.

Группу составили из десяти опытных летчиков. Мы ужо давно летали полковыми группами, а не поэскадрильно: мало осталось «стариков». И только мой напарник Сулам был новичком. Василяка, увидав его в строю, заметил:

— А ты, кацо, когда успел «стариком» стать?

— За последнюю неделю, — не задумываясь, отчеканил Сулам.

— Он теперь и бреется каждое утро, — пошутил я, заступаясь за своего напарника.

— Ну, ладно, — махнул рукой Василяка. И, обращаясь уже ко мне, как к командиру группы, сказал: — Время позднее. Больше положенного над фронтом не задерживайся, а то будете садиться в темноте.

Выше нас с Суламом, расчленившись, шли четыре пары. Выше всех летели Миша Сачков с Выборновым. Как бы сетью, распущенной по вертикали, мы прочесывали просторы воздушного океана.

За Днепром сплошной стеной стояла облачность. Днем ее не было. Но сейчас она, подобно горам, начиналась у земли и громоздилась до трех-четырех тысяч метров. От устья Припяти и далее на юг стена облаков тянулась по Днепру. Ближе к Киеву она делала крутой изгиб, оголив весь лютежский плацдарм, словно специально его не закрыла для вражеской авиации. Но самолеты противника, наверное, не прилетят: его территория закрыта облаками.

Запрашиваю воздушную обстановку у командного пункта 38-й армии.

— Все спокойно, — отвечает земля.

Отбитые у врага плацдармы из узеньких прибрежных кусочков выросли в большие районы и полосы, занимаемые уже армиями и корпусами. Поэтому теперь мы летаем не над переправами, а за Днепром, надежно охраняя наши войска и мосты.

Идем на закатное солнце. Под нами облака. Они похожи на громадные сугробы девственного снега, уходящего на запад, в бесконечную даль.

Прошло пять минуту и вот уже стали маячить разрывы облаков. Издали они кажутся темнеющими островками земли среди снежной пустыни. Таких островков чем дальше, тем больше. Это насторожило меня. Не исключена возможность, что у врага летная погода и он может появиться. Но нам пора уже поворачивать назад.

Мы снова у Днепра. Облака никуда не сдвинулись, точно река заворожила их на неподвижность. Снизу уже надвигалась темнота, но еще хорошо были видны наши плацдармы и темнеющее пятно Киева.

Делаем последний заход на запад. Перед нами золотится в закате небо и горизонт. А вершины облаков, освещенные косыми лучами солнца, до того красочно сияют, что невольно любуешься этой картиной. Правда, игра света мешает смотреть вдаль, но в такое позднее время противник, как правило, не летает бомбить наши войска.

Настроение спокойное, и я не спешу домой. Уж очень здесь хорошо!

— Товарищ командир! Время вышло, — напоминает Миша Сачков.

Ему с Выборновым не до заоблачных сияний. Они летят выше всех и вот уже минут двадцать пять дышат разреженным воздухом. Я хотел было дать команду на разворот, но Миша в это время с высоты отрывисто крикнул:

— Появилась четверка «фоккеров»! Атакую!

Вот тебе и домой! Опять подвело солнце — оно скрыло противника.

Впереди почти ничего не видно: закат слепит глаза, и все же я заметил еще две пары «фоккеров». Одна из них шныряла по вершинам облаков рядом с нами, другая — в стороне. Правда, находясь под ударом наших верхних «яков», они пока не проявляют активности.

Нет никакого сомнения: вражеские истребители прокладывают дорогу своим бомбардировщикам.

Вскоре догадка подтвердилась. В пылающем небе замечаю большое темное пятно. Это, видимо, бомбардировщики. Я не спускаю глаз с пятна. Да, действительно, это «юнкерсы»! За первой группой темнеет вторая, а из глубины неба выплывает еще и третья. Фашисты хотят нанести удар в сумерках, рассчитывая, что в такое позднее время советские истребители над фронтом не появятся. Хорошо, что мы далеко залетели. на вражескую территорию и теперь разобьем «юнкерсов» еще до подхода к плацдарму.

Атаковать? Атаковать немедленно, пока есть горючее! Шесть «яков» пусть бьют бомбардировщиков, а четверка Сачкова возьмет на себя истребителей. А потом? Потом, может быть, кое-кому из нас придется приземлиться не на аэродроме. Бензина-то у нас мало. Правда, посадка ночью опасна. Но ничего, можно будет спуститься и с парашютом. Иного выхода нет. Но все равно, как бы мы решительно и умело ни действовали, у нас не хватит горючего разбить все три группы «юнкерсов». Нужно немедленно запросить помощь. Она наверняка успеет прибыть вовремя: ведь до бомбометания осталось еще минут десять — пятнадцать.

— Летит большая стая «юнкерсов», — сообщаю на землю. — Прошу срочно выслать подкрепление.

В небе высоко-высоко вихрятся белые струи. Там четверка Сачкова уже кромсает «фоккеров». Один горит. Но и на нашу шестерку, которая должна бить бомбардировщиков, наскочили два «фоккера». Мы отгоняем их и устремляемся на «юнкерсов». Я и Сулам идем на первую группу. Четверка Кустова — на вторую. У нас должно хватить горючего отразить удар этих двух групп. С третьей расправятся свежие силы наших истребителей. Если они почему-либо задержатся, тогда только мы с Суламом можем броситься на третью стаю бомбардировщиков. Только у нас с ним останется бензин, потому что горючее у ведущей пары расходуется меньше, чем у остальных истребителей. Мы должны действовать как можно быстрее. И я, не медля ни секунды, устремляюсь в атаку, одновременно поторапливаю землю:

— Скорее высылайте помощь!

Земля не отвечает. Я снова передаю и запрашиваю, как она меня поняла.

— Мы не видим и не слышим никаких самолетов, — раздался ответ.

Не верится, что это идет с нашего командного пункта.

Запрашиваю пароль — все правильно, связь держу со своими. Значит, земля меня не поняла. И прежде чем атаковать «юнкерсов», снова информирую командира о противнике и прошу помощи.

— Ворожейкин, Ворожейкин! — открытым текстом отвечают мне. — Вас поняли. Действуйте!

«Действуйте!» Мы уже действуем, и действуем, рискуя где-нибудь приземлиться без горючего. Даже, может быть, на вражеской территории, ведь мы находимся не меньше чем километрах в пятидесяти от линии фронта.

Туманные слова земли тревожат, но нет больше времени на разговоры, и я ловлю в прицел заднего «юнкерса», летящего в правом крыле строя бомбардировщиков. Как всегда, подбираюсь снизу. В другом крыле у фашистов началось оживление. «Юнкерсы» спускаются вниз и приближаются ко мне. Понимаю, они хотят защищаться. Переговариваясь с землей, долго занимал исходное положение для атаки, этим дал бомбардировщикам возможность разгадать свой маневр. Нужно торопиться, пока они еще не стреляют. Надо хоть одного «юнкерса» завалить и расстроить правое крыло, а потом переключиться на левое.

Спешу. Уже вижу на крыльях опознавательные знаки. Еще чуть поближе. Сейчас... Я уже был готов полоснуть .«юнкерса», как перед глазами заструились нити вражеских трассирующих пуль. Они хлестнули по моему «яку». Что-то щелкнуло и вспыхнуло в моторе. Подбили? Этого еще не хватало!

Круто ухожу из огня. К счастью, «як» послушен управлению. Все в порядке! Сулам зорко стоит на страже, охраняя меня. Не теряя ни мгновения, подхожу под левое крыло бомбардировщиков. Враг хорош и быстро вписался в прицел. Нажимаю на кнопки оружия. Но оно молчит. Я жму еще. Молчит. В это время слышу, кто-то из летчиков отрывисто сообщает:

— Ухожу домой! Нет бензина.

— Я тоже, — откликнулся другой.

Вот оно, началось! Сейчас и у остальных кончится горючее.

А первая группа бомбардировщиков по-прежнему идет стройно и грозно. Меня душит злость. «Юнкере» сидит в прицеле, а я бессилен его уничтожить. Такого на «яках» со мной еще не случалось. Таранить? Но что это даст? Отрубишь хвост одному, а остальные отбомбятся.

Скорее наладить оружие! И я, опасаясь снова попасть под огонь вражеских стрелков, отскакиваю от них подальше и перезаряжаю пушку и оба пулемета. Пробую. Но огня нет. Очевидно, оружие повредили «юнкерсы».

— Судам, бей «лапотников», а я тебя прикрою! — приказываю Априданидзе.

Тот, словно только и ждал команды, мгновенно ринулся в атаку. Он нетерпелив и стреляет с большой дистанции.

— Судам! Подходи ближе!

Какое великое дело радио! Ты, как на земле, командуешь строем.

— Есть ближе!

Первую группу непременно нужно разбить. Это повлияет на остальных. Получив от меня команду, Кустов с Лазаревым, прекратив бой со второй группой, которую они уже разбили, спешат к нам на помощь. Вот загорелся один «юнкере», другой... Откуда-то сверху на защиту их опустилась пара «фоккеров». Значит, вышла из боя четверка Сачкова. Теперь над головами фашистских истребителей никто не висит, поэтому они и начали активничать. Я тут же атакую эту пару. Ведь врагу неизвестно, что у меня не стреляет оружие.

«Фоккеры», боясь попасть под огонь, крутятся возле меня, не беспокоя тройку «яков», расправлявшуюся с флагманской стаей бомбардировщиков. Я вижу, что она уже потеряла компактность строя и, сбросив бомбы, разворачивается на запад. Затлела слабая надежда отразить налет третьей группы. Ю-87 очень уязвимы и робки. Их стоит только тряхнуть — и они наутек.

— Пошли, Игорь, разгоним последнюю армаду,— говорю Кустову.

— Не могу! Всё!..

Через какую-то, минуту-две из боя без горючего уходят еще несколько самолетов. Мы остаемся вдвоем с Суламом. На нас сверху наваливается целая свора «фоккеров». Вести с ними бой бессмысленно, а к бомбардировщикам они не дают даже повернуться. Теперь на их стороне все преимущества. У нас же вот-вот кончится бензин. Последняя надежда на свежие силы.

Взглянул на часы. Тринадцать минут идет бон. По расчету, помощь должна уже подоспеть. Я и мысли не допускал, что она не придет. Жду. Наши истребители могут появиться где-нибудь в стороне. На поиск противника они не должны тратить ни секунды. Я обязан навести их на бомбардировщиков. Только при атаке с ходу наши истребители не позволят отбомбиться врагу. Вдвоем вертимся с «фоккерами». Мы теперь для них —единственный объект «развлечения». Солнце уже скрылось. Хотя наверху еще и светло, но на землю уже легла ночь. Как в темноте сядет Судам? У него сейчас остановится мотор, а он все еще продолжает драться. Больше его задерживать нельзя.

— Судам, иди домой! — говорю ему, досадуя на себя, что в азарте боя не отослал его раньше.

— Есть домой! — отвечает он.

Его «як» вываливается из окружения «фоккеров» и погружается в пучину уже потемневших облаков.

Увертываясь от фейерверка огня вражеских истребителей, я продолжаю метеором носиться в зоне прикрытия, ожидая помощи. Но где же она? Сколько можно ждать!

Третья стая «юнкерсов», никем не атакованная, уже подплывает к линии, за которой кончаются облака. Дальше открытая земля. На ней войска 38-й армии.

— Скоро ли придет помощь? — запрашиваю тревожно землю.

Все тот же голос спокойно отвечает:

— Мы не видим самолетов противника.

Словно от этих слов, мой «як» взревел и, будто захлебнувшись от злости, стих. Слух резанул чужой вой, вой «фоккеров». Остановка мотора не удивила. Меня взорвало поведение наземного командного пункта.

— Ах, вы не видите? Так полюбуйтесь! А я — на отдых!

«На отдых». Зачем сказал так? Сорвался. Гнев ослепляет, но, к сожалению, не лишает дара речи.

Заглохший мотор целиком захватил меня. Сейчас придется садиться в темноте. На пути до дома Днепр и Десна, леса и болота, поля, изрытые окопами и блиндажами. Встреча с такой землей ночью крайне опасна. Нужно обязательно долететь до аэродрома. А хватит ли высоты? Самолет безудержно падает вниз, и не в моей власти затормозить его снижение.

«Фоккеры», видимо, поняли, что у меня остановился мотор, и на какие-то секунды отступились. Для решительного и последнего удара им нужен разгон. Мое спасение в облаках. Только в облаках. Успею ли скрыться в них?

Тучи сразу охватили сыростью и темнотой, отгородив меня от огненного и опасного мира. Но одиночество усилило тревогу. Как найти аэродром? А вдруг на выходе из облачности меня уже караулят «фоккеры»? Я для них сейчас просто мишень. и мишень единственная.

Мысли одна за другой теснились в голове. Их оборвал огонь, ударивший прямо в глаза. Я ослеплен. Что это? Очевидно, разорвавшийся перед лицом какой-то снаряд. Но никакой боли не чувствую. А огонь льется прямо в глаза, и огонь холодный. Вон оно что — оказывается, я выскочил из облаков и уперся в луну. Она невозмутимо сияла передо мной. А внизу лежала черная, притаившаяся земля. Страшная, огромная. Что ждет меня там? Отыскиваю, куда направить нос самолета. А если выпрыгнуть с парашютом? Нет, с поврежденным позвоночником мне нельзя. Надо только приземляться.

В эти секунды я позабыл о противнике, весь сосредоточившись на спасении самолета и своей жизни. И вдруг в наушниках раздался тревожный крик:

— Ворожейкин! Ворожейкин! Почему ушли? Нас бомбят! Идите скорее к нам!

Снижаясь, я оглянулся через плечо. На фоне потухающей зари парит косяк «юнкерсов». Самолеты один за другим отрываются от него и, словно с горы, катятся по стенке облаков вниз. На берегу Днепра фонтанами брызжет огонь, сотрясая воздух и землю.

Гнетущее, тяжелое чувство охватило меня. Выслали бы на помощь всего пару или четверку истребителей — и этой трагедии могло бы не быть.

...Мой «як», будто во сне, чуть посапывая, планирует на разноцветные яркие шарики, висящие над аэродромом. Там меня ждут и ракетами показывают путь. Ох и здорово хочется добраться до этих домашних огоньков! А там, кажется, сяду даже с закрытыми глазами.
Все летчики приземлились нормально. Правда, двоим с остановленными моторами не хватило высоты, и они сели поперек старта, слегка повредив машины. Но это мелочь. Могло кончиться гораздо хуже.

В свете луны, висевшей где-то за аэродромом, мы собрались у КП и обсуждали проведенный бой. Все возмущались, почему нам не выслали помощь.

— Что за «умник» сидел на капэ? — гневно высказался Игорь Кустов. — Деремся за линией фронта километрах в пятидесяти, да еще за облаками, а он захотел видеть нас! Таких нельзя допускать на капэ на пушечный выстрел!

— А может быть, какой-нибудь подлец специально дурачком прикинулся? — предположил Лазарев. — Ведь агенты Гитлера не бездействуют.

На разборе присутствовал командир полка. Он прекрасно понимал наше состояние и никого не осуждал за резкие слова.

— Это какое-то недоразумение, — выслушав нас, сказал он. — Скорее всего, на капэ наземной армии находился кто-то из командиров, плохо знающих тактику авиации, и не сумел разобраться в обстановке. Ведь общевойсковые армии совсем недавно начали держать связь с нами в воздухе.

— Может быть, — отозвался я. — Но почему же бездействовал наш авиационный командный пункт? Он-то уж не мог меня не слышать. Вы далеко были от нас, на аэродроме, и то все наши переговоры по радио поняли хорошо.

— Командный пункт дивизии принял твою просьбу о помощи, — сказал майор. — Начальник связи говорил мне об этом.

— А кто из командования был на капэ?

— Полковник Герасимов.

— Не может быть! — Зная решительный характер командира дивизии и его опыт, я не поверил, чтобы он мог не разобраться в особенностях боя и не выслать истребителей. — Он, наверное, сам лично на капэ не был. Скорее всего, нашу просьбу ему передали радисты и что-нибудь напутали, — сказал я.

Василяка редко высказывал критические замечания о старших штабах. И сейчас, не желая говорить об этом, он махнул рукой:

— Пускай в этом деле разбирается большое начальство. Мне пока ясно одно — никто из вас ни в чем не виноват. В это время его срочно позвали к телефону.

— Заканчивайте разбор — и на ужин, — сказал майор и опустился в землянку.

Забравшись в кузов грузовой машины, мы ждали командира полка. Скамеек не было. Кто стоял, опираясь на кабину, кто сел прямо на пол. Рядом со мной прикорнул Сулам. Сейчас, когда все волнения остались позади, я почувствовал, что он для меня стал очень близким и дорогим человеком. Этот бой нас словно сроднил. Я понимал, как трудно было Суламу, как много пришлось ему пережить, но он ни разу не дрогнул. Даже когда у него кончилось горючее, он не попросил разрешения уйти на аэродром. Наверное, не хотел показать, что боится вынужденной посадки. Умеет владеть собой. Сейчас он был горд тем, что выдержал такую суровую проверку. И в такт его настроению я сказал:

-Ты сегодня открыл счет победам.

— А здорово мы его завалили! — возбужденно подхватил Априданидзе. — Когда бомбардировщик рассыпался на куски, я, по правде сказать, струхнул: думал, меня осколки накроют. Как пронесло, не знаю.

— А как сел?

— Нормально. Даже потом сам удивился, как в темноте сумел так удачно приземлиться.

Кто-то сзади тронул меня за локоть. Я повернул голову. У машины стоял Василяка.

— Слезайте с Кустовым. Дело есть. Мы спрыгнули на землю.

— Задание на ночной полет? — спросил я майора.

— Пойдемте, — вместо ответа пригласил он каким-то чужим, жестким голосом.

В землянке тускло мерцал фонарь «летучая мышь». За дверью оперативный дежурный капитан Плясун разговаривал по телефону. В комнате на КП, куда мы вошли, никого. Василяка указал нам место за столом, а сам опустился напротив. На его усталом, землистом лице — смятение. Со странным недоумением он долго смотрел на нас, словно определяя, мы это или не мы. Потом сухо спросил:

— Ответьте мне по-честному — теперь скрывать бесполезно: вы о вылете рассказали мне все, как было, или что-нибудь утаили?

Оглушенные неожиданным вопросом, мы промолчали.

— Мы коммунисты, — продолжал Василяка, — между нами не должно быть никакой неясности. Поймите, дело серьезное. — Он испытующе поглядел на меня. — Из наземной армии пришла телеграмма. В ней говорится, что ты не стал драться с «юнкерсами» и самовольно ушел из боя.— Василяка вынул из кармана бумажку. — Вот подлинные твои слова, радисты записали точно: «Ах, вы не видите «юнкерсов»? Так полюбуйтесь! А я — на отдых».

— Было такое дело, — подтвердил я. — Неладно получилось. Виноват. Но кого не выведет из терпения: мы разогнали уже две группы «юнкерсов», а с земли нам даже не верят, что ведем бой.

— Почему не доложил на капэ, что остановился мотор?!— уже выкрикнул Василяка. — Ты же прекрасно знаешь, что с фронта можно уходить только с разрешения земли! А ты вон какой выверт учудил: ухожу на отдых! И это в тот момент, когда на войска посыпались бомбы! Разве это не безобразие?! — Майор в раздражении стукнул кулаком по столу и вскочил.

Мы тоже встали.

— Разрешите мне выйти из землянки? — произнес Кустов. — Я, кажется, здесь лишний.

— Я знаю, что делаю! — резко оборвал его Василяка.

Уравновешенный, не привыкший рубить сплеча, Владимир Степанович на этот раз вышел из себя. Неужели он не верит нам? Странно. Командование, конечно, разберется. Должно разобраться. Только б не вспылить! Однако майор не унимался. С Игоря он переключился снова на меня:

— На капэ мог находиться командующий наземной армией, а ты сказал такие слова! Только за одно это тебе крепко могут всыпать. Расценят не просто как неуважение к старшим, но и как недоверие к командованию, к партии...

— А при чем тут партия? — удивленно спросил я. Но Василяка, словно не слыша моего вопроса, предупредил:

— Нужно ко всему приготовиться. Следователь уже выехал.

— Вот и хорошо, — спокойно ответил я. — Следователь опросит летчиков, и они подтвердят, что мы воевали до сухих баков.

