Детский костюм шмеля


Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля





Виктория Токарева

Розовые розы (сборник)

Розовые розы

Она была маленького роста. Карманная женщина. Маленькая, худенькая и довольно страшненькая. Но красота – дело относительное. В ее подвижном личике было столько ума, искренности, непреходящего детства, что это мирило с неправильными чертами. Да и что такое правильные? Кто мерил? Кто устанавливал?

Ее всю жизнь звали Лилек. В детстве и отрочестве быть Лильком нормально. Но вот уже зрелость и перезрелость, и пора документы на пенсию собирать, – а она все Лилек. Так сложилось. Маленькая собачка до старости щенок.

Лильку казалось, что она никогда не постареет. Все постареют, а она нет. Но... Отдельного закона природа не придумала. У природы нет исключений из правила. Как у всех, так и у нее. Постарела Лилек, как все люди, к пятидесяти пяти годам. Она не стала толстой, и морщины не особенно бороздили лицо, однако возраст все равно проступал.

Человек живет по заданной программе: столько лет на молодость, столько на зрелость, столько на старость. В определенный срок включаются часы смерти. Природа изымает данный экземпляр и запускает новый. Вот и все.

Пятьдесят пять лет – это юность старости. Лилек – юная старуха. Ее день рождения приходился на двадцатое ноября. Скорпион на излете. Но он и на излете – скорпион. Лилек всю жизнь была очень гордой. Могла сделать себе назло, только бы не унизиться. Но сделать себе назло – это и есть скорпион.

Двадцатого ноября, в свой день рождения, Лилек проснулась, как всегда, в девять утра и, едва раскрыв глаза, включила телевизор. В девять часов показывали новости. Надо было узнать: кого сняли, кого назначили, кого убили и какой нынче курс доллара. Все менялось каждый день. Каждый день снимали и убивали и показывали лужу крови рядом с трупом. Средний возраст убитых – тридцать пять лет. Причина всегда одна – деньги. Было совершенно непонятно, как можно из-за денег терять жизнь. Разве жизнь меньше денег?

Лилек догадывалась, что деньги – это не только бумажки, это – азарт, цель. А цель иногда бывает дороже жизни. Но все равно глупо. Цель можно изменить, а жизнь – не повторишь.

Лилек смотрела телевизор. Муж шуршал за стеной. Он сам готовил себе завтрак, ел и уходил на работу.

Муж был юрист, и в последние десять лет его специальность оказалась востребованной. А двадцать пять советских лет, четверть века, он просидел в юридической консультации на зарплате в сто двадцать рублей и почти выродился как личность и как мужчина. Лилек привыкла его не замечать.

Сейчас она бы его заметила, но уже он не хотел ее замечать. Отвык. Можно жить и без любви, но иногда накатывала такая тоска – тяжелая, как волна из невыплаканных слез, и казалось: лучше не жить. Но Лилек – не сумасшедшая. Это только сумасшедшие или фанатики вроде курдов сжигают себя, облив бензином. Фанатизм и бескультурье рядом. Чем культурнее нация, тем выше цена человеческой жизни.

Лилек – вполне культурный человек. Врач в престижной клинике. Но престижность не отражалась на зарплате. Платили мало, даже стыдно сказать сколько. На еду хватало, все остальное – мимо. Где-то она слышала выражение: «Пролетела, как фанера над Парижем». Почему фанера и почему над Парижем? Куда она летела? Но тем не менее ее жизнь пролетела, как фанера над Парижем. Никакого здоровья, никакой любви. Только работа и книги. Тоже немало, между прочим. У других и этого нет.

Из классики больше всего любила Чехова – его творчество и его жизнь, но женщины Чехова Лильку не нравились: Лика глупая, Книппер умная, но неприятная. Возможно, она ревновала. Лильку казалось, что она больше бы подошла Антону Чехову. С ней он бы не умер. Ах, какой бы женой была Лилек... Но они не совпали во времени. Чехов умер в 1904 году, а Лилек родилась в сорок четвертом. Сорок лет их разделяло плюс двадцать на взрастание, итого шестьдесят лет. Это много или мало?

Муж ушел на работу. Не поздравил, забыл. Ну и пусть. Она и сама забыла. Да и что за радость – 55 лет – пенсионный возраст.

Лилек пока еще работает, но молодые подпирают. Среди молодых есть талантливые, продвинутые. Но их мало. Единицы.

Российская медицина существует на уровне отдельных имен. Западная медицина – на уровне клиник. У нас – рулетка: то ли повезет, то ли нет. У них гарантия. В этом разница.

Сегодня у Лилька отгул после дежурства. Отгул и день рождения. Можно никуда не торопиться, послушать, как время шелестит секундами.