— Да и не только летчики, техники это же скажут, — заметил Кустов. — Они же заправляли горючим наши машины. Это любого прокурора убедит. А то, что там, на правом берегу Днепра, сидел на капэ какой-то лопух, — это факт. Каждому мыслящему человеку ясно.

— Вы бросьте мне такие словечки, а то... — Василяка запнулся. Он хотел, видимо, сказать что-то резкое, но сдержался.

Кустов убежденно заявил:

— Здесь виноваты не мы, а тот, кто не выслал нам подмогу. Мы же сделали все, что могли, даже сверх своих сил.

Наконец наше спокойствие и убежденность, видимо, передались и Василяке.

— Так-то оно так, — в раздумье согласился он и уже тихо, с какой-то таинственностью сказал мне: — Но тебя, как командира группы, могут обвинить еще и в невыполнении приказа. Ты находился в воздухе один час и две минуты. Это намного меньше, чем предусмотрено приказом.

В давнишнем приказе указывалось, сколько времени истребители должны находиться в воздухе, прикрывая войска. Расчет был взят почти на самую максимальную продолжительность полета. Выполняя эти нормы, летчики в целях экономии горючего часто были вынуждены летать на малой скорости, не имея возможности производить боевые маневры. Истребители противника этим пользовались и, нападая на наши самолеты с разгона, легко сбивали их. И само собой разумеется, этот приказ как-то постепенно мы перестали выполнять.

— Этот приказ уже давно сама жизнь отменила, — сказал я.

Командир полка настороженно взглянул на дверь и, убедившись, что она прикрыта, полушепотом сказал:

— Это правильно. Приказ сейчас забыли, но его никто и не отменял. Он по-прежнему имеет силу закона. И ты не можешь сказать, что приказ неправильный. К тому же наверняка поставят тебе в вину и твой дурацкий ответ на капэ армии, и самовольный уход с фронта. А то, что вы все сели с пустыми баками, могут поставить тебе же в вину, как ведущему группы: летал, мол, специально на повышенной скорости, чтобы быстрее сесть.

— Это уж глупо, — не выдержал я такого наговора.

— А твой ответ «Ухожу на отдых» разве не глупость?

— Глупость, — согласился я.

Командир долго и мучительно что-то соображал. Потом нерешительно и нехотя, с видом человека, выполняющего это не по своей воле, посоветовал:

— Подумай, что лучше сказать следователю. Завтра утром не вставай со всеми вместе, как следует выспись.

«Выспись»? Что это значит? Меня обожгло недоброе предчувствие. Неужели я отстранен от полетов? Неужели кто-то боится, что я испугаюсь следствия и могу перемахнуть к фашистам? Только сейчас я понял, зачем командир пригласил на беседу Игоря Кустова.

— Тебе придется командовать эскадрильей, — сказал он ему. И, как бы смягчая силу удара, обрушившегося на меня, пояснил: — Когда идет следствие — подследственным летать не разрешается.

— Это несправедливо! — возмутился Кустов.— Тут ошибка. Я не могу!

— Побольше скромности! — оборвал его командир полка. — Командование знает лучше тебя, что справедливо, что нет. Свое «я» спрячь подальше.

— Не могу! Скромность в быту — хорошо. Но скромность в мыслях, как в бою, — трусость. Когда пахнет трибуналом, я не могу молчать! — Игорь горячился: — Я не хочу жить по священному писанию: ударят по одной щеке — подставь другую! Прошу вас не заставлять меня командовать эскадрильей!

Василяка слушал Кустова, как обычно, прищурившись.

На усталом лице — сожаление и снисходительность. Когда Игорь смолк, он сухо спросил:

— Наговорился? Так вот! Пока разбирается следователь — будешь командовать эскадрильей. Это приказ! И тут уж я ничем не могу вам помочь.

Металл в голосе командира и слово «приказ» положили конец нашим разговорам. До этого мы могли советоваться, соглашаться, упираться, отстаивать свое мнение. После слова «приказ» мы могли только повиноваться. Такого оборота дела я никак не ожидал. Невольно вспомнилась поговорка — от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Нет! Это философия бесправия. С приездом следователя все прояснится.

За несколько минут, пока мы находились на КП, чистое небо заволокло тучами. Очевидно, облака пришли с Днепра. Где-то рядом в ночи ревел мотор. Прыгали огоньки на опушке сосняка. Это работали с подсветом у своих машин техники. Какая знакомая картина! И только я один теперь ни при чем. Чья-то- несправедливая рука выбросила меня из жизни. На душе тяжело. А если следователь не разберется? А потом, я действительно ответил нехорошо: бомбят наши войска, а я кричу: «Полюбуйтесь! А я — на отдых».

Ужин еще только начинался, а смех и шутки уже заполнили столовую. Веселье бередило душу. Я сел с Кустовым среди летчиков своей эскадрильи.

— Зачем оставались на аэродроме? — поинтересовался Лазарев.

— Уточняли, почему отбомбились немцы, — поспешно, как бы отмахиваясь, ответил Кустов и, глядя на разлитую в стаканы водку, спросил: — Мы спустили на землю порядочно фашистов, и нам положено вознаграждение.

— К сожалению, такого приказа нет, — вздохнул Лазарев. — Но у зава спиртоводочным хозяйством есть кое-какой резерв. — Сергей повернулся ко мне: — Им распоряжается только комэск. Как прикажете?

«Но я уже не командир», — чуть было не сорвалось у меня с языка, но сдержался. Завтра об этом скажет сам Василяка. И я буркнул:

— Неужели у тебя на уме только водка?

Сергей как-то весь передернулся и удивленно заморгал белесыми ресницами. Лицо со следами ожогов зарделось, Он растерянно проговорил:

— Виноват... Виноват, исправлюсь.

Обидел товарища. У самого тяжело на душе, так зачем же портить настроение другим? Так нельзя. Я неуклюже пробурчал:

— Мы задержались по делам службы. А тебе бы тут нужно было обо всем позаботиться.

Постоянная совместая жизнь и бои нас так сблизили, что мы понимали друг друга с одного взгляда. И конечно, Лазарев догадался, что случилась какая-то неприятность. Но не стал больше ничего спрашивать.

Сулам, уловив мое настроение, спросил:

— Товарищ командир, стряслось что-то неладное? Зачем скрывать несчастье от близкого товарища, с которым крыло в крыло не раз смотрел смерти в глаза?

— Большая неприятность. Меня обвиняют в том, что самовольно ушел из боя, — сказал я.

— Кто это мог сказать? — вспыхнул он. — Да мы все...

— Не надо! — остановил я его. — Потом, завтра...

После ужина я сразу же лег в постель, надеясь забыться. Но сон не шел. Рядом со мной на нарах лежал Сулам. Он спал так безмятежно, по-детски раскинув руки, что я даже позавидовал ему. Да и все остальные товарищи спали. Я же ворочался с боку на бок, стараясь найти объяснение случившемуся.

Отстранили от работы. Василяка уже сообщил мне, в чем моя вина.

Нет, нет! А как я докажу, что «нет»? Я уже отстранен от полетов. Меня уже обвинили.

Но я ни в чем не. виноват перед Родиной и партией. Ни в чем абсолютно. Я виноват только перед одним человеком за то, что грубо ответил ему. И за это пускай накажут. Но и он меня обидел, да и не только меня, а всех летчиков, не поверив что мы деремся с противником. И это он виноват в том, что наши войска понесли потери. Следователь должен разобраться. Недоразумения — явления преходящие. Время утвердит истину. А теперь — спать, спать. Утро вечера мудренее. Однако непрерывный поток мыслей смыл сон, и только от въевшегося в кровь сигнала «Подъем» я понял, что за ночь не сомкнул глаз. Я по привычке хотел было быстро вскочить, но, вспомнив слова Василяки: «Завтра утром не вставай со всеми вместе, как следует выспись», снова натянул на себя одеяло.

Безработный! Всю жизнь я трудился. В детстве в деревне помогал матери. Потом- город, учеба, работа, армия, бои с японскими захватчиками и белофиннами, академия. И снова, вот уже второй год, воюю. И вдруг кто-то решил все это зачеркнуть, и зачеркнуть в тот момент, когда я, как никогда, могу быть полезным Родине.

Мне захотелось встать и всем объявить, почему лежу. Но я сдержался. Товарищи не помогут. Они только посочувствуют. А сочувствие не нужно, я ни в чем не виноват. И все же лежать было стыдно. Я чувствовал себя без вины виноватым, но был бессилен что-либо предпринять.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — затеребил меня Априданидзе, думая, что я не проснулся. — Уже подъем!

Я не мог больше лежать. Оделся вместе со всеми. Так лучше. На аэродроме, пока все выясняется, буду собирать грибы. Я люблю грибы. Вечером устроим прекрасный ужин.

Небо за ночь очистилось от облаков. Луны нет. Перед рассветом, особенно густа темнота. Ярко сияют звезды. В столовой любезно встречает официантка. Бутерброд с маслом и сыром. Горячий кофе. Легкий завтрак. Все идет, как всегда, словно ничего не случилось. Только внутри скребут кошки. Безработный!

Когда приехали на аэродром, солнце уже вставало. Все спустились на КП. Здесь уже находились Герасимов и заместитель командира дивизии по политической части Горбачев. Василяка пригласил всех сесть.

— Вчера вы воевали хорошо, — начал Герасимов. — Командир корпуса, да и мы оба, — командир кивнул на полковника Николая Абрамовича Горбачева, — одобряем ваши действия. Вы сделали все, что могли. Но, как говорится, выше себя не прыгнешь. И в том, что немцы бомбили войска, — вашей вины нет.

«Спасибо!» — чуть было не вырвалось у меня. Герасимов говорил еще о чем-то, но я уже не слушал: известие, что командование разобралось в нашем бое и следствие прекращено, заслонило все остальное.

После получения боевой задачи мы узнали, что все фронты, действующие на Украине, переименованы. Наш Воронежский стал 1-м Украинским, а фронты южнее соответственно будут теперь называться 2, 3 и 4-м Украинскими.

Летчики вышли из землянки. Небо над аэродромом посветлело. День обещал быть напряженным. Передо мной почему-то встала страшная картина вчерашней бомбежки, которую можно было бы и не допустить. И я возвратился на КП, чтобы узнать у комдива, почему же нам вчера не выслали помощь.

В дверях я чуть не столкнулся с Герасимовым и Василякой. Они направлялись в соседний полк. Николай Семенович пригласил меня с собой.

— Почему, почему? — безобидно и устало проворчал он. — Ты же знаешь, что у нас нет ночников. Это тебе не ПВО. Дивизия не летает ночью.

По всему было видно, что ему надоело отвечать на такие вопросы. Значит, его уже спрашивали об этом, и не раз, и, может быть, ему тоже пришлось немало пережить.

«Дивизия не летает ночью». Это ответ, чтобы снять с себя ответственность и прикрыться фразой. Кто-кто, а Герасимов прекрасно знал, что, хотя на земле уже темнело, на высоте еще было светло и летчики с успехом могли бы атаковать «юнкерсов». Посадка в темноте? Ну и что же? Ради такой цели нужно было рискнуть. Тем более раз мы сели нормально, значит, с успехом это сделали бы и другие летчики. «Нужно быть хозяином положения, а не просто истребителями», — часто говаривал Герасимов. Почему же он сам вчера не сумел быть хозяином и не выслал нам помощь?

— Так, значит, боялись за летчиков, что они потом не сядут? И только? — сорвалось у меня с языка. Я понял, что это бестактно, и приготовился услышать резкость.

Однако Николай Семенович спокойно ответил:

— Нет, не в этом дело. Здесь формально никто не виноват.

Оказывается, когда КП дивизии принял просьбу о высылке дополнительного наряда истребителей, летчики на земле уже закончили дежурство и собирались на ужин. Техники в это время раскрыли самолеты и просматривали их, готовя к утренним полетам.

— О вылете уже никто и не думал, — продолжал Герасимов. — Я даже начал ругать тебя, что задерживаешься в воздухе. И вдруг ты рявкнул на весь фронт: «Вышлите помощь!» Днем-то, когда летчики сидят в кабинах, и то в таких случаях помощь прибывала почти всегда к шапочному разбору, а тут тем более.

— Но мы после вызова, еще до бомбометания противника, вели бой минут пятнадцать. Подкрепление вполне могло бы прибыть, — сказал я.

— А черт вас знал! — Герасимов остановился.— Вы ведь «юнкерсов» перехватили чуть ли не под Житомиром! Ты не соизволил нам об этом сообщить, а я пока еще не научился читать чужие мысли на сто километров... — И после небольшой паузы проговорил спокойно: — А потом, если бы и сообщил и я бы принял решение выслать тебе подкрепление, все равно ни один истребитель не мог сразу взлететь. Пока бы вызывали летчиков, подготовили самолеты — немцев бы уж и след простыл.

— А почему на такие экстренные случаи нет в дивизии ночников? — спросил майор Василяка. — Разве нельзя подальше от передовой иметь ночной аэродром? Летчики найдутся.

— У тебя в полку есть такие?

— Человек пять летали ночью еще до войны.

— А почему Сейчас не летаете?

— Нет приказа.

— Вот так же и я: без приказа ночью не имею права летать. Над каждым из нас есть начальник. Мы все связаны приказами и указаниями. Отсебятину творить в таких делах никто не имеет права. Это армия, а не самодеятельная артель... — Николай Семенович помолчал, потом медленно, как бы рассуждая с самим собой, сказал: — А на фронте, в воздушной армии, ночные истребители, конечно, необходимы. Если бы была хоть одна эскадрилья, вчерашняя бомбежка не состоялась бы.

Мне тут же вспомнилась академия, где мы изучали взаимодействия истребителей противовоздушной обороны страны с фронтовой авиацией.

— А почему не привлекаются ночники ПВО? Они с успехом смогли бы действовать на передовой, — выпалил я скороговоркой.

— Близко от фронта иметь ночной аэродром нельзя, — пояснил Герасимов. — При посадке нужно включать прожекторы. Немцы сразу выследят и накроют.

— А если ночников днем подсадить к нам? Взлетать они будут в темноте, а садятся пускай в тылу на. свои аэродромы. Они же у них находятся далеко от фронта.

— Это возможно, — одобрил комдив. — Только организовать все это не так-то просто. Ведь истребители ПВО не подчинены воздушной армии. — Герасимов улыбнулся: — А офицер на капэ наземной армии — молодчина! Старый авиатор. Он тут же сообразил: если вам ответить, что помощи не будет, настроение у вас сразу упадет. А то вы все дрались как львы. — Комдив резко повернулся ко мне: — А вот ты ему, прежде чем выйти из боя, сказал глупо, бестактно: «Я — на. отдых». Этим и настроил всех против себя. А сказал бы, что кончилось горючее, — и никто бы к тебе не предъявил никаких претензий. Из-за этого «отдыха» весь сыр-бор и разгорелся. Ведь надо же было додуматься так ляпнуть!

— Понимаю, что нехорошо, — согласился я. — Но ведь мне пока тоже не удается на десятки километров читать чужие мысли. Я не мог даже подумать, что земля не собирается высылать помощь. А потом, откуда это он взял, что, если бы мы узнали, что нам не будет выслана помощь, мы стали бы хуже драться? Если, бы земля сообщила, что подкрепление не придет, тогда и решение на бой я мог принять совсем другое. Я бы на каждую группу «юнкерсов» послал по паре «яков», а четверка бы прикрыла их. И может, при таком распределении сил нам удалось бы отразить налет всех бомбардировщиков.

— Разумно, — согласился Герасимов. — Но начальник не всегда обязан мотивировать свои решения. А психовать — дело нехитрое. Это никого не украшает. — Николай Семенович взглянул на небо. Видимо, он только сейчас заметил, что уже рассвело, и торопливо прервал наш разговор: — Хватит. На этом закончим разговоры. Сейчас начнутся вылеты. — И, заметив на моем лице что-то необычное, поинтересовался: — Спал сколько-нибудь этой, ночью? — Нет.

— Тогда бери мою машину и езжай в Савино. Отоспись.

Летим над Днепром. Вот и лютежский плацдарм. Отсюда наши войска наносят главный удар. Земля под нами бурлит огнем и гарью. В небе непрерывно снуют «илы», важно плывут наши бомбардировщики. Видно, как «яки» и «лавочкиныи разгоняют много численные косяки «юнкерсов», мелкими группами носятся тонкохвостые «мессершмитты» и тупоносые «фоккеры». Все вокруг наполнено металлом, огнем и дымом. Кажется, тут нет места человеку.

Фашистское командование создало под Киевом мощную авиационную группировку. Кстати, впоследствии буржуазные «теоретики» доказывали, что немцы потерпели поражение в битве за Днепр только из-за большого численного переноса советских войск. Неправда. Наше мастерство и воля к победе — вот главное, что решило успех.

Недалеко от пас к линии фронта подошла стая «юнкерсов.» с истребителями сопровождения. Шестерка «яков», находившаяся над передовой, сразу же их перехватила.

Завязался бой. Хочется помочь товарищам, но пока еще рано. Нашей четверке не ведено без нужды выходить из района Старо-Петровцы, Вышгород, Лютеж. Над нами командные пункты главной группировки войск и КП фронта. Они руководят наступлением. И мы должны надежно обеспечить им нормальную работу.

Группа немецких бомбардировщиков, хотя и потрепанная «яками», упорно держит курс на наш район прикрытия. Кто знает, может, враг разведал, где находится КП фронта, и теперь упорно прорывается к нему? Пока не поздно, идем наперерез противнику.

Завязался скоротечный бой. Бомбардировщики были разбиты. Кустов с Лазаревым пошли на преследование, а мы с Суламом зажали пару «фоккеров». Две-три минуты крутились — безрезультатно. Извиваясь по-змеиному, враг скользил перед носами наших «яков», но никак не попадал в прицел. То и дело перед глазами мелькали длинные тела . гитлеровских истребителей с противными черными крестами. По сноровке, по тем скупым, точным движениям, которые приобретаются только в боях, было ясно, что имеем дело с настоящими асами. Таких нельзя упускать. Надо подналечь, иначе они потом наделают бед.

И вот «фоккер» в прицеле. Момент! Но гитлеровец мгновенно через правое крыло проваливается вниз, и моя струя огня прошла левее его машины. Ничего не скажешь, ловко увернулся. Я— за ним. «Фоккер» быстро оторвался от меня. Но дальше земли он не уйдет. Скоро гитлеровец будет вынужден выводить самолет из пикирования. Тут-то я и настигну его. Правда, моя машина не рассчитана на длительное пикирование. И, словно понимая это, «як» рвется на выход. Силой заставляю машину повиноваться. Выдержит ли? Опытный фашистский летчик, видимо зная особенности «яка», на этом и построил свой спасительный маневр. Но только ли на этом? У него ведь есть еще и напарник. Он может догнать меня.

Взглянул в небо. Априданидзе крепко держит второго «фоккера». А к нам на помощь уже мчится пара наших истребителей. Мне сейчас предоставлена полная возможность разделаться с этим фашистом.

«Фоккер» по-прежнему почти отвесно идет к земле. Я чувствую, как моя машина, набрав предельно допустимую скорость, точно живое существо, отчаявшись, уже не рвется на выход.

Фашист, пытаясь скрыться от меня, резко, штопором, поворачивает в противоположную сторону. Чтобы не потерять «фоккера», я повторяю за ним маневр. «Як», сжатый воздухом, как водой, поворачивается с трудом. На моем самолете открытая кабина. Для улучшения обзора я снял верхнюю часть фонаря, поэтому упругие струи воздуха, хлестнув мне в лицо, сорвали очки. Глаза застилает мутная пелена. Противника уже не вижу. Обхитрил? Вырвался?

Враг снова передо мной. Но земля? Она бешено несется на меня. Пора выходить из пикирования. А почему фашист еще пикирует? Не потерял ли он сознание? Тем лучше. Однако мне дальше так лететь нельзя: не хватит высоты на вывод — врежусь в землю. Скорее надо выводить машину. Но ручка управления ни с места, ее словно кто-то держит. «Засосало? Самолет отказался от повиновения?» От такой догадки сразу стало не до погони. В такие мгновения к летчику приходят тревожные мысли. И это неплохо. Опасность, как правило, придает решительности и силы, прогоняя самую скверную штуку в полете — растерянность.

Мышцы до предела напряжены. Обе руки изо всех сил тянут на себя ручку управления. И «як» нехотя, вяло слушается меня. Но я понимаю, что, если и дальше все так будет продолжаться, встречи с землей не избежать. Надо поднатужиться. А хватит ли сил? От перегрузки можно потерять сознание.

Взгляд скользнул по «фоккеру». Тот тоже выходит из пикирования. Значит, фашист себе на уме. И тут я понял: враг этот маневр построил специально. Он рассчитывает на то, что я не выведу самолет из пикирования, а он сумеет. Какая самоуверенность!

Упираясь ногами в педали, я изо всех сил тяну ручку на вывод самолета. Большая перегрузка вдавливает меня в сиденье. В глазах темно. Дышать невозможно. Ну и пусть! Только бы выдержал «як», а я выдержу. Правда, в поврежденной пояснице появилась сильная боль. Но я терплю. Сейчас спасение только в силе и выносливости. И я жду и тяну ручку, тяну и жду.

Хотя земли не вижу, но ощущаю ее всеми клетками тела. Она сейчас опаснее всякого врага. Наконец я почувствовал, как самолет поднимает нос. Машина стала послушной. Но не рано ли радоваться? Сейчас, как никогда, близка от меня земля. Напрягаюсь из последних сил, продолжаю тянуть ручку. Удара нет. Опасность миновала, и я ослабил давление на ручку. В глазах просветлело. Первое, что увидел, — горизонт. Я летел на него. Земля, хоть и близко, бежала подо мной. Она теперь была просто землей.

А где же «фоккер»? Впереди нет. Скрыться он не мог. И вдруг я увидел его под левым крылом своего истребителя. Увидел так близко, что, боясь столкновения, метнулся кверху. Но что такое? Враг скользит по земле, и от него, словно от мчавшегося по воде глиссера, летят брызги. Потом «фоккер» делает сальто и, как стеклянный, разбивается вдребезги.

А ведь он готовил такую участь мне. Не вышло. С какой благодарностью я вспомнил советы своего инструктора Харьковской школы летчиков. Николая Павлова! Он предостерегал: тот из летчиков-истребителей, кто не дружит с турником и двухпудовой гирькой, рано или поздно за это расплатится. Сейчас эта натренированность меня и выручила. И плюс тактика.

Глядя на гибель врага, я ликовал. Победа! В этом поэзия борьбы. А может быть, есть поэзия и в опасности?

На радостях помчался ввысь, крутя восходящие бочки. В голубом небе приветливо светило солнце. Надо мной летела тройка «яков». В стороне факелом горел «фоккер».

— Судам, это ты скучаешь в тройке?

— Я, товарищ командир!

— Твоя жертва горит?

— Моя, товарищ командир!

В бою у нас не принято обращаться друг к другу по установленным позывным. Это звучит как-то отчужденно. Сознание сразу не воспринимает позывной, и приходится задумываться, к кому именно он относится. А в бою дорога каждая секунда. И мы отходили от правил.

Перед отъездом на ужин летчики собрались у командного пункта и, лежа на соломе, еще пахнувшей обмолотом, рассказывали веселые байки. Над землянкой КП развевалось алое Знамя полка. Оно трепетало на ветру и как бы рвалось туда, где решалась судьба столицы Украины. Игорь Кустов задумчиво посмотрел на него, а затем, вскочив на колени, сказал:

— Знаете, братцы, наземные части идут в бой со знаменами, а у нас, в авиации, знамя приходится видеть редко, все в штабах хранится. А что, если покрасить носы наших «яков» по самую кабину в красный цвет? Это тоже будет как знамя, и мы понесем его в воздух, в бой, в честь двадцать шестой годовщины Октября, в честь Киева.

Все поддержали.

На другой день утром Киев был освобожден. Наша восьмерка Як-7Б получила приказ: прикрыть город от ударов вражеской авиации и третью танковую армию. Она хлынула в прорыв и устремилась на Фастов и Васильков.

Под нами Киев. Ветер принес на Днепр дым и гарь пожаров. Город сквозь пелену густой дымки еле просматривался-. Однако было видно, как люди запрудили улицы. Как ни высоко мы летели, а чувствовали ликование народа. В столице проходили митинги. Жители радостно приветствовали своих освободителей.

Вдали, куда отступают немецко-фашисткие войска, рдеют огромные факелы огня. Враг опустошает Украину. От серо-желтого дыма трудно дышать. Даже солнце потускнело, как будто его заслонили грязным стеклом. Лишь ярко-красные носы наших самолетов выделяются в этом дымном мраке. Их легкое колебание похоже на огромный Развевающийся флаг.

Я лечу с Априданидзе. Кустов с Лазаревым находятся правее нас. Как автор идеи полетов на красноносых машинах, Игорь тревожится за успех, опасается что в дыму можем проглядеть противника. Слышу в наушниках его недовольный голос:

— Вот чертова муть! Когда только она кончится?

И тут же, словно уступая его мольбе, дымное марево расступилось, и мы, вынырнув, точно из воды, попали на блестящую поверхность бескрайнего океана.

Сразу задышалось легко и свободно. Но лучи солнца не пробили разлившегося по поверхности земли дыма и, отражаясь от него, искрились, создавая сплошное море серебристого огня.

За Киевом видимость несколько улучшилась. Стала просматриваться земля. На юг и запад текут лавины танков, орудий, машин и людей. Четверка Сани Вахлаева из другой эскадрильи уходит вверх. Принимаем нужный боевой порядок.

Пытаюсь определить линию фронта. Ее нет: все в движении. Где наши, где гитлеровцы — понять трудно. Внизу замаячил немецкий разведчик-корректировщик ФВ-189. На фронте этот самолет за своеобразную форму прозвали «рамой». Кустов просит разрешения уничтожить его. Запрещаю: пока отвлекаться нельзя. С «рамой» можно разделаться позднее, на обратном пути.

— Есть на обратном пути! — отвечает Кустов. В наушниках слышу, как кто-то с сожалением тихо добавляет:

— А зря...

Идем над Васильковом. Правее показывается Фастов. Теперь хорошо заметно, как к этим городам подходят наши войска.

В воздухе, кроме нашей восьмерки истребителей, никого. Летим дальше.

Как всегда, при перелете линии фронта вокруг нас запрыгали. черные бутоны. Первый залп зенитной артиллерии фашистов до того оказался метким, что меня швырнуло вверх, а Априданидзе отбросило далеко в сторону, и он, кувыркаясь, беспорядочно пошел к земле. Резкий рывок из опасной зоны — и группа вне разрывов. Сулам тоже выправил машину и развернулся назад.

— Что случилось? — спросил я.

— Поврежден мотор.

— И все?

— Как будто.

— Один долетишь?

— Помаленьку дотопаю.

Решаю не возвращаться, лететь дальше, чтобы встретить воздушного противника на подходе к линии фронта. Курс на Белую Церковь. Там вражеский аэродром. Подлетаем ближе. Вглядываюсь. На стоянках замечаю самолеты. Только их почему-то мало. Успели взлететь?

Внимательно осматриваю небо. Вдали маячат темные пятна. Это не облака и не птицы, это самолеты. Сразу же, одним каким-то внутренним импульсом, я весь напрягся.

Отчетливо вижу три группы. В каждой — по пятнадцать — двадцать самолетов. Многовато! Летяг клином на Киев. Сзади, чуть приотстав, летят не менее двух десятков истребителей. Пробраться к «юнкерсам» через такую ораву охраны нашей семерке — дело сложное.

Кто-то из летчиков напомнил:

— Не пора ли возвращаться?

Значит, еще никто не видит противника. Стараясь говорить спокойно, сообщаю о вражеских самолетах. Наш строй, словно попав в болтанку, заколебался. Заметили. Товарищей разом охватило волнение. Но никто не произнес ни слова. Тишина. Тяжелая тишина. Все ждали решения.

Четверка другой эскадрильи, следуя установленному порядку, уже запасается высотой, чтобы надежнее связать боем истребителей противника и предоставить нашей тройке лучшую возможность разбить бомбардировщиков.

Чувствую, такой «законной» тактикой мы на этот раз ничего не добьемся. Враг нас съест своей численностью. Броситься сейчас же в атаку, не имея пока достаточного тактического преимущества, тоже не годится. Противник легко отразит нападение и потом поглотит нас со всей нашей отчаянной храбростью. Сломя голову действовать нельзя.

Храбрость в бою? Но сейчас этого мало! Летчики опытные. Но опытом нужно уметь пользоваться. Хорошо, что есть еще время подумать!

Мое внимание привлекли истребители противника. Они летели сзади бомбардировщиков на малой скорости и как-то расслабленно, беспечно, словно у себя дома. Надо воспользоваться беспечностью немцев и своим преимуществом в высоте.

Тяжело плывут груженные бомбами «юнкерсы». Истребители отстали и явно не ожидают нападения. Всем нам надо навалиться сначала на них. Внезапность ошеломит «фоккеров» и «мессершмиттов». И тогда мы, не теряя ни секунды, ударим по бомбардировщикам. Действовать последовательно и только кулаком. В этом наша сила.

А ведь летят они к Киеву. Ни в коем случае нельзя допустить бомбардировку города!

С надеждой гляжу на свои красные «яки». Управляют ими хорошо слетанные бойцы-коммунисты. Уверен, что ни один из них не отвернет. Красная линия, линия боевого строя, колышется. Все волнуемся.

Предупреждаю:

— Спокойно! Целиться лучше! Огонь по моей команде!

И снова тишина. Тревожная тишина, от которой спирает дыхание. Вот он, враг, перед тобой. Хочется прошить его снарядами. Но сдерживаю себя. Еще рано, можно промахнуться. Терпение!

Подходим ближе. Уже отчетливо видны черные кресты на крыльях, желтые консоли. Они обдают зловещим холодом и заставляют действовать с той беспощадностью, которая придает спокойствие. Подбираюсь в упор и чуть поднимаю красный нос своего «яка». Перекрестие прицела накладываю на мотор «фоккера». Теперь промаха не будет.

— Огонь!

«Фоккеры» и «мессершмитты», оставив висеть в воздухе два факела, разом, точно по сигналу, проваливаются и уходят к земле. Это нам и надо. «Лапотники» остались без охраны. Бей только.

Через две-три минуты все «юнкерсы» сбросили бомбы по своим войскам и поспешили к себе. Задачу мы выполнили. И собрались, чтобы идти домой. Но нет Кустова. Запрашиваю по радио. Молчание.

Шестеркой, без Игоря, возвратились на аэродром. Победа омрачена. Все в напряженном ожидании смотрим в сторону Киева. У летчиков есть на это свое чутье, выработанное в совместных полетах. Никто не видел, куда девался Кустов. Но все были убеждены, что такой человек, как Игорь, хорошо знающий повадки фашистских летчиков, не мог сгинуть просто так.

Гнетущая, тяжелая тишина. Но вот в дымном небе появился «як». Красноносый истребитель бесшумно, точно тень, пронесся над летным полем. Потом развернулся и так же беззвучно пошел на посадку. Аэродром, словно пробудившись, загудел: «Кустов! Кустов!»

Бежим к остановившемуся самолету, к нему мчится и санитарная машина. Летчик легко вылезает из кабины и улыбается. Он совершенно здоров, на самолете — ни единой царапины. А мы-то переживали! Меня захватывает радость, но спокойствие Игоря возмущает.

— В чем дело? Почему не отвечал на вызов?

— Радио отказало. А задержался — за «рамой» охотился. Не мог же я возвратиться и не выполнить ваш приказ: сбить ее на обратном пути.

Все дома. Волнения улеглись. Пережитый риск стал воспоминанием. Едва ли без риска была бы так радостна победа. Мне этот бой особенно запомнился. В нем я сбил тридцатый фашистский самолет. Десять из них — в боях за Киев. Тридцать самолетов за четыре месяца!

Все были довольны исходом боя. Никто не говорил о наших недостатках, о промахах. А были ли они, эти недостатки?

Воздушный бой — искусство. И как бы боевой опыт ни обобщался, как бы он ни оформлялся организационно, боевая действительность всегда дает что-то новое, и воздушные сражения, как и сама жизнь, не могут быть похожими одно на другое. Однако новизну не каждый человек может уловить. А надо: она изменяет тактические приемы борьбы. Поэтому мы коллективно разбирали каждый бой, даже если он и прошел удачно.

В сражении б ноября, по докладам летчиков, было уничтожено девять самолетов противника и три подбито. Вскоре результаты уточнили наземные войска. Из 3-й гвардейской танковой армии пришло официальное подтверждение, что мы сбили одиннадцать вражеских машин. Но самое интересное узнали позднее. Оказывается, немецко-фашистское командование издало специальный приказ, в котором говорилось о появлении новых советских истребителей с красными носами и предписывалось во что бы то ни стало сбивать их, так как на них летают асы.

Для поддержания духа своих летчиков фашистское радио передало, что в этом бою участвовало тридцать советских красноносых истребителей, а немецких — всего пятнадцать. И что советские летчики потеряли якобы половину машин, в том числе был сбит и командир группы капитан Ворожейкин. У них же не возвратилось на базы только пять самолетов.

Врать так уж врать. Но мы не удивились: ведь ложь и обман — закон существования фашизма.

После удачного боя радостный гомон наполнил избу-столовую. На фронтовых аэродромах не собирали торжественные собрания, посвященные великим историческим датам, а просто устраивали праздничный ужин.

Столы стоят буквой «П». В центре пока никого нет. Здесь сядет командование. Остальные места заняли летчики, усаживаясь позскадрильно, как на служебном совещании. И понятно. Ужин у нас давно стал не просто ужином, а своеобразным ритуалом разбора полетов.

Днем все взвинчены боями, напряжены ожиданием вылета. Да и собраться всем не всегда есть возможность. В такой обстановке нельзя спокойно подумать, поговорить. А сейчас все тревоги позади. Каждый хочет поделиться своими впечатлениями, мыслями, которые у него накопились за день.

Левее меня в отутюженном до лоска обмундировании сидит Априданидзе. На его - груди орден Красной Звезды. Судам темпераментно рассказывает, как нужно при перелете линии фронта обманывать фашистских зенитчиков. Мне понятна его забота: сегодня он пострадал на этом и теперь делает выводы. Справа от меня садятся Кустов и Лазарев. Одновременно они читают поздравление, висевшее на стене. Командование отмечает круглую победу Кустова.

— Значит, сегодня провозгласим тост за твой двадцатый сбитый самолет, — говорит ему Лазарев.

— И за твою двенадцатую победу, — отвечает тот. Напротив нас села вторая эскадрилья. Миша Сачков и Саня Выборное тоже о чем-то оживленно беседуют. Теперь они стали настоящими асами. В боях у обоих мертвая хватка. Если уж Миша с Саней пошли в атаку — победа обеспечена.

У Сачкова выявляется особый природный дар. Его глаза, как у орла, свободно смотрят на солнце и видят очень далеко. Бывает, что в группе никто еще не заметил в глубинах неба самолет, а он уже сообщал его тип и куда летит. Зоркость — непременное физическое качество истребителя. Правда, в первых боях зоркость Сачкова часто конфликтовала с горячим темпераментом. Видел он далеко, а вот выбрать главное направление удара у Миши иногда не хватало терпения и опыта. Курская битва для него явилась первым испытанием. Он его выдержал и теперь уже не ошибается, куда и как направить свой первый удар. И не только удар, он научился строить замысел боя и как его выполнить.

Сегодня Сачков вогнал в землю четырнадцатый самолет противника. И Выборное от него тоже не отстает. Воюют оба вдохновенно, творчески, и, пожалуй, в этом главная причина их боевого успеха.

Этот праздник Великого Октября — особенный. Впервые, на третьем году войны, он проходил под гордым гимном побед Советской Армии. Наш полк уничтожил триста одиннадцать фашистских самолетов. За это время мы потеряли около сорока машин и более двадцати летчиков. Все погибшие товарищи, словно живые, встали перед нашими глазами, и мы своим молчанием как бы клялись перед ними быть такими же стойкими и сильными и, когда нужно, отдать свою жизнь за Родину так же геройски, как отдали они...

Потом комдив Герасимов, взяв баян, обратился к нам с улыбкой:

— Давайте, братцы, споем, что ли?

Он заиграл и сочным тенором затянул свою любимую песню:

Пройдет товарищ все бои и войны,

Не зная сна, не зная тишины...

Ужин затянулся. Песни сменялись разговорами, а разговоры — песнями. Душой вечера был комдив. И конечно, не потому, что был он старше всех по званию, и даже не потому, что прекрасно играл на баяне. В боевом коллективе, чтобы так естественно, проникновенно завладеть сердцами летчиков, нужно еще другое, более важное, — быть самому настоящим бойцом и настоящим человеком. И не на один бой, не на один месяц или год, а постоянно. Именно таким и был наш комдив.

Часов в двенадцать ночи Николай Семенович встал: — Ну что ж, пора и отдохнуть. До встречи в Киеве! Нас уже ждут там!

Аэродром Жуляны. Хмурое небо. Низко плывут тяжелые облака. На стоянке самолетов работают киевляне, приводя ее в порядок. Летчики в меховых костюмах не спеша, вразвалочку, собираются у моего истребителя, с любопытством разглядывая свое первое место базирования на правом берегу Днепра.

Повалил мокрый снег. Мы направились на КП, но Лазарев остановился и удивленно воскликнул:

— Ба-а! Что это такое?

Мы обернулись. Кустов, разговаривая с девушкой, засыпал лопатой воронку от бомбы.

— Все понятно! Теперь ему никакой снег нипочем, — заметил Лазарев.

От Кустова мы узнали, что девушку зовут Люся, живет она в Киеве. Настрадалась и натерпелась в оккупации.

На новом месте Кустов с первой же ночи потерял покой. Прежде он засыпал сразу, спал крепко. Теперь ему. не спалось, он испытывал необходимость поделиться со мной своими переживаниями. Секретов друг от друга давно уже не было.

Кустов влюбился по-настоящему. Он ничего не мог делать наполовину. Воевать так воевать, отдыхать так отдыхать, любить так любить. Он во все вкладывал сердце и всю страсть своего неугомонного характера.

Каждый вечер он стал проводить со своей любимой и подумывал о женитьбе. Чтобы не расставаться с ней, думал устроить ее работать в полку или в аэродромном батальоне, обслуживающем нас. Я как-то напомнил ему:

— Ты же говорил, что сначала надо разбить фашистов, а потом только думать о невестах.

— Не учел, что законы жизни бывают сильнее нас.

В Киеве летать приходилось мало. Мешала непогода. И сейчас на улице снегопад. Мы лежим на нарах. Две железные печки раскалились докрасна. Тепло и уютно. В такое время летчики, как говорят в авиации, любят «прогреть языки». Сергей Лазарев рассказывает, как он в детстве с ребятами на Суздалыцине нашел в чащобе леса выводок волчат.

— Одного поймали. Остальные скрылись в норе под старой елью. Малыша я взял на руки. Дрожит, бедняжка, вырывается. А тут откуда ни возьмись разъяренная волчица...— Лазарев замолчал.

— Ну, барон Мюнхгаузен, заливай дальше, не томи, — поторопил Кустов.

— Продолжить мы могем! Ну за что оскорбил человека недоверием? — Лазарев напустил на себя обиду. — Хвастаться своими успехами могут охотники да еще влюбленные. А я не отношусь ни к первым, ни ко вторым. И влюбляться не собираюсь, пока идет война.

Кустов без всякой обиды отпарировал:

— Никто не виноват, что ты для любви еще не дорос. Тебе пока ближе истории детства.

— Вот и ошибаешься! Мой рост — сто девяносто три сантиметра, а твой — только сто девяносто два. Так кому надо подрасти?

К нам вошел помощник командира полка по воздушному бою и стрельбе капитан Рогачев и сказал мне:

— Погода улучшилась. Пойдем на улицу, посмотрим... Может, начнем работать.

Фашисты, создав превосходство в силе, особенно в танках, перешли в контрнаступление с целью захватить Киев и восстановить оборону по Днепру. Погода у них стояла лучше, чем у нас. Днепр, словно магнит, притягивал с запада туманы и облака.

— Требуется прикрыть наши войска, — заговорил Рогачев, глядя в небо. — Погода улучшается. Ты со своими «стариками» да я с Мишей Сачковым... Может, слетаем? Немцы мелкими группами бомбят наших.

— Надо немного подождать, — посоветовал я, разглядывая заросшее черной щетиной лицо Рогачева. Он всегда был до педантичности опрятен. И брился иногда даже по два раза в сутки, а тут... — Ты что, вспомнил допотопное суеверие авиаторов — не бриться перед вылетом?

Василий Иванович заговорщически, улыбнулся и доверительно сообщил:

— Хочу отпустить бороду.

Я знал, что он ничего не делает, не обдумав заранее.