Посмотрела «Новости», утренний выпуск. Потом кино – мексиканский сериал. Действие двигалось медленно – практически не двигалось, поскольку авторам надо было растянуть бодягу на двести серий.

Серия подходила к концу, когда раздался звонок в дверь. «Кто бы это?» – подумала Лилек и пошла открывать – как была, в ночной рубашке. В конце концов, рубашка длинная, скромная. В конце концов – она дома.

Лилек открыла дверь и увидела на уровне глаз розовые розы, большой роскошный букет сильных и красивых цветов. Тугие бутоны на длинных толстых стеблях – должно быть, болгарские. Такие у нас не растут. За букетом стоял невысокий блондин с плитами молодого румянца на щеках. Лицо простодушное, дураковатое, как у скомороха.

– Это вам, – сказал скоморох и протянул букет.

– А вы кто? – не поняла Лилек.

У нее мелькнула мысль, что цветы от благодарного пациента... Но откуда пациенту известен адрес и повод: день рождения. К тому же пациенты – как их называют, «контингент», партийная элита на пенсии – народ не сентиментальный и цветов не дарят.

– Я посыльный из магазина, – объяснил скоморох.

– А от кого?

– В букете должна быть визитка.

Лилек осмотрела цветы, никакой визитки не было. От букета исходил непередаваемый розовый аромат. Запах богов. Так пахнет счастье.

– Нет ничего, – поделилась Лилек. – Вы, наверное, перепутали...

Скоморох достал одной рукой маленький блокнот, прочитал фамилию и адрес. Все совпадало.

Лильку ничего не оставалось как принять букет.

– А от кого? – переспросила она.

– Значит, сюрприз, – ответил посыльный и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, рубашка голубая и свежая, и весь он был ясный, незамысловатый, молодой, как утро.

– Проходите, – пригласила Лилек.

Парень ступил в прихожую. Лилек прошла на кухню, освободила руки от цветов. Стала искать кошелек, чтобы поблагодарить посыльного. Но кошелька не оказалось на положенном месте. Она пошарила по карманам и нашла пристойную купюру: не много и не мало.

Посыльный ждал, озираясь по сторонам. Должно быть, смущался.

Получив чаевые, он попрощался и ушел. А Лилек вернулась к цветам. Стала обрабатывать стебли, чтобы цветы дольше стояли. Налила воду, бросила туда таблетку аспирина. Совместила банку, воду и розы.

Боже мой... Вот так среди осенней хляби и предчувствия зимы – маленький салют, букет роз. Но кто? Кто выбирал этот цвет? Кто платил такие деньги? И кому это вообще пришло в голову? Кто оказался способен на такой жест?

Контингент – не в счет. Бывшие политики, как стареющие звезды, никак не могут поверить в то, что они – бывшие. И все розы – им.

Кто еще? Антон Павлович Чехов? Но он умер в 1904 году.

Может быть, Женька Чижик? Первая любовь, которая не ржавеет...

Все-таки ржавеет. Более того, ничто так не ржавеет, как первая любовь.

Лилек и Женька вместе учились в медицинском. Но Лилек – терапевт, а Женька – ухо, горло, нос. Он был красивый и сексуально активный. Его звали: «в ухо, в горло, в нос»...

Они сошлись на почве активности и духовности. Лилек была влюблена в Чехова, а Женька в Достоевского. Он все-все-все знал про Достоевского: что он ел, чем болел, почему любил Аполлинарию Суслову, а женился на скромной Анне... Потому что одних любят, а на других женятся.

На Лильке он женился по этому же принципу. Любил высокую независимую Лидку Братееву, которая переспала с половиной студенческого и профессорского состава. А может, и со всеми. При этом инициатива принадлежала Лидке. Она приходила и брала. Те, кто послабей, – убегали и прятались. Но Лидка находила и выволакивала на свет. Такой был характер. Она жила по принципу: бей сороку, бей ворону, руку набьешь – сокола убьешь.

Так и вышло. Ей достался вполне сокол, она вышла за него замуж и на какое-то время притихла. Но потом принялась за старое. Распущенность, возведенная в привычку, – это ее стиль. Ей нравился риск, состояние полета. А за кем летать – за вороном или соколом – какая разница.

Женька женился назло и долгое время путал их имена. Лиля и Лида – рядом.

Лилек ненавидела Лидку – в принципе и в мелочах. Ей был ненавистен принцип ее жизни, нарушение восьми заповедей из десяти. И ненавистно лицо: лоб в два пальца, как у обезьяны гиббон, и манера хохотать – победная и непристойная. Как будто Лидка громко пукнула, огляделась по сторонам и расхохоталась.