— О-о! Это серьезный шаг. И наверное, не без причины? Крупные губы Рогачева плотно сжались. Он тяжело вздохнул:

— Чертовски соскучился по семье... — И после паузы со свойственной ему рассудительностью заговорил: — Борода мне нужна вот для чего. Во-первых, хочу съездить в отпуск к жене и сыну. Моя Анна еще до войны требовала, чтобы я отпустил бородку. Она считает, что борода — украшение мужчины. Во-вторых, — он улыбнулся, — природа обделила меня немного ростом. А мне теперь надо быть солидным, походить на педагога. Вот-вот наш полк выведут на переформирование, и нужно будет учить молодежь воевать. И борода тут будет помощницей.

Снегопад перестал. Мы пошли в помещение, чтобы поставить задачу летчикам. Василий Иванович, узнав, что со мной летит молодой ведомый, спросил:

— А не лучше ли тебе лететь тройкой, с одними «стариками»? Погода-то уж больно неустойчива.

Априданидзе понял Рогачева и с присущей, ему откровенностью возмутился:

— Значит, не доверяете мне? Думаете, не могу летать в такую слякоть?

Василий Иванович вопросительно взглянул на меня.

— Вчетвером веселее будет, — ответил я.

Перед выходом из комнаты отдыха Сулам надел на свои хромовые сапоги галоши. Все, кроме него, уже ходили в зимнем обмундировании. Для Априданидзе же на складе не нашлось ни унтов, ни валенок тридцать шестого размера. И штаны от мехового костюма оказались широки и длинны. Зато курточка была в самый раз, а ее черный цигейковый воротник как бы усиливал смуглость лица.

— Не зябнут? — спросил я, показывая на ноги.

Летчик мгновенно вытянулся в струнку. Брюки бриджи с хорошими от утюга стрелками и до блеска начищенные сапоги придавали ему особое изящество. Я невольно подумал, что он и в небе такой же аккуратный, как на земле. И воевать начинает расчетливо, с присущей ему собранностью.

— Никак нет! — чеканя слова, ответил Сулам. — Мама из Кутаиси прислала длинные шерстяные носки. — И не без гордости пояснил: — Сама связала.

Зная его скупость на слова, я уточнил:

— А зимой? Здесь морозы бывают до тридцати.

— Выдержу!

Мы в воздухе. Под нами все бело. Теперь Украина с неба напоминала Россию на Калининском фронте с ее бескрайними снежными просторами зимой 1942/43 года. Но вот и фронт. Огонь и дым как бы горным хребтом обоэначили поле боя. Все черным-черно. Война слизала снег и целые села, оголив украинский чернозем. А сколько танков! Здесь их у противника, как и под Курском, полно. Через редкие просветы в облаках кровавым пятном нет-нет да и мелькнет солнце. Видимости почти никакой.

От кипящей земли четверкой уходим за тучи. Кустов с Лазаревым остаются внизу. Теперь у нас вверху солнце и небо. И все же отдельные черные столбы, похожие на извержение вулкана, прорываются за облака.

Не прошло и двух минут полета в заоблачных просторах, как раздался тревожный голос Кустова:

— Вижу «лапотников»! Атакую!

Противника у нас, в высоте, пока нет. Надо нам с Суламом снизиться и помочь Игорю с Сергеем.

— Василь! Оставайся здесь, — передал я Рогачеву и с Суламом нырнул вниз.

Только мы пробили облака, как носами своих истребителей почти уткнулись в двух «фоккеров». Они от неожиданности шарахнулись в разные стороны. Я хотел было погнаться за ними, но впереди заметил двух «мессершмиттов», а дальше перед ними — пару «яков», догонявших тройку бомбардировщиков. Это, наверное, Кустов с Лазаревым. И почему-то оба атакуют, не замечая противника сзади.

Опасность для «яков» была так велика, что я сразу кинулся им на выручку, успев только передать своему ведомому, чтобы он атаковал правого фашиста. Помнил я и о вражеской паре истребителей, оставшейся позади. Надо бы оглянуться, но обстановка не позволила. Немедля ловлю свою жертву в прицел и нажимаю на кнопку управления оружием. Брызнул огонь. Огонь брызнул и от «мессершмитта». Но это не искры, высеченные из металла моими снарядами и пулями. Фашист все-таки успел полоснуть по нашему истребителю.

Оба «яка» скрылись в облаках. Однако один уходил вяло и с большим креном. «Мессершмитты», атакованные нами, исчезли где-то внизу в дымке. Два бомбардировщика тоже посыпались к земле, а третий, сбросив бомбы, метнулся ввысь, в тучи. И тут только я взглянул в сторону напарника. Его нет. Неужели сбили? Я повернул голову назад. Там «фоккер» и сзади него Сулам, поливающий фашиста огнем.

Спасибо товарищу: вовремя выручил. Но и к нему уже подбирается немецкий истребитель. Рывок — и я мчусь на помощь ведомому. Враг заметил меня и оставил Сулама.

Задание мы выполнили, во домой возвратились только вчетвером, без Кустова и Лазарева. Такие без вести пропасть не могут. И все-таки исчезновение Лазарева тревожило меня. В нем еще, как в шаловливом пареньке сохранилось много вольностей, которые мешают в бою.

Я не спешу идти с докладом к командиру полка. Стою у своего самолета и с опаской поглядываю на полевой телефон.

Эта штука иногда приносила тяжелые вести: земля сообщала, где упали наши сбитые самолеты.

— Товарищ капитан, ваше задание выполнено, — четко и спокойно доложил мне подошедший Сулам. — Разрешите получить замечания.

Больше тридцати раз приходилось мне слышать такие его доклады, и всегда они звучали по-иному. После первого вылета в осипшем голосе и на бледном лице были тревога, нетерпение узнать оценку своих действий и радость боевого крещения. Теперь деловитое спокойствие рабочего человека и гордость за свой труд.

Раньше он был горяч и вспыльчив. Сейчас уравновешен и степенен. Фронтовая жизнь вместе с боевым опытом дает и житейскую сдержанность. Правда, Судам с виду никак не походил на литературного героя — летчика-богатыря. Скорее всего, он напоминал подростка в форме летчика. Как обманчив может быть внешний облик!

К Суламу пришла боевая зрелость. Возможно ли за месяц? Да. Возмужание на фронте не зависит от возраста и определяется не временем, а боями и внутренними качествами человека. В этом бою Сулам как бы сдал экзамен на мастерство, показав свою зоркость, расчет и умение быстро сразить врага. Воюет с увлечением и вдохновенно.

Разве можно воевать увлеченно и вдохновенно? Разве можно с увлечением смотреть смерти в глаза? А страх? А инстинкт самосохранения? Эти чувства подчиняются воле, которая как бы является внутренним командиром каждого бойца.

— Молодец! — похвалил я его. — Поздравляю с третьей личной победой!

К нам подошли Рогачев с Сачковым, но мы не успели обменяться и словом, как раздался громкий звонок телефона. Я его ждал. И все же взять трубку не торопился.

— Стодвадцатый слушает, — не спуская глаз с западного неба, отзываюсь я.

— Почему не докладываете о вылете? — В голосе командира полка нетерпение и тревога, но от его вопроса на душе полегчало. Я хотел ответить, но радость захлестнула: вдали замаячила пара «яков». — Почему молчишь? Что случилось? Где два самолета?

— Еще в воздухе. Кустов и Лазарев. Они на подходе. — Однако сам думаю: «А если это не они?»

И как бы в ответ на мой вопрос радио донесло голос Кустова:

— Приготовьте санитарную машину. Сергей летит па честном слове.

Самолет Лазарева заходил на посадку неуклюже, с большим креном. Правое крыло было так раздето, что белели его деревянные внутренности и виднелся бензиновый бак. Фактически Лазарев летел на одном крыле. Сколько требовалось от него усилий и умения, чтобы машина не перевернулась и не сорвалась в штопор! Но как такую калеку посадить? Это еще труднее и опаснее, чем просто лететь. И почему он не выпрыгнул с парашютом? А сейчас уже поздно: нет высоты.

Лазарев убрал газ, и самолет камнем помчался к земле. Аэродром застыл в оцепенении. Единственное, что может замедлить падение и смягчить удар, — это мотор. И мотор не подвел. Он как бы почувствовал опасность, мгновенно заработал на полную мощь. И машина, повинуясь его силе, приземлилась удачно.

На стоянке Лазарев лихо выскочил из кабины и, бросив беглый взгляд на разбитое крыло своего «яка», бодро подошел ко мне и с горделивыми нотками обратился за разрешением доложить своему командиру пары о вылете.

— Товарищ лейтенант, задание выполнено, — в прежнем тоне продолжал Лазарев, обращаясь к Кустову. — Вас в бою прикрыл. Сбил бомбардировщика, но и меня немного кто-то укусил. Какие будут замечания?

— Значит, задание выполнено? — переспросил Кустов.

— Так точно! — отчеканил летчик.

— А кто вам дал право атаковать «юнкерса»?

— Но вы мне и не запрещали.—Друзья перешли на «вы».

— А разве вы не знаете закона — ведущий атакует, а ведомый охраняет его?

— Но сзади нас никого не было, и я думал...

Помощник командира полка предостерегающе поднял руку:

— Хватит! Все ясно! — и взглянул на меня: — И когда твой ухарь твердо зазубрит азбучные истины воздушного боя?

В комнату отдыха шли молча. Теперь мне ясно, почему Кустов с Лазаревым не видели истребителей противника. Когда Кустов по радио передал «Атакую!», «мессершмиттов» не было. Они появились позднее. Кустов надеялся, что Сергей будет зорко следить за обстановкой и охранять его. Но Лазарев нарушил закон боя. И сейчас, как мне показалось, он понял это и шел подавленный. Однако, к моем^ удивлению, вдруг беспечно запел:

Тучи над городом встали,

В воздухе пахнет грозой...

— Прекрати «арию»! — возмутился я. — Почему нарушил в бою дисциплину, бросил ведущего и кинулся в атаку на «юнкерса»?

— Виноват, — признался он. — Думал, вдвоем быстрее расправимся с бомбардировщиками. Больше- этого не будет. Простите. — И Лазарев виновато потупился.

Раньше это нас как-то обезоруживало, и мы мирились с его неразумным, ухарским поведением, но в этот раз смиренный вид Лазарева взорвал Кустова:

— До каких пор будет продолжаться сказка про белого бычка?!

— А зачем кричать на меня? Ну, виноват. Я сам за это и поплатился. Не хотите простить — накажите.

— А нас ты в расчет не берешь? — сдерживаясь, спросил я. — Мы все из-за твоей расхлябанности попали под удар. Было четыре истребителя противника. Они нас почти одновременно атаковали, а вы оба с Кустовым ничего не видели.

Лазарев тяжело вздохнул:

— Да, черт побери, нехорошо получилось. Маху дал. Накажите.

Лазарев по характеру боец хотя и неуравновешенный, а храбрый. За смелость, за веселый нрав его любили. Летчики добры и снисходительны к смелым товарищам, поэтому прощали ему вольности. Но снисходительность к ошибкам рождала у него новые ошибки. Как наказать Сергея; чтобы он навсегда почувствовал ответственность не только за себя, но и за товарищей? Обыкновенное взыскание согласно уставу — выговор, арест, — как мне казалось, мало поможет. И тут у меня возникла мысль.

— Отстраняю вас от полетов, — сказал я коротко и тихо, Лазарев побледнел, остановился и растерянно заморгал белесыми ресницами.

— Как это — отстраняете от полетов? — с трудом выдавил он из себя и попятился, словно на него наползало что-то тяжелое. — Не доверяете?

— Понимайте, как хотите.

— Значит, мне не летать?

— Идите с аэродрома на квартиру и подумайте. А через недельку поговорим...

К концу ноября на полпути от Житомира к Киеву враг был остановлен, и полк после пяти месяцев боев выводился на переформирование. За это время мы должны получить новые самолеты Як-9Д с большой дальностью полета, освоить их и ввести в боевой строй молодых летчиков.

За самолетами пока улетело десять человек. Из нашей эскадрильи — Кустов и Априданидзе. Правда, у Кустова с Люсей на Новый год была назначена свадьба. Ему предлагали остаться в Киеве. Но он отказался, заявив, что личные дела не должны влиять на службу.

Сразу же после отлета десятки в командировку остальные получили новые истребители и приступили к учебным полетам.

22 декабря — самый короткий день в году. Накануне синоптики обещали летную погоду. Чтобы не терять ни минуты светлого времени, мы рано приехали на аэродром. За городом розовело чистое небо, но, когда на КП уточнили задание и снова вышли на улицу, заря не наливалась румянцем, а блекла и, словно обессилев, вскоре совсем потухла в быстро образовавшемся тумане. Густой, белый, он, словно молоко, разлился по Днепру, затопив берега, Киев, аэродром. Нигде ни звука. Все, казалось, вымерло. Люди двигались молча, настороженно.

Делать нечего, пришлось идти в комнату отдыха. Время тянулось медленно. Одни лежали на нарах и вели неторопливые разговоры обо всем, что придет в голову. Другие читали, сочиняли письма. Вдруг дверь с грохотом открылась. На пороге стоял позеленевший, с искаженным лицом командир полка.

— Кустов и Априданидзе погибли, — хрипло выдавил он из себя. — Они летели сюда из Прилук.

Никто не произнес ни слова, так ошеломило это страшное известие. Напряженное молчание и неподвижность. Сознание никак не хочет принимать слышимое за действительность. Очевидно, в горе есть предел веры словам. Мы вопросительно глядим на командира полка, надеясь, что произошло какое-то недоразумение, ошибка но сейчас все прояснится. Василяка с досадным удивлением смотрит на нас. Он не понимает, что означает наше молчание.

— Что вы уставились на меня? Не ясно, что произошло?

Группа офицеров немедленно выехала на место происшествия. Тумана уже не было. Облака плыли высоко, установилась хорошая видимость. Как-то не верилось, что час назад в метре от себя ничего нельзя было разглядеть.

Катастрофа произошла километрах в двадцати восточнее Киева, у деревни Гора. На широком поле, слегка запорошенном снегом, мы еще издалека заметили разбитые самолеты. Около них толпились деревенские ребятишки.

Среди обломков нашли двое самолетных часов. Их стрелки остановились на одиннадцати часах пятнадцати минутах. В народе есть обычай: умрет человек — в доме останавливают часы, как бы этим разделяя время на жизнь и смерть. И здесь стрелки, словно следуя этой традиции, с точностью хронометра зафиксировали этот трагический момент...

Комиссия, расследуя катастрофу, установила, что утром Киев сообщил о хорошей погоде и передал, чтобы готовились к перелету. Все десять летчиков уже получили команду разойтись по машинам и ждать сигнала к запуску моторов. Однако перелет отложили: над Днепром и Киевом образовался туман. Надо было подождать, пока он рассеется.

В юности иногда труднее ждать, чем идти на риск. И Кустов, выскочив из кабины, пошел к старшему группы и чистосердечно поведал ему о готовящейся свадьбе, о том, что ему необходимо быть в Киеве.

— Нельзя же: туман.

Над аэродромом в Прилуках стояла высокая облачность, но видимость была хорошая. И Кустов сказал:

— Если аэродром Жуляны будет закрыт и сесть нельзя, то мы с Априданидзе возвратимся сюда. Бензина на наших «яках» хватит пять раз слетать в Киев и обратно в Прилуки.

Старший группы махнул рукой:

— Тогда давайте, летите.

И они полетели. На маршруте облачность стала понижаться.

Летчики тоже снизились и летели, прижимаясь к земле. Кустов предупредил напарника: «Если погода ухудшится — пойдем назад». Но облачность не понижалась, она предательски разом слилась с полосой тумана. Этого подвоха летчики не заметили и, вскочив в него, сразу потеряли всякую видимость. Вверх уйти не решились: не были подготовлены для полетов в облаках, хотели глазами ухватиться за землю. Но туман был так густ, что самолеты врезались в землю раньше, чем летчики увидели ее.

Два месяца учебы позади. Молодые летчики введены в строй. Полк снова начал боевую работу.

Шло успешное освобождение Правобережной Украины. С особым упорством враг цеплялся за берег Днепра южнее Киева, в районе Корсунь-Шевченковского. Здесь группировка, словно аппендикс, протянулась к реке. В начале февраля 1944 года встречными ударами нашего и 2-го Украинского фронтов этот «слепой отросток» был отсечен. Гитлеровцы, пытаясь организовать снабжение войск по воздуху, подбросили много транспортной авиации. Перед летчиками встала задача блокировать с неба корсунь-шевченковский котел, уничтожая самолеты врага в воздухе и на земле.

Летное поле Скоморохи под Житомиром. Полк готовился сопровождать штурмовиков, наносящих удар по аэродрому у Винницы. Полет необычный. Известно, что где-то под Винницей находилась, а может, и сейчас еще там ставка Гитлера. Для ее охраны построены специальные авиационные базы, кругом расставлена зенитная артиллерия. Над городом постоянно висят дежурные истребители.

Впоследствии стало известно, что из Винницы фашисты хотели сделать «кляйнер Берлин» — маленький Берлин. Ставка, называемая «Вервольф» — оборотень, представляла собой специальный городок. В нем были построены две радиотелеграфные станции, электростанция, кинозал, казино, водокачка, бассейн для купания, ангары, масса других подсобных помещений, специальный бункер для Гитлера из железобетона с толщиной потолка более трех метров. Ставку охраняли специальная дивизия СС, танковая часть, восемь зенитных дивизионов и истребители. Для спокойной работы фашисты провели специальную «профилактику», уничтожив в районе ставки, в том числе и в Виннице, несколько десятков тысяч советских людей.

В небе уже высоко поднялся ослепительно яркий диск холодного солнца: Тишина. Даже хруста не слышно под ногами — снег свежий, пушистый. Командиры эскадрилий Михаил Сачков, Александр Выборное и я у земянки командного пункта. Прежде чем разойтись по подразделениям, Сачков спросил командира полка:

— А по другим аэродромам немцев в это время кто-нибудь еще будет действовать?

— Неизвестно, — ответил Василяка.

И эта неизвестность нас тревожила: враг легко мог прилететь на помощь своей авиации, базирующейся под Винницей.

Летчики эскадрильи встретили меня вопросом:

— Скоро ли вылет?

Но никто не спросил, кто полетит. Об этом не заведено спрашивать. Но вопрос читался на лицах. Не теряя времени, назвал фамилии.

Правильное решение в такой обстановке можно принять только тогда, когда хорошо знаешь летчиков. В стоящих передо мной я уверен, но полет необычайно сложен и ответствен. Поэтому, прежде чем дать команду «По самолетам!», оглядываю товарищей. Всем ли но плечу новая задача?

Первым в строю Хохлов — мой новый напарник. За грузноватую комплекцию и походку вразвалочку командир дивизии Герасимов как-то назвал его увальнем, но тут же спохватился, что зря обидел человека, и спросил: «Как звать вас, товарищ младший лейтенант?»

Летчик немного заикался:-«И-иван, Иван Андреевич». — «Так вот, Иван Андреевич, вы уж извините меня за это словечко».

С тех пор мы его и звали Иваном Андреевичем. Сейчас его широкое веснушчатое лицо и> голубые глаза застыли в ожидании команды.

Я хорошо помню его первый боевой вылет. На разборе его, Хохлова, спросил»: «Что ты видел?» — «Бой видел». -«Ну а сам стрелял?» — «А как же! Ни одного патрона и снаряда не осталось. — И уже с сожалением добавил: — Только все мимо». Эта непосредственность подкупила меня, и я не сожалею, что с ним летаю в паре.

Виталий Марков. Внешне кажется вяловатым, нерасторопным. На самом деле он человек расчета и энергичных действий.

Ведомый Маркова, — Михаил Рудько. Красивое лицо с мягкими, женственными чертами бледно. Пухлые губы плотно сжаты и посинели. Взволнован. Однако в черных глазах собранность. Это меня успокаивает: мысль работает ясно. А это уже воля, мужество. Значит, и действовать будет разумно.

Сергей Лазарев и Алексей Коваленко — пара слетанная. Им по плечу любая задача. В их облике много общего: оба высокие, сильные. Хотя Коваленко и старше своего ведущего на четырнадцать лет, это не мешает ему перенимать хватку у своего молодого, но опытного командира.

Военная судьба не балует летчиков. К Лазареву она была особенно требовательна и не раз строго наказывала его за ухарское легкомыслие в бою. И только лишь через полтора года фронта его глубоко потрясли отстранение от полетов и гибель Кустова и его ведомого.

Безмолвно и неторопливо все расходятся по самолетам. Люблю такую предбоевую неспешность. В ней чувствуется осознанная уверенность и сила.

Штурмовики летят на высоте две тысячи метров колонной из шестерок. Истребители над ними. Наша эскадрилья— выше всех. Мы должны с ходу уничтожить или прогнать фашистский патруль. Потом зорко следить за небом, чтобы вовремя отразить всякую попытку противника прийти на выручку винницкому аэродрому. Задача групп Сачкова и Выборнова — непосредственная защита «илов».

Линию фронта миновали без всяких помех. До Винницы осталось еще километров пятьдесят, а правее себя уже вижу аэродром Калиновка, который специально построен для охраны ставки Гитлера. На нем много истребителей. Но почему ни один не пытается взлететь? В чем дело? Ясно. Над ними, словно от нечего делать, вяло плавают три пары наших «лавочкиных». Я представляю, что это за вялость. Летчики, не спуская глаз с самолетов противника, как спортсмены на старте, изготовились к броску. Стоит какому-нибудь «фоккеру» шелохнуться, «лавочкины» тут же пригвоздят его к земле. Хорошо бы, если так же надежно были блокированы и другие аэродромы.

Вот и Винница! Левее города — забитый самолетами аэродром. Не меньше сотни. А где же патруль? Нужно искать.

Глаза до боли впиваются в солнце. Над ним поблескивают четыре «Фокке-Вульф-190». Подозрительно белые и, к сожалению, на одной с нами высоте — семь тысяч метров. Скорее атаковать! Но они уходят от нас ввысь. Видит око, да зуб неймет: у «фоккеров» на такой высоте преимущество и в скорости и в маневре. Наши «яки» хороши до пяти тысяч метров. И все же «фоккеры» не рискуют нападать. Видимо, ждут помощи. При ее появлении они ударят но нас, расстроят наши боевые порядки, и тогда мы уже не сумеем организованно встретить свежие силы противника.

Мое внимание привлекло темное расплывчатое пятнышко на севере. Самолеты. Чьи? Если вражеские, то они уже не успеют помешать первому удару «илов», поэтому мы, создавая видимость погони, по-прежнему карабкаемся вверх за «фоккерами». Жаль, у нас на машинах нет кислорода, а без него можно задохнуться. Выдержим ли? Да и земля вовсю огрызается огнем зенитных пушек и пулеметов, усиливая наше напряжение.

«Илы» опустили носы и, разомкнувшись по фронту, уже начали работу. На фашистские самолеты хлынула алая волна реактивных снарядов. Вдогон понеслись красные и зеленые шары из пушек и трассирующие нити из пулеметов. Ливень огня накрыл аэродром. Теперь он для нас — полигон. Отсюда сейчас никто не может подняться. Хотя... Два истребителя начали разбег. Снежный бурун вьется сзади них. Взлетят? Нет, один, точно испугавшись, свернул в сторону и закувыркался, другой вспыхнул. Великолепная работа эскадрильи Выборнова!

Штурмовики, выйдя из пикирования, сбросили бомбы. Черные столбы земли и дыма, подкрашенные огнем, заволокли центр стоянки «юнкерсов».

Мы с Хохловым уже на высоте семь тысяч пятьсот. Я чувствую, как от кислородного голодания стучит в висках. Четверка «фоккеров» выше и на параллельных с нами курсах. Она по-прежнему не спешит вступить в бой.

Немецкие летчики летают с кислородом. Мы же кислородное оборудование с «яков» сняли: лишний груз, потому что воздушные бои в основном ведем до высоты пять-шесть километров, а здесь и так хорошо дышится.

Высотомер показывает уже восемь тысяч метров. Не хочется ни на что смотреть. Вялость. Первый признак близкой потери сознания. Я высовываю голову из кабины и, как рыба на берегу, открываю рот. Воздух под напором наполняет легкие. Так легче. А что с Хохловым? Он ниже меня и далеко отстал. Значит, плохи его дела. Если сейчас нас атакуют, мы не успеем помочь друг другу.

— Высунь голову из кабины и держись ко мне поближе, — советую напарнику.

— Не могу. Силенок у мотора не хватает.

Это поправимо. Я сбавляю скорость, и ведомый быстро нагоняет. Зато мы стали сразу заметно ниже «фоккеров». От недостатка кислорода мне становится уже невмоготу. Скоро ли «илы» закончат работу? Они только еще разворачиваются на второй заход. Нужно продержаться хотя бы еще одну-две минуты. А зачем? Мотор, как и я, выдохся, ему тоже не хватает кислорода. Здесь все равно мы не сможем успешно драться с «фоккерами». Не лучше ли снизиться, пока не поздно? Нет! Стоит показать свою слабость, как враг сразу же бросится на нас.

Понимая обстановку, Лазарев и Коваленко спешат па выручку. Это ничего нам не даст. Одна пара «фоккеров» может ударить по мне и Хохлову, другая — по Лазареву и Коваленко. И я, набравшись сил, приказываю:

— Сережа! Держи прежнюю высоту! Увеличь скорость! Сейчас мы спустимся. Прикрой!

Враг, набрав достаточно высоты, не стал больше выжидать. Он повернул свои широкие лбы на нас с Хохловьм. Только бы в такой момент не потерять сознание!

Близкая опасность прогнала вялость и апатию. В минуты опасности человек может пересилить себя. Я даже бросил предупреждение Хохлову:

— После атаки сразу уходи вниз!

Защищаясь, мы направили навстречу врагу носы своих «яков». Лобовая атака! Прямо в глаза засверкал огонь. Мы тоже отвечаем огнем. Разошлись по правилам уличного движения — левыми бортами. Не теряя ни секунды, Хохлов и я проваливаемся вниз, а Лазарев с Коваленко удачно приняли нас под свои крылышки.

Задышалось свободнее. И только сейчас я вспомнил о темном расплывшемся пятнышке на севере. Это же могла подойти помощь противнику! И наверное, рядом...

— О-о! — радостно воскликнул я.

Шесть девяток наших бомбардировщиков под прикрытием «лавочкиных» уже на боевом курсе, и вот-вот с них посыплются бомбы.

Мы, истребители, в этот момент снова заняли прежний боевой порядок. Штурмовики 525-го полка, взяв курс на Скоморохи, прижались к земле. На фашистском аэродроме развеваются огромные багряно-красные факелы с черной окантовкой. От них то и дело взлетают клубы дыма и огня. Это взрываются бензиновые баки. После нашего удара фашисты наверняка недосчитаются двух-трех десятков самолетов.

— Хороши цветочки! — раздался чей-то веселый голос в наушниках шлемофона.

Действительно, костры горящих самолетов на фоне снега напоминали бутоны алых цветов. Целое ноле цветов.

Кто-то запел:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой...

Однако меня насторожила четверка «фоккеров». Она почему-то демонстративно ушла на солнце, и оттуда одна пара, нырнув вниз, пропала, а другая, словно получив взбучку от начальства за пассивность, настойчиво начала клевать нас сверху. Что это могло значить?

Эх, черт побери, да ведь «фоккеры» специально выкрашены под цвет снега, чтобы, маскируясь под местность, подкрадываться к штурмовикам снизу! Это же излюбленная тактика немецких истребителей. Сколько раз приходилось встречаться с такими приемами! А сейчас забыл. И все из-за кислородного голодания. Ушедшая вниз пара, слившись со снегом, может быть, уже подбирается к «илам». Так и есть. Растворившись в блеске снега, она уже сидит па хвосте замыкающих «илов», которые считают, что находятся в полной безопасности.

Стало ясно: наши истребители, сосредоточив все внимание на паре «фоккеров», назойливо клюющих нас сверху, не видят подкравшуюся к ним опасность. Сообщать о противнике уже поздно: непосредственная охрана штурмовиков в такой обстановке не может быстро найти ловко замаскировавшихся «фоккеров». Только нам с Хохловым удастся своевременно защитить «илов». И то успех зависит от быстроты и точного расчета.

Оборвав передачу о противнике, с шести тысяч метров я ринулся вниз. «Як» метеором несется к земле. «Фоккер» передо мной. Однако от него уже потянулись белые шнуры трасс к заднему «илу». От штурмовика полетели щепки. Задел-таки. Не дать добить!

К счастью, мой расчет получился удачным. Очередь! И чтобы не столкнуться с противником, круто ухожу ввысь. Отсюда мне хорошо видно, что же произошло.

Один «фоккер», словно во хмелю, вяло, неуверенно опускает нос, переворачивается вверх животом и шлепается на землю. Ни взрыва, ни огня. Один снежный бурун — вот и все, что осталось от вражеского истребителя. Но и у меня нестерпимая боль в ушах. Это пройдет, успокаиваю себя. Должно пройти. Сказалось резкое изменение высоты. Где же второй «фоккер»?

— Улизнул, — как бы в ответ на мой безмолвный вопрос виновато сообщил Хохлов, пристраиваясь ко мне.

Верхнюю пару немецких истребителей взяли на себя «лавочкины», а я подошел к пострадавшему штурмовику.

Дыры зияли у него в крыле. Летчик Саша Кучеренко и его стрелок показывают мне большой палец. Экипаж доволен, что отделался повреждением самолета. Но и этого могло бы не случиться.

Снова готовился удар по винницкому аэродрому. Но после первого прошло двое суток. Враг мог перебазироваться. Комдив поставил задачу мне с напарником слетать на доразведку.

— Близко к аэродрому не подходить, — напутствовал меня Герасимов у КП полка. — Посмотри на него со стороны. И посмотри так, чтобы немцы и следа вашего не заметили, и звука не услышали! А то еще догадаются, в чем дело, тогда лучше не лететь. Результаты разведки сразу же передашь по радио. — И Герасимов показал на штурмовиков, уже стоящих на старте: — А то они задержатся со взлетом.

— Понятно. Но от Винницы наш аэродром может не услышать: далеко.

— Передай приблизительно с линии фронта.

— А как? Открытым текстом нельзя.

Герасимов вопросительно посмотрел на Василяку.

— Наши позывные наверняка известны немцам, — начал командир полка. — Пользоваться ими нельзя. — У Василяки в глазах заискрились смешинки. Видимо, он придумал что-то простое и оригинальное. — Если в Виннице будет подходящий куш и ничто не помешает нашему вылету, спой первую строчку из «Катюши»: «Расцветали яблони и груши». В прошлый раз кто-то из вас на радостях это спел. Потом спроси: «Ну как, алый цветочек, хорошо пою?» Я отвечу: «Хорошо, очень хорошо!»

Чтобы скрытно разведать аэродром, мы рассчитывали обойти его с тыла и осмотреть со стороны, как предложил командир дивизии. Но в районе Винницы стояла пелена, похожая на дымку, и аэродром издали невозможно было рассмотреть. Нельзя также было и определить, прикрывается ли он патрульными истребителями. Пришлось подвернуть ближе и лететь с особой осмотрительностью, чтобы не наскочить в этой дымке на вражеский патруль.

И вот прорезается ближний угол аэродрома, а в воздухе темнеют какие-то бесформенные пятна. Пятна, словно их спрыснули особым проявителем, моментально оформились в самолеты. Две группы — «мессершмитты» и «фоккеры». Мы врезались в «мессершмитты». Они шарахнулись от нас вправо, в строй «фоккеров». «Фоккеры», опасаясь столкновения со своими, метнулись в нашу сторону. Внезапно мы попали в окружение примерно десятка самолетов. Хорошо, что заранее были готовы ко всяким неожиданностям. Маневр врага случаен, и сразу созрело решение: не дав противнику опомниться, мы должны оторваться от него.

Как хорошо, что в такие мгновения мускулы не отстают от мысли! Прошла секунда с момента встречи с врагом, а наши «яки» уже нырнули к земле. На пикировании мы повернулись в сторону фашистского аэродрома. За ним — линия фронта, а там—Скоморохи. А если над аэродромом патруль? И в этом случае нас должна выручить быстрота и решительность.

Выйдя из пикирования, мы увидели сзади себя только одну пару «фоккеров». Остальные истребители остались на высоте. Они не привыкли видеть «яков» в пикировании, поэтому, очевидно, потеряли нас в дымке. Но скоро эта пара «фоккеров» передаст, где мы, и тогда все фашистские истребители, как борзые, бросятся вдогон.

Видимость внизу хорошая. Аэродром теперь как на ладони. На нем самолетов не меньше, чем двое суток назад. Значит, гитлеровцы уже восполнили потери. С противоположной стороны летного поля на старте стоят истребители, должно быть, дежурные.

Мое внимание привлек снежный вихрь на самолетной стоянке. Я отчетливо вижу, как белый шлейф вьется из-под стоящей без движения многомоторной машины. Она только что села или же, запустив моторы, готовится к взлету. Важная цель. Уничтожить! Немцы заметили нас, поэтому отпала необходимость прятаться. Через полминуты самолет запылал.

А где Хохлов? Сзади себя не вижу. Ах, вон что! Он снизился и поливает аэродром огнем. Хорошо! Но он далеко отстал от меня, а сверху сыплется остальная свора «фоккеров» и «мессершмиттов». Два уже в хвосте у Хохлова. Разворотами он уклоняется от атаки.

Теперь избежать боя не удастся. Товарищу немедленно нужно помочь. Результаты разведки доложу позже. Ивану Андреевичу одному не вырваться.

— Улетай, я их задержу. Любой ценой, а задержу,— поняв наше положение, передал он.

Голос друга! Он все решил: «Любой ценой». Умереть— не значит победить. А нам нужна победа. Ради нее люди рискуют, выручая одного, как один рискует ради всех. В этом смысл боевой дружбы. Это закон войны. И я рискнул:

— Иван! Будем драться вместе! — И пошел на горку: с высоты можно дальше и чище передать.

И только тут я вспомнил, что должен петь «Катюшу». В такой момент, когда друг в опасности и враг уже нацеливается расправиться с тобой, петь невозможно. А петь надо. И я запел:

Расцветали яблони и груши...

С трудом выдавив из себя слова, больше похожие на стон, чем на пение, спросил:

— Ну. как, алый цветочек, хорошо пою? — И, не дожидаясь ответа, бросил свой «як» на выручку товарища.

Два истребителя противника оставили Хохлова и метнулись под защиту подоспевшей стаи. Выйдя из пикирования, она спокойно занимала над нами удобную позицию для -нападения. И это спокойствие меня тревожило. Вражеские истребители понимали: мы в их руках. Нам, не имеющим высоты, от них не уйти. У нас сейчас одна возможность — драться. Иван Андреевич пристроился ко мне и со вздохом облегчения передал:

— А ведь вдвоем-то веселей.

— Очень весело, — отозвался я, нацеливаясь на одного «фоккера», находящегося в самом центре фашистов.

Удастся мне сразу сбить его — враг потеряет спокойствие и, выйдя из равновесия, будет торопиться поскорее расправиться с нами. Мы этим и воспользуемся.

Я пошел в атаку. И тут случилось непредвиденное — земля открьла огонь, но враг промахнулся, и целая стена зенитных разрывов, переплетенных сетью трассирующих нитей зенитных пулеметов, отгородила нас от фашистских истребителей. Мы немедленно повернули на Скоморохи.

Оказавшись в безопасности, я на случай, если командир полка почему-либо не принял мою передачу, снова пропел — теперь, наверное, лучше:

Расцветали яблони и груши...

— Что распелся? - услышал я голос Василяки.

— От удачи.

Задача выполнена. Мы с Хохловым невредимы. Казалось бы, все основания радоваться. Но, выйдя из самолета, мы сразу почувствовали себя виноватыми, а до предела натруженный рев взлетающих «илов» заставил насторожиться.

С докладом о разведке шли молча. Не отличавшийся словоохотливостью, Иван Андреевич не выдержал и, как всегда при волнении, чуть заикаясь, сказал:

— 3-зря мы штурмовали. П-попадет.

— Поздно каяться. Будем держать ответ.

Часто боевая действительность не дает истребителю времени на обдумывание решения. Она властно требует немедленных действий. Так было и в этом вылете. Штурмовка казалась разумной. Непростительно упустить врага, попавшего на мушку. Здесь, на земле, возникло опасение— не заставили ли мы своими действиями взлететь дежурных истребителей противника? Их было около десятка. Не меньше и в воздухе. Все эти самолеты немцы могут направить на перехват нашей взлетающей группы, в составе которой только двенадцать «яков». Численный перевес в истребителях будет на стороне противника. Это затруднит удар по аэродрому, а то и совсем сорвет его.

Тревога за успех вылета, за судьбу товарищей терзала меня. Хорошо бы, взлет наших сейчас растянулся. Тогда фашистские истребители, с которыми мы встречались в воздухе, израсходуют бензин и сядут на аэродром.

— Давай полетим снова,— предлагает Хохлов. —Может, успеем помочь?

— Надо посоветоваться с командиром полка.

Ушли в воздух последние самолеты. Взлет ни на минуту не растянулся. Василяка, мерно размахивая древком стартового флажка, выслушал меня и с необычным для него спокойствием в таких случаях спросил:

— Может, возвратить группу?

Я не понял, что означает вопрос, но меня поразило равнодушие командира к случившемуся. Несколько секунд я растерянно стоял, потом собрался с духом и выпалил:

— Это не в моей власти! Это в вашей власти! Как хотите, так и поступайте, а мы свою задачу выполнили. Выполнили, как смогли.

Флажок Василяки со свистом рассек воздух.

— Так зачем же советуешься со мной? Нашкодничал, ну и выкручивался бы сам, без меня! Что я теперь могу сделать? Ты же обстановку там знаешь лучше меня.

Действительно, зря я сейчас доложил командиру о штурмовке. Зачем его заставлять терзаться? Надо бы только попросить разрешения на вылет.

— Ладно. — Командир примирительно махнул флажком. Летчики — народ отходчивый. — Надо решать. Своей штурмовкой вы расшевелили осиное гнездо, осы остервенели. В такой момент к ним не подходи. Может, подождать, пока они снова заберутся в гнездо, а уж там их и придавить? Идет?

— Значит, возвратить оба полка?

— Да, да! — подтвердил Василяка. — Или пусть летят?

В минуты колебания человек взвешивает все «за» и «против». Стоит ему в такой момент дать совет — и он перетянет. Какая нужна осторожность!

Штурмовики и истребители уже собрались и взяли курс на Винницу. В удаляющейся ритмичной музыке моторов и спокойном полете чувствовалась хорошая выучка летчиков. Командует истребителями опытный офицер Василий Рогачев. Он сумеет организовать разумно воздушное сражение. Я взглянул на часы. С момента нашего обстрела аэродрома прошло минут двадцать. Столько же займет полет наших до Винницы. У немецких истребителей, встретившихся нам в небе, горючее уже на исходе. К прилету наших они должны сесть.

— Что молчишь? — спрашивает Василяка. — Заварил кашу — так думай, как теперь быть.

— Пусть летят, — уверенно посоветовал я. — Но на всякий случай нужно передать истребителям, чтобы забирались выше, до предела. Да и мне с Иваном Андреевичем разрешите снова туда слетать?

— Правильно. Только быстрей!

Моторов мы не жалели. Спешили, И первое, что я увидел на подходе к фашистскому аэродрому, — столбы черного дыма. Они высоко поднялись в небо. Дым, как мне сначала показалось, выходил из торчащих красных труб. На миг я усомнился в правильности курса: не вышли ли мы на какой-нибудь завод?

Вскоре все прояснилось. Красные трубы — языки пламени. Они виднелись не только на аэродроме, но и далеко по сторонам. Так горят только самолеты. Среди них, наверное, и наши. Идет бой. Мы пришли, как говорится, к шапочному разбору.

Мчимся к аэродрому. На нем виднеются черные пятна воронок от разорвавшихся бомб и бушует пламя на стоянке самолетов. Хорошая работа наших штурмовиков теперь уже не радует. Все испортили костры вне аэродрома. В этот момент передо мной сверкнули огненные нити. «Зазевался, — подумал я, — и вражеский истребитель ударил по мне».

Уклоняясь от противника, круто рванул «як» и отчетливо увидел, что впереди меня и ниже, словно рой пчел, крутятся самолеты. Я как бы ожил. Мы с Хохловым еще не опоздали. У нас преимущество в высоте, и мы можем атаковать по выбору.

Но... я вижу всего два истребителя противника, в отчаянии вырывающихся из объятий «яков». Один из них взорвался, забрызгав небо огнем, другой камнем пошел вниз. А еще? Не верится, что противника в небе больше нет.

Лейтенант Марков, обычно уравновешенный на земле, радостно возбужден, глаза его горят. В этом бою он с Рудько сразил два самолета. И Виталий, очевидно, опьянен победой. Я поздравил его.

— Любое дело надо начинать с азов, тогда наверняка добьешься успеха! Хотя я и ваш зам, но не зря полетал ведомым: набирался опыта, — ответил он несколько самоуверенно.

Бой был долгим и жестоким, но наши появились над аэродромом значительно выше восьмерки патрульных истребителей. Количественное и тактическое преимущество было на нашей стороне, поэтому все так гладко и прошло. Правда, ведомого Маркова пощипали фашисты, и он с большим трудом посадил самолет. Об этом надо бы Виталию напомнить, но не хотелось суровой правдой омрачать радость первой победы. Удачи делают нас добрее, снисходительнее.

Михаил Рудько садился последним. Когда подрулил на свою стоянку, мы пошли поглядеть на. его подбитый «як».

Летчик не спеша и с горделивым чувством, какое бывает после удачного вылета, вылез из самолета. Он легко спрыгнул с крыла, снял шлемофон, подставил ветру и солнцу свой черный чуб и, выпрямившись, жадно и облегченно вздохнул. На раскрасневшемся лице по-юношески откровенная радость. Я хорошо понимал его состояние и подошел, чтобы поздравить с успехом. К моему удивлению, Рудько стал медленно оседать на землю. Ранен? Никаких признаков. Только лицо побледнело, но было спокойно, с застывшей улыбкой.

Сбежался народ. Кто с тревогой, кто с осуждением смотрел на лежащего человека, а кто-то наклонился и стал теребить его за грудь. Я отдернул руку:

— Оставьте его в покое. Он устал.

Да, именно устал! Устал мозг, устали нервы, мышцы. Впечатлительный по натуре, Рудько сейчас все отдал тяжелому и затяжному бою. И вышел из него победителем. В воздухе его воля и силы были напряжены до предела. На земле, после удачной посадки на поврежденной в бою машине, радость забрала остаток их.

— Где врач? Почему нет врача? — раздались голоса. Но врача не потребовалось. Летчик открыл глаза и, бодро вскочив, сказал:

— Прилег на секундочку и вздремнул...

Ничем не защищенное самолюбив человека сейчас легко ранить состраданием, иронией, любым неосторожным словом. Поэтому Василяка и поспешил пожать ему руку:

— Поздравляю с первой личной победой! Только не надо отдыхать на снегу: можно насморк подцепить.

По дороге на ужин мы заглянули в дом культуры. В большом, просторном фойе танцы в полном разгаре. У стен диваны и мягкие стулья. Ослепительно сияют люстры и канделябры от передвижной электростанции. Обстановка напоминает довоенную. Да и сам дом довоенной постройки. Фашисты, отступая, не успели разрушить Скоморохи.

Крутятся парами почти одни девчата. Местные и несколько из батальона обслуживания. Наших из полка никого. Все остались на аэродроме готовить самолеты к завтрашнему дню. Летчики во время боевой работы не ахти какие любители танцев.

Маленькая, хрупкая блондинка в белом платье точно выросла перед Лазаревым и протянула руки:

— Разрешите?

Сергей удивленно глянул сверху вниз. Секунду он молча разглядывал девушку. Удивление на его лице сменилось улыбкой.

— С такой малюткой?

Видимо, этим он больно задел самолюбие девушки. Ее глаза точно выстрелили в Сергея негодованием. И все же она взяла себя в руки и примирительно-ласково заговорила:

- Зачем так? Вы богатырь-красавец. Герой! О вас, Сергей Иванович, в газете пишут...

И польщенный Сергей Иванович закружился с «малюткой».

С утра выдалась нелетная погода. У землянки КП строй полка застыл в безукоризненном равнении.

Приближается знаменный взвод. Впереди развевается кумачовое полотнище. Четко отбивая шаг по укатанному, как асфальт, снегу, идут знаменосцы. Тишина, напряженная торжественная тишина. Перед глазами алое Боевое Знамя. Под ним полк сражался в Подмосковье и на Калининском фронте, в курском небе и над Днепром, принимал участие в освобождении Киева и теперь ведет битву за Правобережную Украину.

Сорок один летчик погиб из нашего полка, пятеро уже не смогут летать. Разве можно забыть Ивана Емельяновича Моря! Недавно по пути из госпиталя к себе домой, в село Рябухино Харьковской области, он заехал к нам. Инвалид... Трудно сказать, жил бы сейчас я, если бы под Томаровкой в прошлое лето он своим самолетом не преградил путь «мессершмиттам», которые целились в меня. В такой торжественный момент невольно вспоминались те, кого нет среди нас...

Знаменный взвод встал на правый фланг. Командир полка Василяка, впервые появившийся сегодня в новом звании, отдал рапорт заместителю командующего 2-й воздушной армией по политической части генерал-майору авиации Сергею Ромазанову. Был зачитан Указ Президиума Верховного Совета СССР. Генерал подошел ко мне и, вручив две красные коробочки, крепко обнял.

«Сейчас повесить на грудь Золотую Звезду и орден Ленина или после? — думаю я. — А почему после? Разве скромность заключается в том, чтобы скрывать свои чувства и мысли? Когда тебе вручают Звезду Героя, нельзя не улыбаться, не радоваться. Ложная, манерная скромность— это ханжество».

С превеликим удовольствием я расстегнул меховую куртку, и Виталий Марков под громкое «ура» приколол к моей гимнастерке награды.

Потом начался митинг. Произносились речи. А память перескакивает в 1934 год, когда летчики А. Ляпидевский, С. Леваневский, С. Молоков, Н. Каманин, М. Слепнсв, М. Водопьянов и И. Доронин, спасшие челюскинцев, стали первыми Героями Советского. Союза. Вся страна восхищалась и гордилась отвагой и мужеством славной семерки.

Многим эти люди в то время казались необыкновенными. Про них ходили легенды. Рассказывали, что они с детства отличались от простых смертных храбростью, не знали страха, обладали необыкновенной силой. В юности я тоже считал, что герой — человек особенный, одаренный природой.

Прошли годы. Многое испытал, пережил. Познал суть храбрости и трусости. Не раз пришлось встречаться с врагами с глазу на глаз, и необыкновенное приобрело реальные черты. Я осознал истину: в жизни все. добывается трудом, волей и вдохновением, Да, именно великим душевным вдохновением. Ведь жизнь — это борьба. В борьбе нужна сила, а ее придает только вдохновение.

Теперь я знаю, как длинен и тернист путь к Герою. Герой — это характер, который шлифуется в труде, учебе и борьбе. Только они дают человеку знания, опыт и волю к победе. Храбрыми не рождаются. Храбрости люди учатся друг у друга, и она сама по себе не бывает без сомнений и страха. В бою каждый раз приходится заново быть храбрым. У кого на это не хватает идейной и психологической закалки, тот не выдержит накала битвы.

Я безмерно рад награде. Нет на свете ничего тяжелее и почетнее, чем труд солдата в боях за Родину. И получить за это высшее отличие!

Разглядывая Золотую Звезду, я перевернул ее и прочитал на обратной стороне:

2043 Герой СССР

Значит, от Звезды номер один Ляпидевского пошла уже третья тысячи.

Генерал вручил ордена и медали многим летчикам и техникам. Из наглей эскадрильи орден Красного Знамени получил и Сергей Лазарев.

От награжденных слово предоставили мне. Я стоял на снегу, и сверху валил снег, а мне было жарко. И у меня вдруг испарились все слова и мысли. В сильном волнении вышел из строя и, повернувшись лицом к полку, оглядел товарищей. 0т их одобрительных улыбок сразу стало легче. И я сказал слова, которые шли от сердца. А оно в таких случаях не подводит.

После вручения наград, словно от нашего хорошего настроения, хмурое небо прояснилось и вовсю засияло солнце. Правильно в народе приметили: «Как февраль ни злися, как ты, март, ни хмурься — все весною пахнет».

Новый аэродром — новое место старта для боев, новые надежды.

Мы не знаем замыслов Верховного Главнокомандования, но имеем свои замыслы — наступать, и они не могли не выразить общего плана освобождения Родины. В этом был смысл всех наших дел и надежд. И все же, когда впереди появилось Ровно, грусть и гордость охватили нас. Новое всегда вызывает волнение своей неизвестностью.

Город уже под крылом. Небольшой, компактный, и сверху почти весь от черепичных крыш кажется темно-рыжим. На вокзале заметно оживление — видны люди, машины, дымки от паровозов, цепочки вагонов. А вот западнее города среди снега узкой дорожкой чернеет рабочая полоска аэродрома.

Внимательно запоминая очертания Ровно, делаем круг над ним, как бы приветствуя жителей, и летим по железной дороге на Луцк, Ковель. Здесь нам по-хозяйски нужно изучить землю с воздуха: отсюда мы начнем наступление. Вспоминается тяжкое лето сорок первого. Ведь по этому маршруту (Луцк, Ровно, Новоград-Волынский, Житомир) наступали тогда на Киев фашистские колонны танков. Здесь произошло самое крупное танковое сражение начального периода войны, с участием с обеих сторон около двух тысяч танков.

К северу от линии нашего полета темнеют сплошные леса. Местами, как лысины, сереют пятна. Это болота Полесья. Над ними в солнечном воздухе косматыми гривами, переливаясь разными оттенками цветов, стелется испарина глубинного дыхания земли. Особое внимание привлекло небольшое болотце, круглое, точно диск. В середине его темнела проталина. Над ней шапкой стоял пар. Проталина к краям постепенно белела и уже у опушки леса, как венец, сверкала яркой белизной снега. Сверху этот сверкающий венец казался стенками вазы, а шапка испарения, окрашенная лучами солнца, — сказочным букетом цветов со множеством красок.

Великолепная игра природы!

Километрах в пятнадцати от села Киверцы, откуда отходит железнодорожная ветка на Луцк, меня удивила потянувшаяся к нам из леса огненная струя. Стреляли из пулемета. Это мог быть только враг. Взглянул туда, откуда строчил пулемет. Струя огня исчезла. В лесу никаких признаков жизни. По ведь стреляли же! Странно. Эта местность и города Луцк и Ровно уже три недели как были освобождены нашими войсками.

Ознакомившись с новым районом, мы сели на аэродром. К нашему удивлению, здесь никаких признаков разрушений. Целы все небогатые сооружения: узкая взлетно-посадочная полоса, деревянный ангар, щитовые бараки, домики. Похоже, что все делалось на скорую руку и временно. Фашисты чувствовали, что долго жить им здесь не придется. Да и отступали так поспешно, что не только на аэродроме, но и в городе ничего не успели взорвать. Даже оставили нетронутыми накрытые к трапезе столы,

После ужина л аэродромной столовой летчики поехали ночевать в город. Сопровождал нас начальник оперативного отделения капитан Плясун. Стоя в кузове грузовой машины, Лазарев спросил Тихона Семеновича:

— А спать где будем?

— В городе, на пуховых перинах, — скапал тот с улыбкой. — И по-моему, в особняке самого наместника Украины Коха.

Роскошный двухэтажный особняк па Ленинской улице, дом 208. В спальнях зеркальные шкафы, туалетные столики, массивные деревянные кровати с пуховыми перинами, и ванная под рукой. Все это как-то не вязалось с войной, словно мы отгородились от нее, чтобы забыть человеческие страдания и остудить ненависть к врагу.

Однако недолго пришлось нам отдыхать в роскошных спальнях. В первую же ночь наши мягкие перины запрыгали от «музыки» разрывов. В Ровно, в окрестных лесах и селах гнездились украинские буржуазные националисты, оставленные фашистской агентурой. Они не только мешали восстанавливать разрушенное войной хозяйство, убивали партийных и советских работников, но и наводили ночью вражескую авиацию на важные объекты. Во вторую же ночь две бомбы упали недалеко от нашего особняка. Мы перебрались ночевать на аэродром. Здесь, на солдатских койках и нарах, все было свое, знакомое, привычное. И спалось крепче. А предрассветный гул наших моторов воспринимался как сигнал горниста «Подъем». Это сразу прогоняло сои и вселяло бодрость.

Обычно в период наземного затишья, когда фронт готовится к новому наступлению, н сгреб шел и не знают покоя, С воздуха они зорко прикрывают перегруппировку войск, чтобы противник не пронюхал о замыслах н не помешал подготовить операцию. Но у пас, на нравом крыле 1-го Украинского фронта, днем вражеские самолеты почему-то не показывались. Мы часто летали па разведку, фотографировали оборону противника. На моем «яке» вот уже несколько дней не снимался фотоаппарат. А погода на редкость хорошая, солнечная, какая-то мирная, словно она, уговорив противника, предоставила нам отгул. И солнечные дни стали нам казаться затяжными. Без вражеской авиации стало просто скучновато. Это даже немного нас расхолаживало.

И вот сегодня, 28 февраля, как только началось утро, ясное, тихое, не предвещавшее ничего особенного, пришло срочное сообщение: севернее Луцка появились «рама» и еще два новых самолета неизвестной марки. Они бомбят и штурмуют наши войска.

Вчетвером поднялись в воздух. За время войны у немцев не появлялось новых самолетов, кроме «Фокке-Вульф-190». Интеесно взглянуть на новинку. И вот они — два самолета и в стороне храма». Прижавшись к земле, самолеты удирали, сомненип нет: эта тройка только что бомбила и штурмовала войска. «Неизвестная марка» оказалась старьем — бипланом «хейншель».

С этими «Каракатицами», как окрестили их летчики, у меня был особый счет. Во время Курской битвы наша группа наскочила на две такие машины. Они корректировали огонь своей артиллерии. Одну из них мы вогнали в землю, другая, извиваясь вьюном, долго не попадалась на мушку. Наконец удалось «угостить» ее очередью. Она, задымив, села в степи на нашу территорию. На земле винт на «хейншеле» не вращался, самолет не дымил, летчик и стрелок, склонив головы, без движения сидели в кабинах. Я подумал, что они уже мертвы. Кругом никого. Мне пришла благая мысль: нельзя ли отремонтировать трофейную машину? Я поспешил на свои аэродром и, пересев на связной самолет По-2 помчался, чтобы сесть около «хейншеля». Явился, а его и след простил. Враг обхитрил меня, улетел.

Сейчас, увидев «старых знакомых», я, естественно, припомнил им это. Лазарев с Коваленко пошли на «раму», а мы с Хохловым - на «хейншелей». После первой атаки фашист рухнел в лес. Я решил сполна использовать технику, установленную на мосм «яке», и сфотографировать уничтоженный самолет. Это будет нарядным донесением о результатах вылета.

Курс на упавший «хейншелы». Лечу по прямой. Высота небольшая, так снимки получаются лучше. Передо мной опушка леса. Включаю фотоаппарат. Через две-три секунды сбитый противник будет на пленке. И тут на меня хлынул огненный фонтан трассирующих нуль и малокалиберных снарядов.

Внизу, под каждым деревом и кустом, полно фашистов и техники. Бросаю истребитель ввысь, подальше от дышащего смертью леса. Однако кусок металла догнал н врезался в мотор. Огонь, дым, пар окутали меня, обжигая лица. «Вот тебе и получил наглядное донесение о результатах вылета», - с досадой подумал я, не видя ни солнца, ни неба, ни земли.

В этот момент я не испытывал никакого испуга. Досада раздирала меня. На кон черт нужно было фотографировать останки фашиста!

А мой «як», надрываясь в последних тяжелых вздохах, карабкался все выше и выше. Он, точно разумное существо понимал, что наше с ним спасение только в высоте.

Вскоре дым и огонь исчезли. Начавшийся было пожар погас. Остатки горячей воды и пара быстро вылетели через открытую кабину.

Снова вижу землю и небо. Беру курс на восток, на солнце: там свои. Рядом со мной, крыло в крыло, словно взяв меня под руку, летит Иван Андреевич. Вверху Лазарев и Коваленко. Охрана надежная. Приятно в трудную минуту видеть друзей. Но дотяну ли до линии фронта?

Ответ дал мотор. Он не вытерпел тряски и стал захлебываться, словно моля о помощи. Обильно хлынуло масло. Желая облегчить работу мотора, уменьшаю обороты. Тряска ослабла, но появился какой-то скрежет, писк, запахло едкой гарью и бензином. Я понял, что вот-вот остановится винт.

В такие мгновения летчик всегда глядит на прибор высоты- Он показывает 1100 метров. Можно спланировать километров десять — двенадцать, а я нахожусь от передовой, наверное, в тридцати — сорока. Вся надежда па мотор. Но он, задыхаясь, угрожающе зачихал и, выплеснув из себя последние языки пламени, заглох.

Земля! Она для летчика после сурового неба всегда желанна. Сейчас же я был не рад ей. Она пугающе приближалась. Остановившийся трехлопастный винт оказался страшным тормозом, и самолет круто снижался. Я взглянул в небо. Оно синее-пресинее и густое, до того густое, что кажется, подними руку - и ухватишься за него. Если бы это было так!

Мертвая машина угрожающе сыплется вниз, именно сыплется, а не планирует. При ударе можно погибнуть или же, потеряв сознание, оказаться в руках фашистов. У меня пистолет с двумя обоймами патронов, да еще в кармане целая коробка — пятьдесят штук.

Нужно сесть нормально. Обязательно нормально, иначе не сумею воспользоваться оружием н попаду в плен.

Смотрю вперед, на землю. Там леса Полесья с пятнами болот и полян. В болото, садиться опасно: засосет.

Приближаются редкий лесок и кустики, припорошенные сизой дымкой. За ними небольшая поляна с одиноким домиком, прижавшимся к лесу. Сяду здесь. Домик может стоять только на сухом месте. Впрочем, выпора уже нет.

Земля, казавшаяся с высоты плоской, спокойной, зашевелилась, ожила. Деревья редкого леса угрожающе выросли и ощетинились. Все начало принимать свою земную реальность. Поляна с домиком тоже в движении, но она еще далеко. Могу не долететь до нес и оказаться в болоте.

Теперь уже вижу, что подо мной сквозь посиневший снег зловещей чернотой поблескивает вода. Над ней стелется испарина, кажущаяся ядовитым дыханием бездны. А деревья и кусты стали необыкновенно большими, противными и как бы бросились в атаку. Не уклонись от их натиска — н «яка» вместе со мной поглотит пучина.

Стараюсь задержать снижение самолета, но болото неумолимо притягивает его к себе. И деревья уже рядом. Деревья на болоте? Да в них, может быть, спасение! Выскочу из самолета и уцеплюсь за дерево, чтобы не засосала трясина. Только успеть бы выскочить.

Торопливо расстегиваю привязные ремни, чтобы выброситься из кабины, когда самолет начнет кувыркаться на болоте. И только успел это сделать, как макушка сосны хлестнула но крылу. Чтобы чуточку приподнять машину, хватаю ручку управления полностью на себя. На какой-то миг «як» застывает в воздухе. «Родной, продержись еще секундочку...» «Як» внял моей мольбе, держится. Молодчина! Ну, еще! Нет, он окончательно потерял скорость, проваливается и, подминая под себя деревья и кусты, грузно плюхается на болото.

Машина уже не в моей власти, а во власти инерции, которая может и перевернуть ее, и раздавить меня, поэтому бросаю управление и опираюсь руками о кабину. Теперь готов ко всему: самолет начнет кувыркаться — пригну голову к коленям, чтобы деревья не оторвали ее, резко остановится—не ударюсь головой, а если будет тонуть—выскочу.

«Як» и в последний момент не подкачал. Разбросав по сторонам кустарник, он поднатужился и, как лодка, проскользнв по воде еще несколько метров, выполз на поляну.

Неожиданность — коварный враг для летчика. Ее в полете ждешь постоянно, к ней вырабатывается иммунитет. И сейчас, приземлившись, я подготовился к встрече с фашистами. В руке пистолет на взводе. И — никого. Никто ко мне не бежит, ничто не шелохнется. Все словно застыло. Противник, очевидно, притаился, чтобы с меньшими потерями схватить меня. Настороженно озираюсь. Дуло пистолета следует за взглядом. Ни души. Воронки от бомб и снарядов. Самолет остановился метрах в пяти перед одной из таких ям. Они напорошены снегом, и с воздуха заметить их было невозможно.

Шум пронесшегося надо мной самолета заставил взглянуть в небо. Иван Андреевич! Он выпускает шасси и делает разворот. Собирается, очевидно, сесть рядом со мной. Единственное мое спасение — он: сядет н я с ним улечу. Но может ли здесь приземлиться «як«? Поляна метров триста на девятьсот. Но размерам подходит. А окопы и воронки? Нет, здесь «як» не сядет, тут может опуститься только По-2. — Ваня, садиться нельзя! Пли домой! — кричу по радио. По радио не работает. Пулей выскакиваю из кабины, машу, чтобы улетал домой. А Иван Андреевич, под охраной Лазарева и Коваленко, упорно снижается, рассчитывая приземлиться возле моего «яка». Не видит сигналов. Тогда я, позабыв о всякой предосторожности открыл стрельбу в сторону Хохлова. Но и это не помогло.

Иван у самого берега болота коснулся колесами земли. Самолет побежал. Я наперерез ему. Впереди рой воронок-могил. То ли он заметил меня, то ли увидел ямы — резко дал газ. Мотор взревел, «як» отскочил от земли и, покачиваясь, поплыл над воронками, набирая скорость.

Друзья ушли домой. Странное дело — тишина отдалась во мне болью и каким-то раздирающим голову шумом. С тревогой огляделся, мак бы отыскивая, что это значит. Никою. А тишина шумит. Это остывают нервы. Нервы, точно металл, могут накаляться, остывать, и, видимо, это можно слышать и чувствовать.

В тонком слое снега замечаю торчащую, как иглы, прошлогоднюю стерню. А где домик? Он от меня далековато. Но теперь я разглядел, что это не домик, а обыкновенный сарай. Н таких обычно хранят сено. Иду к нему. В сарае одной стены нет, а внутри что-то чернеет и шевелится. Когда подошел ближе, разглядел — танк, с наведенной на меня пушкой. Танк с крестом. Рядом с ним два человека. Они шагнули за танк. Так вот почему тишина: фашист прицелился. Теперь я от его снаряда никуда не денусь. Мое оружие — пистолет — бессильно. Я остановился. Бежать? От снарядов -то? И поблизости пет ни одной воронки. Всё против меня.

Не знаю зачем, разглядываю свой ТТ. Снимаю перчатки и бросаю на землю. Теперь они не нужны. Нужен только пистолет. Когда грозит неминуемая гибель, остается единственная разумная возможность — сохранить свое достоинство.

Меня сковало спокойствие, чересчур холодное. Ни до мной огромное небо, яркое солнце, под ногами негостеприимная земля. Я всем телом ощущаю ее выпуклость. Она словно специально здесь изогнулась, чтобы я не мог укрыться от танка. Я одинок и беспомощен.

— А ну, выше голову! — командую себе. Голос чужой. Кажется, говорю не я, а кто-то другой.

Я подчиняюсь ему и, сжимая пистолет в руке, шагаю на танк, на пушку. Шагаю быстро, отчаянно.

Почему не стреляют? Хотят взять живым? Не выйдет! У меня в руке пистолет с восемью патронами. Нет, с девятью: один в стволе. Можно стрелять сразу, навскидку, не отводя затвор... О ужас! Ведь у меня в пистолете может но оказаться ни одного патрона. Все, наверное, выпалил, сигналя Хохлову. От растерянности и испуга я остановился, не зная, что делать. В такие переплеты не часто приходится попадать.

Первая мысль — зарядить пистолет. Для этого нужно вынуть запасную обойму с патронами из кобуры. Но в этот момент меня могут схватить. А если не окажется патрона в пистолете, как я буду защищаться? Я сам иду в руки к фашистам. Перезарядить! Немедленно перезарядить!!!

Миг— и запасная обойма в пистолете. Я весь в готовности к бою. Кругом по-прежнему тишина. Она давит, пугает. А громадина танка уже передо мной. Сверху люк открыт.

— А ну, вылазь! — кричу на танк. — Вылазь!

В тишине только протяжное эхо откликнулось мне. С упрямой злостью кричу еще, ругаюсь и, наконец, прыгаю на танк, заглядываю в люк. Пусто. От радости подкосились ноги, н я, обессиленный, опустившись на металлическую коробку, сполз на землю.

Счастье. Миг счастья! Я ликую. Вскакиваю: где же люди? От них только след на снегу остался. Кто они и почему скрылись? Нужно быть наготове.

Вскоре тишину мертвой поляны с мертвым танком н моим самолетом разорвал гул двух «яков». Вслед за ними появился По-2. Под прикрытием истребителей он приземлился.

За мной прилетел Пиан Андреевич. Вверху, охраняя нас, кружились Лазарев и Коваленко.

В Полесье противник не имел сплошной обороны. Она состояла из опорных пунктов и узлов сопротивления, созданных в городах и селах, на дорогах н возвышенностях. Я и сел на участке, не занятом фашистами. Повезло.

Случай иногда решает наши судьбы...

Весеннее наступление 1-го Украинского фронта началось в марте рассекающим ударом из района Шепетовки в общем направлении на юг, на Черновцы. Цель этого удара — отрезать отход на запад вражеской группе армий «Юг».

Не давать врагу передышки! Под таким девизом шло освобождение Правобережной Украины. Наступать в распутицу труднее, чем обороняться. И эта трудность увеличивала у нас собранность и силу. Однако наше правое крыло фронта молчало. Мы же летали на юг, в район Тернополя, и как истребители, и как дальние разведчики. Летали далеко — до Карпат. Это около трехсот километров. И бензина еще много оставалось в запасе.

Сейчас, под вечер, мы только что возвратились с фронта и в землянке КП разбирали проведенный воздушный бой. В нем погиб молодой летчик Андрей Картошкин.

— Он сбил одного фрица, погнался за вторым, а третьего и не углядел, — заметил Виталий Марков ошибку летчика, которая свойственна почти всем молодым, начинающим воевать. Они не умеют соизмерять свою силу, душевный пыл и эмоции с воздушной обстановкой.

К нам в землянку, где происходил этот разговор, ворвались две девушки. Нас не так удивило их неожиданное появление, как их одежда. Обе в шапках-ушанках со звездочками, в форменных шинелях, у одной солдатские погоны, у другой — сержантские. У обеих из-под шинелей, точно рясы, свисают шелковые платья — у одной белое, у другой блестящее черное. Обе в модных туфельках на высоких каблуках.

Глядя на их странную, необычную одежду, я подумал, что приехали артисты и сегодня на ужине будут перед нами выступать.

Девушка с сержантскими погонами, видимо поняв наше недоумение, махнула рукой и, улыбнувшись, выпалила:

— Ой, мальчики! Не обращайте внимания на наши мундиры. — И подошла ко мне: — Товарищ капитан, Герой Советского Союза, разрешите обратиться?

Не успел я что-либо сказать, как она в наступательном духе спросила:

— Вы знаете, что сегодня Восьмое марта — женский праздник?

Мы уже приготовились поздравить наших полковых девчат и вручить им кое-какие подарки, поэтому в вопросе для нас было что-то оскорбительное.

— А как же! Вы что, считаете, мы могли забыть ой этом?

— Нет! Вы герои неба, поэтому о нас, земных женщинах, можете забыть, — съязвила «артистка» и продолжала:— Мы — делегация от девушек БАО. Пришли, чтобы лично пригласить вас, Арсений Васильевич, и Сергея Ивановича к себе в гости на ужин.

Зная, что вечер у нас занят, да находясь, еще под впечатлением гибели летчика, я решительно отказал сержанту, даже не поблагодарив за приглашение.

— Как же так, товарищ капитан... — В глазах девушки вспыхнули огоньки обиды.

Я поспешил сгладить свою резкость:

— С удовольствием бы пришли, но мы должны сегодня быть на ужине с нашими полковыми девчатами.

Девушка в черном платье глубоко вздохнула и тихо, словно в раздумье, повторила свои последние слова:

— Как же так, товарищ капитан...—Резким движением рук она смахнула спереди под ремнем складки своей шинели и твердо отчеканила: — Выходит, мы не ваши? Мы обеспечиваем всем вам полеты, одеваем, обуваем и кормим вас, охраняем днем и ночью. И вообще, ухаживаем за вами, как родные матери. Да вы без нас и шага не сделаете. И вы осмелились отказаться?..

А ведь она права, мысленно осудил я себя за поспешный ответ. На ужине в БАО мы обязательно должны быть и поздравить девчат с праздником. Это не только долг вежливости, но и требование товарищества.

С уважением смотрю на девушку. Сержант, да еще в платье, а отчитала меня, точно старший начальник. Вот пигалица! Знали, кого послать. Я хотел было спросить, где она так смело научилась делать выговоры старшим по званию, и перевести разговор на другой тон, но меня опередила ее подруга в белом платье:

— Галя, да товарищ капитан шутит! — Она посмотрела на меня взглядом, плавящим любое плохое настроение: — Да? Придете?

Эту девушку я где-то встречал. Вспомнил — в Скоморохах. Она тогда пригласила Лазарева танцевать. И сейчас она перехватила у меня инициативу. Как теперь все свести к шутке? Я ничего не мог придумать, кроме как в примирительном тоне сказать:.

— Придем обязательно.

Прежде чем уйти, девушка в белом платье с лукавой улыбкой взглянула на Лазарева:

— Мы ждем вас, шоколад и конфеты будут.

Сергей хотел было что-то сказать, но смутился и прикусил свой язык, ранее всегда дерзкий в подобных случаях. Такого с ним еще никогда не случалось. По крайней мере, никто из нас этого не замечал, но уже «солдатский телеграф» передал, что он пленен девушкой-блондинкой из БАО.

Около двухсот человек собралось на праздничный ужин в аэродромном бараке, разгороженном на комнаты-клетушки. Мужчин мало. Это командование батальона и шесть летчиков из обоих авиационных полков, базирующихся в Ровно.

С помещением девушки все решили просто: несколько комнат соединили в одну, сняв между ними перегородки. Побелив и празднично украсив, они превратили этот сарай в просторный зал. Даже с люстрами, горящими от настоящего электричества, неизвестно откуда проведенного. На стенах висели неплохие картины. Красиво были накрыты столы. Несколько ваз с цветами. Откуда в такое время цветы? Много шоколада и конфет. Это понятно: на фронте женщинам вместо махорки и папирос выдавали разные сласти, и они, видимо, подкопили их для этого дня.

Кое-кто из девчат надели гражданские платья и совсем изменились. Гимнастерки все-таки старили, их, огрубляли, и, может быть, поэтому некоторые девушки, находясь в полевых условиях, невольно перенимали мужские привычки. Сейчас, переодевшись и оказавшись в праздничной обстановке, они выглядели милыми, обаятельными, женственными.

После сырых землянок и тяжелых боев нам в гостях все нравилось. Мы почувствовали семейное тепло и уют. Здесь все просто и хорошо. Так могут сделать только женщины. По всему видно — они здесь хозяева. У нас в полку девушек немного. Главная фигура у нас — летчик. В БАО же главные работники — хозяйственники: кладовщики, шоферы, официанты, врачи, медперсонал. Половина из них — женщины, и хозяйничать они умеют. Мы, летчики, почти всегда были довольны работой нашего тыла.

Приходят на память слова из песни: «И девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идет...» Это про наших матерей — комсомолок гражданской войны. Теперь тяжесть войны легла на их детей. И снова девушки на фронте. Воюют хорошо. Мне приходилось видеть мужчин трусами, и читать о них, и слышать, а вот трусов женщин — не знаю. И будущее поколение будет гордиться своими матерями, как мы гордимся Анкой-пулеметчицей.

Наши новые знакомые — Галя и Дуся — связистки. Девушки грамотные, развитые. Они усадили нас с Лазаревым между собой. Галя в черном нарядном платье. По характеру она какая-то спортивно-энергичная, напористая. У нее все в непрерывном движении и изменении. И в этом заключается особая красота, красота новизны. Галя ни с того ни с сего озадачила меня вопросом:

— Скажите, как женщине стать генералом?

— Сначала нужно женщине превратиться в мужчину, — отшутился я.

— Я вас серьезно спрашиваю. И вообще, есть ли у нас женщины-генералы?

— По-моему, нет.

— А могут быть?

— Почему бы нет?

— А почему тогда нет?

Я не знаю, что ей ответить, и с серьезным видом советую:

— Напишите об этом товарищу Сталину. Галя обиделась и маленькими своими кулачками, как барабанными палочками, забила по столу:

— Вы уклоняетесь от прямого ответа? И вообще, мужчины всюду захватили управление государством в свои руки. Если бы женщины были у власти, они не допустили бы никаких войн.

— Ну, это как сказать, — не согласился я. — Царицы Екатерина Вторая и грузинская Тамара — женщины, а вели большие войны и были, как гласят источники, злы и коварны.

В это время кто-то задушевно запел:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, кик слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Все смолкли. Галя впервые за ужином сидела спокойно, плотно сжав свои пухлые губы. Я жестом приглашаю ее петь, и мы оба подхватываем:

Про тебя мне шептали кусты...

Когда додели эту песню, Галя предложила Дусе спеть «Огонек», но та сделала притворно-испуганное лицо:

— Не могу. — И кивает на Лазарева: — Мой повелитель не любит, когда я пою.

Дуся — полная противоположность Гале. Хотя ростом такая же невеличка, но в движениях плавна и изящна. В белом платье она как цветок лилии, до того светла и нежна. Кажется, прикоснись к ней пальцем — и оставишь след.

Нам, в своих не первой свежести гимнастерках, давно не видавших утюга и казавшихся какими-то жеваными, сначала было неловко сидеть рядом с ней. Однако она своей непосредственностью и шутливым кокетством сразу разогнала это чувство, и разговор пошел легко. Незатейливые шутки вызывали искренний смех и душевное сближение. В мягком, тихом голосе Дуси было что-то чарующе-теплое и повелительное. Ее голос словно ласкал тебя,и ты невольно подчинялся ему. Глядя на Дусю и Сергея, сразу можно понять, что она действительно покорила парня. Он, как пай-мальчик, во всем слушался ее. Вот он закурил. Она ласково, но с такой милой, обворожительной обидой, какая может быть только у женщин, спрашивает:

— Сережа, а ты знаешь, что одна папироса убивает зайца?

— А зачем ему так много давать курить? — Лазарев словно не понимает цели вопроса, но покорно гасит папиросу и берется за бутылку вина.

Дуся перехватывает его руку, осуждающе смотрит;

— Ты хочешь еще?

— По маленькой можно.

Дуся мягко, но уверенно берет у Сергея бутылку и, нахмурив светлые брови, замечает:

— Один древний философ сказал, что опьянение — это добровольное сумасшествие. — И вместо бутылки ставит стакан чаю.

— Я раньше тоже не любила чай, — шутит Дуся, — дома сахару жалко было, а в гостях же накладывала столько, что пить противно. А как пришла в армию, здесь норма — хочешь не хочешь, а пей, иначе останешься без чая. И научилась.

Сережа смеется, попивая чаек с шоколадом, не замечая и не слушая никого, кроме Дуси. От грубоватой манеры, с какой он вел себя с девушками раньше, не осталось и следа. Дуся облагородила его, не знавшего настоящей любви. Правда, он, как и все в юности, влюблялся, но это была скорее игра в любовь. Теперь он по-настоящему счастлив.

Баянист заиграл танго. Несколько пар вышли в свободный угол зала, специально отведенный для танцев. Безмолвно, только глазами, Дуся пригласила Сергея и плавно встала. Она, вся белая, нежная, хрупкая, казалась воплощением самой женственности, а он, большой, чуть сутулый, со шрамами от ожогов налицо, являлся олицетворением мужества.

Полная противоположность. А какая в них чарующая сила взаимного притяжения! От Сергея не раз приходилось слышать: любовь на войне только до первого разворота. Напомнить бы ему об этом сейчас!

Но война рождает и нравственное уродство. Постоянное соседство со смертью тревожит всех людей. И куда легче подавить естественный страх перед опасностью, отвлечься от суровой действительности разгульной эротикой. Разуму подчиняться всегда труднее, нежели природным чувствам. Сила человека в том и заключается, что он умеет подчиниться разуму и не растворять свои чувства в минутных настроениях. Лазарев стал именно таким. Он на моих глазах превратился из зеленого юнца в зрелого мужчину, командира и... влюбленного. Ему теперь, как говорится в стихотворении:

...не надо дружбы понемножку

Раздавать?

Размениваться?

Нет!

Если море зачерпнуть в ладошку,

Даже море потеряет цвет.

Хочется верить в счастливую звезду Сергея. Такого война запросто не проглотит. Только вот в чем беда: люди устают от постоянной бдительности, а смерть на войне всюду подстерегает человека. Случайность и необходимость здесь, как нигде, дают о себе знать. Не потому ли наши воздушные асы в большинстве своем терпят неудачи именно от этих случайностей? И мне стало жалко Сергея. Сколько таких война навсегда разлучила с юностью и разом сделала мужчинами! У многих была первая и последняя любовь. У Игоря Кустова, например...

Баян продолжал играть. Танцы, смех, шутки... Как дороги и милы солдатскому сердцу такие минуты отдыха!
Наконец и правое крыло фронта в середине марта перешло в наступление, но не на юг, а на запад, в сторону Львова. И наш полк и 525-й штурмовой, с которым мы стояли вместе, стали летать тоже на запад.

Небо на фронте всегда, кажется, хранит тайну. Но в это утро в нем не было никакой тайны, потому что для авиации оно было просто закрыто. И летчики, словно подражая непогоде, настроились на пасмурный лад, и после завтрака все потянулись на нары подремать. Однако не успели еще лечь, как получили приказ: техникам срочно прогреть моторы и проверить оружие, а летчикам собраться у КП.

Через несколько минут самолеты стояли в готовности к вылету. Установилась тишина. Однако в этой тишине угадывалась тревога. Боевая тревога.

Летчики сгрудились у землянки командного пункта около Василяки. «Старики» чуть в сторонке в молчаливом ожидании с деловой, хозяйской настороженностью смотрели на него. Молодежь, желая напомнить о себе, подошла ближе.

Эх, ребята, ребята! Да если бы вы познали не теоретически, а практически, как сложен, а порой и невозможен полет при такой коварной погоде, не маячили бы сейчас перед глазами командира с таким видом — не забудьте нас: мы ко всему готовы!

Зеленые юнцы. Обидное слово, оскорбительное. Его наверняка изобрели зазнайки или пошляки, которые, как правило, трусы и завидуют бесстрашию юности. Юность — это не обузданная опытом сила. Она всегда готова любой ценой изведать неизведанное, а каждая ошибка делает человека мудрее. Не зря говорят: не испортишь дела, мастером не будешь. И все же, если бы в авиации считать за правило: хочешь — лети, — авиация сама бы себя погубила.

Василяка прекрасно понимал, что сейчас всех в первую очередь интересует метеосводка, поэтому сразу сообщил:

— Метеоколдуны обещают улучшение; погоды. Облака, говорят, только над нашей территорией. У линии фронта они кончаются, а дальше, у противника, — ясно. Нам предложено вылететь на сопровождение «илов». — Он посмотрел на меня: — Группу возглавишь ты.

— Нам предложено или приказано? — уточнил я необычную форму постановки боевой задачи.

—- Предложено. Но для штурмовиков — приказ. Бой идет за Броды. Там противник наносит танковый удар. Сейчас помочь нашим может только авиация. Еще натиск — и немцы будут вышвырнуты из Бродов.

Мимо нас прошли летчики-штурмовики. Их командир майор Иван Павлюченко остановился. Мы договорились о полете.

— Если погода ухудшится — прижмемся к земле, — сказал он. — Мы привыкли к бреющим. А как вы, ведь над территорией противника ясно?

Я понял Ивана Васильевича. Его беспокоит не только погода, но и возможность встречи с немецкими истребителями. Он знает, что мы в случае ухудшения видимости можем возвратиться. Штурмовики же должны лететь и без нас.

- Тоже будем жаться к земле, — обнадежил я Павлюченко.

Его широкое и спокойное лицо расплылось в одобрительной улыбке.

У моего самолета был раскрыт мотор. Механик залез на него верхом и копался внутри. От недоброго предчувствия стало тоскливо на душе. Неисправна машина? Этого еще не хватало! Мой «як» хорошо отрегулирован — брось управление, и он сам мог лететь. Такая регулировка не раз выручала меня в трудные минуты.

— Лопнула масляная трубка. — На лице Мушкина растерянность, словно он виновник неисправности.

Ничего не поделаешь, пришлось лететь на другом «яке».

Перед самым вылетом Василяка, подбежав к самолету, прыгнул на крыло и, заглушая шум мотора, прокричал на ухо:

— Только что позвонили из дивизии, передали: трудно будет лететь — все возвращайтесь! И штурмовики. На рожон не лезьте!

Вот уж действительно весна да осень — на день погод восемь. Как встали на курс, нас окатило солнце. Иван Павлюченко передал:

— Васильич! На нас и боги работают. Порядок!

Радость была предждевременной. Туча вскоре закрыла солнце, воздух побелел от крупных, пушистых снежинок. Двенадцать штурмовиков строже сомкнули ряды. Истребители тоже сжались. По погоде нам, истребителям, нужно возвращаться. Но это значит оставить без охраны штурмовиков. Усилится снегопад — и им тоже будет худо. Правда, они привыкли летать на бреющем, однако всему есть предел.

— Не возвратиться ли всем домой? — спрашиваю Павлюченко.

Молчание. Долгое молчание. Иван решает. Наконец слышу:

— Нас ждет фронт. Он рядом. А там солнце.

Смотрю на своих ведомых, Марков и Хохлов крыло в крыло идут со мной. По другую сторону «илов» — Лазарев и Коваленко. Тоже слились как один самолет. Вся пятерка — летчики надежные. Разве мы не можем лететь? А как быть с предупреждением Василяки: «На рожон не лезьте»? Он слушает наши переговоры и может дать нам команду по радио. «Возвратиться!».

Все молчим. Напряжение. Бросаю взгляд на приборную доску. Летим уже двадцать минут, а прояснения не видно. Растет нетерпение. Может, уже и поле боя накрыл снегопад? И вот, словно из сырого подземелья, мы вынырнули в бездонное раздолье синевы. Здесь солнце яркое, ослепительное. На душе потеплело. Кто-то, торжествуя, декламирует:

— «Да здравствует солнце! Да скроется тьма!»

Мое внимание сразу привлекла земля. Я увидел под собой два «мессершмитта», стоящих на ровном чистом поле. Фашистский аэродром? Значит, мы проскочили поле боя? Взглянул вперед. Там гарь и копоть фронта. А что за самолеты под нами? Невдалеке городок. Узнаю: Червоноармейск. 0н только что освобожден. До войны здесь был наш аэроклуб. Враг его использовал и, очевидно, отступая, оставил неисправные истребители.

По курсу полета появились Броды, обложенные полукольцом дыма и огня. Идет бой за город. Полно танков противника. Их еще целая вереница на шоссе. Туда-то и направила удар группа Павлюченко. Один заход, второй... На дороге вспыхнули костры: горят машины, мечутся фашисты.

— Хорошо горит металл! — восклицает Павлюченко. — Еще заходик!

В небе по-прежнему спокойно. Мы, истребители, тоже снижаемся и, выбрав скопление пехоты, поливаем ее огнем. Я разрядил все оружие: уж очень заманчивая цель.

— Спасибо за работу! — благодарит нас земля. — Молодцы!

Выполнив задачу, полетели прежним маршрутом. Впереди, подобно снежным горам, надвигались облака. Высота их не менее пяти-шести километров. Под них, словно в туннель, уходило шоссе на Ровно. И мы, держась дороги, как самого надежного курса, нырнули под облака. Здесь, хотя и не сыпал снег и видимость значительно улучшилась, облака зловеще набухли и осели. Чувствовалось, что они перенасыщены влагой и она вот-вот обрушится на нас. В таких тучах и снег, и дождь, и град.

В ожидании извержения летим молча и до того низко, что. под крылом шоссейная дорога мелькает дымчатым пунктиром и размытой тенью бегут деревья, телеграфные столбы, дома...

На восточной окраине Дубно темной лентой сверкнула Иква, освободившаяся ото льда. За речкой навстречу нам понеслись редкие, но крупные хлопья снега. Через минуту они как-то незаметно сгустились, и все — облака, земля, воздух — побелело. Лететь стало трудно. Однако в надежде, что снегопад ослабеет, жмемся друг к другу, как слепые к поводырю, и упорно пробиваемся к Ровно. А снежная пелена все плотнее и плотнее. Я уже не могу без риска, чтобы не столкнуться со штурмовиком, к которому буквально прилип, оторвать от него взгляд и посмотреть на своих ведомых. И вообще, идут ли они со мной, не затерялись ли в разыгравшейся пурге? Группой лететь больше нельзя. Moй ведущий штурмовик оторвется от земли, и оба мы вряд ли сможем когда-нибудь увидеть ее.

Молчание. Молчание жуткое. Никто не может сказать ничего определенного. Я думаю: не возвратиться ли и не сесть ли в Червоноармейск? Но мы пролетели больше половины пути. До Ровно уже недалеко. А там дом, все свое, знакомое. Сзади же метель, и она, может быть, уже бушует над фронтом. Нужно отстать и идти самостоятельно. Мне приходилось много летать на бреющем, и нужно попытаться выйти на аэродром. И только я начал присматриваться к земле, как просветлело. Снегопад ослаб, видимость улучшилась, каждый почувствовал облегчение, и, естественно, захотелось узнать о товарищах.

Хохлов и Марков шли со мной, плыли штурмовики. Лазарева с Коваленко не вижу. Улучшение погоды явилось предательской выходкой разгулявшейся стихии. Не знаю, все ли успели оглядеться за эти короткие секунды просветления, но наверняка у всех успело ослабнуть внимание. Мы мгновенно оказались буквально засыпаны снегом и не видели друг друга.

На какой-то миг я растерялся, не зная, куда направить взгляд: в кабину, чтобы попытаться по приборам пробить облачность вверх, или же снова вниз, к земле?

Если бы летел на своем «яке», можно было бы бросить управление и машина сама вынесла б меня вверх, в ясное небо. Сейчас — только вниз! И тут на меня наскочил какой-то черный вал. Удар? Нет, я только приготовился его встретить. Это была речушка, вздутая оттепелью. Я увидел землю, берег. Спасение! В этой речушке жизнь! И мертвой хваткой впился глазами в берег.

И снова подо мной скользит шоссейная дорога. Она до того побелела, что с трудом узнаю ее по столбам да по потемневшим от талой воды кюветам. Снег все запорошил. Перед собой ничего не вижу. Попадись сейчас на пути высокая труба или дерево — они оборвут полет. А лететь надо: самолёт не автомобиль — не остановишь.

Сумею ли найти аэродром? Он левее дороги. Там каменный домик с красной черепичной крышей. Пронесется он под крылом — и разворот влево. Влево! А если там, слева, ко мне прилипли Хохлов и Марков? При развороте мое левое крыло опустится вниз, а они последуют за ним и заденут за столбы или деревья. Пытаюсь взглянуть налево и назад. Не удается: того и гляди, потеряешь землю. Запросить по радио рискованно: отвлечешься от управления да и ведомых поставишь в тяжелое положение. И все же рискнул:

— Кто летит левее меня?

— Я, я. Хо... Хо...

Плохо Ивану Андреевичу, раз в полете начал заикаться. С ним в полете такого еще не случалось.

— А где Марков?

Молчание.

Разворот влево делать нельзя: там летит Хохлов. Только вправо, в другую сторону от аэродрома. Вместо девяноста градусов придется крутить в три раза больше. Так можно не рассчитать и не попасть на полосу. Да и Хохлову тяжело-удержаться в строю. Может, убрать газ и прямо перед собой приземлиться? Опасно. А такой полет разве менее опасен?

Удача! Под крылом мелькнул знакомый домик, и я немедленно накренил самолет вправо. Но сколько времени виражить? Снег отнял все ориентиры, а на часы взглянуть нельзя. Поэтому шепчу: один, два... десять секунд, сто, сто пятьдесят. Это наверняка две минуты. Шоссейка должка появиться. Значит, виражу в стороне от нее. А может, промахнул и не заметил?

А пурга набирала силу. Наверное, вся пяти-шестикилометровая толща облаков — снег. Мы на дне бушующего снежного океана. Запорошенную снегом землю стало почти невозможно отличить от снега в воздухе. Небо, земля — все снег, страшный и бесконечный. Живой мир исчез. Я окончательно убеждаюсь, что, если и удастся отыскать аэродром, сесть на него невозможно. Остается одно — найти дорогу и возвратиться на фронт. Там солнце, и мы сядем. Кто мы? Хохлов, наверное, уже оторвался от меня.

Счет времени я давно потерял. Может, пять, может, десять минут или больше продолжаю кружиться, а дорога не попадается. Мелькают сельские постройки, кусты, лес. Вот блеснули чернотой не то река, не то озеро. Нужно и без дороги лететь к фронту, к солнцу. Но как я определю курс, мне же нельзя взглянуть в кабину на компас?

К счастью, подо мной мелькнула дорога. И я снова на шоссе. Над каким? Неважно. Я знаю — к Ровно подходит несколько дорог и с запада и с востока. Пойду до тех пор, пока не выйду в район с хорошей погодой. А там решение подскажут приборы и земля. Как хорошо, что на самолете много бензина! Хватит до Москвы.

Однако почему теперь снег и земля не белые? Они как-то порозовели. Вот снова белизна. Неужели глаза подводят? Наверное, устали.

А метель по-прежнему ярилась. В глазах то розовело, то светлело, а иногда даже вспыхивала темень. Именно вспыхивала, как бывают зарницы ночью, только здесь в белизне — темнота. О посадке я уже не помышлял. Все внимание, все напряжение сосредоточил только на одном — выйти к свету.

Не знаю, сколько времени летел, но выскочил на солнце, на свет, яркий, ослепительный. Масса света. Кругом много солнц. Они жгут глаза. И небо не одно, и земля не одна, и все куда-то плывет. Этому я не удивляюсь. От перенапряжения и ослепительного света в глазах не просто двоится, а дробится и множится до бесконечности, кажется, вся вселенная.

Сейчас мне нужна только настоящая земля. И нужна немедленно, иначе я могу с ней неосторожно встретиться. Вот что-то темное. Но и оно исчезает. Вместо темного пятна опять масса солнц. Я выбираю наиболее яркое светило и иду на него, интуитивно чувствуя, что это настоящее солнце, а остальные — ложные.

Мне жарко и душно. Чувствую, как из-под шлемофона течет липкий пот. Он застилает глаза, мешая смотреть. Я глубоко и жадно глотаю свежий, ласковый воздух. Сейчас успокоюсь, отдышусь, глаза адаптируются, и все станет на свое место.

Расстегиваю шлемофон и подставляю голову упругой холодной струе воздуха. Сбрасываю с рук на пол меховые перчатки, протираю лицо и глаза. Легче. Смотрю вниз, на землю. Подо мной шоссейная и железная дороги, идущие на Броды, к фронту. А вот и Червоноармейск. Недалеко ровное чистое поле, и на. его окраине два уже знакомых фашистских самолета. И еще вижу на середине поля белое -«Т». Не может быть! Чудится? Нет! Вижу настоящий знав буквой «Т». Мне разрешена посадка! Значит, здесь уже есть какая-то наша аэродромная команда. И я, как это бывает с человеком, вырвавшимся из лап смерти, от прилива радости позабыл все на свете и, не подумав ни о какой опасности, пошел на посадку.

Прежде чем сделать последний разворот и выпустить шасси, я осмотрелся. В небо взглянул только по привычке. Высоко в синеве кружились два «фокке-вульфа». Они как-то ассоциировались у меня с вражескими самолетами, стоящими на земле, и я, не придав им значения, развернулся и поставил кран шасси на выпуск. Один хлопок, другой. И вот привычные удары колес при выходе из своих гнезд сейчас напомнили мне удары по самолету вражеских очередей. Они прояснили мое сознание, охваченное радостью посадки. «Фоккеры»? Надо мной живые «фоккеры»! И они, может быть, уже пикируют на меня?

Руки сами сунули сектор газа до отказа на полную мощность мотора. Кран шасси — на уборку. Взглянул вверх. Оттуда на меня уже сыпались вражеские истребители. Мне нечем защищаться: боеприпасы я расстрелял на фронте. А где остальные летчики? Не прихватили ли их эти «фоккеры», как могли сейчас прихватить меня?

Истребители противника мчатся один за другим. Я могу вывернуться из-под атаки первого, а второй? Ему не представляет никакой трудности снять меня, когда я буду уклоняться от огня первого «фоккера». Даже сам я могу наскочить на его огонь. Силы и внимание у меня на исходе. Я легко могу допустить ошибку, поэтому нужно только уклоняться от атак. Нет! Враг поймет, что у меня не стреляет оружие, и не отвяжется. И все же пока нужно только защищаться, а не имитировать нападение.

От первого натиска я ускользнул. «Фоккеры», сверкнув серебристой краской, ушли на солнце для повторного нападения. Они не спешат и действуют по всем правилам боя. Передо мной снова оказались облачные горы, и я подумал: не скрыться ли под ними? Нет, нет! Ни в коем случае!

От возможности снова оказаться во владениях снежной стихии меня охватила какая-то отчаянная злоба. Я метнулся от облаков вдогон противнику. А зачем? Нужно попытаться использовать облака. «Гостеприимство» их мне уже знакомо. Пускай они теперь станут ловушкой для фашистов. И я повернулся к облакам. «Фоккеры», видимо, поняли, что я хочу скрыться в них, с высоты кинулись за мной: как же, ведь я показал им хвост и момент упустить нельзя.

Имея малую скорость, я, как только ткнулся в тучи, тут же отскочил назад.

Замысел удался. Оба «фоккера», разогнав на пикировании огромную скорость, проскочили мимо и, не успев отвернуться, врезались в снежную пучину. Сомнения не было — они попытаются поскорее вырваться из ее объятий. Садиться мне пока нельзя. Нужно подождать.

Высота! С высоты я могу имитировать атаку. И я рядом с кипящей снежной стеной спешу ввысь, зорко следя за облаками. Оттуда минуты через две-три выскочил «фоккер». Он оказался подо мной и, заметив, что нос моего «яка» устремился на него, резко провалился вниз и взял курс на запад. Ну и пусть. Нужно теперь подождать второго.

Высота уже шесть километров. Я у верхней кромки облаков, а второго «фоккера» все нет. Очевидно, и не появится. Ждать, наверное, бесполезно, да я уже и чувствую, что усталость сковывает меня. Пока аэродром не закрыли тучи, нужно скорее садиться.

После посадки, не вылезая из кабины, я закрыл глаза и просто сидел и отходил. Я слишком измучился, чтобы о чем-то думать. Вдруг ухо уловило отдаленный нарастающий гул. Не «фоккеры» ли снова пикируют на меня? Подняться в небо у меня не было желания. Сбросив с себя привязные ремни и парашют, я приподнялся в кабине и оглядел небо.

Тучи уже накрыли край аэродрома. «Как вовремя успел сесть», — подумал я и тут же увидел: из-под облаков выплыли два «ила». Гул оборвался, и штурмовики тут же сели. Они рулили к моему самолету, но один остановился на поле: кончилось горючее.

На аэродроме, где мы приземлились, связь еще не была установлена, и не представлялось возможным узнать о судьбе товарищей. Я поторопился сесть на первую попутную машину и поехал к себе в полк.

Не стало Ивана Павлюченко и еще нескольких летчиков-штурмовиков. Пока ничего не известно о Маркове, Лазареве и Коваленко. Хохлов, оторвавшись от меня, ухватился за какой-то овраг с водой и над ним провиражировал всю метель.

Сообщив о трагедии, командир полка, указав мне место за столиком, насупился и как-то вяло, нехотя, словно чего-то стеснялся, спросил:

— Почему полез на рожон? Почему пренебрег моим предупреждением?

Я задумался: почему так получилось, кто виноват?

Заместитель командира полка по политической части подполковник Александр Клюев, сидя на топчане, внимательно слушал нас и, как бы между прочим, заметил:

— А ведь мы и сами по радио могли возвратить с маршрута истребителей. Слышимость была очень хорошая. Но...

Василяка в раздумье забарабанил пальцами по столу и подтвердил:

— Да, могли бы, но...

«Могли бы, но...» Значит, и командование полка решило не прерывать наш полет, но... Иван Павлюченко тоже долго колебался... И я собирался возвратиться, но... Что значит это «но»? Очевидно, оно имеет больше сил, чем холодная логика. Борьба с фашистами для нас стала такой же необходимостью, как и сама жизнь, поэтому часто в небе, когда советчик тебе только твоя совесть, чувством опасности пренебрегаешь.

Владимир Степанович, посмотрев в маленькое окно землянки, где уже темнело, спросил:

— Нигде не обедал?

— Нет!

—Я тоже. — Он показал на дверь: — Пойдем подкрепимся.

В комнате отдыха, служившей также и аэродромной столовой, было темно. Я зажег трофейную плошку со стеарином. Стол был накрыт на шесть человек: летавших на задание и командира полка. В углу на нарах кто-то спал.

Василяка перехватил мой взгляд.

— Это Иван Андреевич, — усаживаясь на скамейку, шепотом, чтобы не разбудить Хохлова, пояснил он. — Летчики ушли в барак, а он остался отдохнуть. И даже не стал обедать. Паренек с избытком хватил лиха.

Есть не хотелось, и я подошел к Хохлову. Он лежал на спине, подложив руки под голову. Я снял шлемофон и, пригладив волосы, сел около Ивана. На, ладони у меня остались пряди волос. Нестерпимо хотелось спать. Я забыл про обед и распластался рядом с Хохловым.

Разбудили нас на другой день. Нужно было снова идти на Броды. С нами летели и Лазарев с Коваленко. Вчера они приземлились, как и я, недалеко от фронта, а ночью приехали на аэродром. Нашелся и Марков. Умея летать но приборам вслепую, он пробил облака, ушел на восток и там. отыскав хорошую погоду, благополучно сел.

Правобережная Украина к концу марта почти вся была очищена от фашистов. 1-й Украинский фронт рассек южную группу вражеских армий, освободил Чернов выйдя к Карпатам, окружил крупную группировку противника в районе Каменец-Подольского.

В предгорьях Карпат и на переправах через Прут и Днестр на армии нашего фронта обрушилась мощные удары фашистской авиации, которая имела стационарные аэродромы. У нас же их там не было, а полевые раскисли, поэтому полку приказали перебазироваться под старинный маленький городок Теребовлю. Там, на крутом берегу реки Серет у села Зубово, имелась сухая площадка. От нее до прикарпатья сто пятьдесят километров. Обычным истребителям летать туда невозможно, для нас же, дальних, в самый раз.

— Сходи четверкой, — говорит мне Василяка - Прикрой переправы через Прут западнее Черновцов и сам город. Оттуда сядете на новом аэродроме Зубово. Учти, что наш авиационный КП может быть в движении и с ним в таком случае связь будет затруднена.

Шагая- к собравшимся летчикам, обдумываю, кого взять с собой. Марков стал уже хорошим бойцом, но сейчас предстоит длительный полет, район прикрытия необычно большой, воздушная обстановка малознакомая. Здесь нужен Лазарев.

Увидев меня, Виталий идет навстречу, в глазах нетерпение. Он по моему виду понял, что получено боевое задание.

— На Черновцы?

Марков, видимо, не ожидал отказа, побледнел, нахохлился и не скрыл недовольства:

— Что я, ваш заместитель только на бумаге?

Самолюбие, гордость — сила. Никогда не надо гасить эти качества. Но сказать Маркову, что на него в бою, как на Лазарева, я еще пока не могу положиться, сейчас не время. А может быть, я действительно недооцениваю Маркова?

— Обиделся? — спрашиваю по-дружески.

— Ну конечно, — откровенно признался он.

— Не спеши, а то споткнешься.

— Встану! — Виталий сам смутился своей уверенности. — Должен встать.

— А если не хватит умения?

— Волков бояться — в лес не ходить. Я и так два с половиной года в тылу томился.

— Перестань хныкать! Кто поведет остальных летчиков эскадрильи в Зубово? Или не уверен, что найдешь новый аэродром?

Марков сразу, успокоился,

— Ну как же? Я старый штурман.

Лазарев, очевидно вспомнив свой тернистый боевой путь, тяжело вздохнул:

— Везет тебе, Виталий. С нами так не нянчились, сразу из огня да в полымя бросали.

Подлетая к Черновцам, я еще издалека заметил, что западнее города «прогуливается» пара «мессершмиттов». Значит, мы пришли вовремя. Вражеские истребители — предвестники бомбардировщиков. С нападением не спешу: «юнкерсы» должны быть на подходе.

Как ни всматриваюсь в синеву — ничего подозрительного. Через Прут работают две переправы. К ним с севера по открытым полям тянутся колонны людей, машин, артиллерия. Одна переправа задымлена, но все остальные войска как на ладони. Противник может прийти и с юга — из-за Карпат, и с запад