Но основная причина ненависти – Женька. Он без конца говорил о ней, кляня. Он был несвободен от нее, как Достоевский от Аполлинарии Сусловой. И оба спасались женами. Женька погружался в Лилька, зажмуривался и представлял себе ТУ. Мстил Лидке. Лилек была инструментом мести.

Но время работало на Лилька. Та плохая, а Лилек хорошая и рядом.

Они вместе учились, вместе ели и спали, вместе ездили на юг – тогда еще у России был юг. И все бы ничего, но... Женькина мамаша.

Мамаша считала брак сына мезальянсом. Женька – почти красавец, умница, из хорошей семьи. Лилек – провинциалка, почти уродка. Мамаша просто кипела от такой жизненной несправедливости и была похожа на кипящий чайник – страшно подойти.

Жили у Женьки. Лилек привезла с собой кошку, тоже не из красавиц. У кошки, видимо, была родовая травма, рот съехал набок, как у инсультников. Она криво мяукала и криво ела.

И вот эта пара страшненьких – девушка и кошка – обожали друг друга нечеловеческой любовью, а может, как раз человеческой – идеальной и бескорыстной. Иногда у Лилька случался радикулит, кошка разбегалась и вскакивала ей на поясницу, обнимала лапами. Повисала. Грела поясницу своим теплым животом. И проходило. От живого существа шли мощные токи любви – получалась своеобразная физиотерапия.

Лилек волновалась, что кошка выпадет из окна, – мамаша постоянно раскрывала окно настежь. Лилек навесила специальный крючок, который ограничивал щель до десяти сантиметров. Воздуха хватало, и никакого риска. Кошка скучала по воле.

Она вскакивала на подоконник, втискивала в щель свой бок с откинутой лапой и так гуляла. Однажды в ее лапу залетела птица. Так что можно сказать, кошка охотилась, а значит, жила полноценной жизнью. Лилек не охотилась, но тоже жила вполне полноценно.

Она любила своего Женьку, ей нравилось быть с ним наедине и на людях. Она им гордилась и любила показывать окружающим. Почти в каждых глазах она читала легкое удивление: Лилек – недомерок, а Женя – америкэн бой... Многие молодые женщины кокетничали с ним на глазах у Лилька, так как Женька казался легкой добычей. Каждая думала: если он польстился на такую каракатицу, то уж за мной побежит, писая от счастья горячим кипятком. Но это было большое заблуждение. Единственный человек, за которым он бежал бы, – Лидка Братеева.

Однажды Лилек и Женька отправились в театр и встретили там Братееву со своим соколом. Поздоровались. Лидка оглядела принаряженного Лилька, усмехнулась. В ее ухмылке было много граней, и все эти грани процарапали Женькино сердце.

Женька весь спектакль просидел бледный и подавленный. Молчал всю дорогу домой. А Лилька и вовсе тошнило. Она была беременной на третьем месяце.

Беременность протекала тяжело, токсикоз, мутило от запахов. Ей казалось, что от Женьки пахнет моченым горохом. Она постоянно отворачивалась, чтобы не попасть в струю его дыхания. В этот же период поднялась неприязнь к Достоевскому – эпилептик, больной и нервный. Волосы вечно гладкие, блестящие, будто намазаны подсолнечным маслом. Непонятно, что в нем нашла Аполлинария Суслова...

Чехов – совсем другое дело. Чехов – как Иисус – учил, терпел, был распят туберкулезом, его не понимали современники, критика упрекала за «мелкотемье». Но Иисус Христос никогда не улыбался, мрачный был парень. А Антон Чехов – шутил, и его юмор был тонкий, мягкий, еле слышный, погруженный глубоко, но слышный для посвященных. Для тех, кто с ним на одной волне.

Неприятие Достоевского явилось началом неприятия Женьки. Женькина мамаша не советовала рожать, приводила убедительные аргументы. Лилек послушалась и сделала аборт, хотя все сроки прошли.

Почему Лилек послушалась? Где была ее голова? В молодости не хватает опыта, требуется совет старших. Совет был дан неправильный.

Вопрос: а где были родители Лилька? В другом городе, маленьком и провинциальном. Лильку казалось тогда, что ее родители тоже маленькие и провинциальные. Ничего не понимают.

И еще одна причина – гордость – знак скорпиона. Чтобы не унизиться, готова укусить сама себя. Так оно и вышло. Лилек ужалила сама себя. Ребенок мог бы развернуть всю ситуацию на 180 градусов. Женькина мамаша непременно бы влюбилась во внука или внучку и из чайника ненависти превратилась бы в чайник любви. Этот новый человек всех бы объединил, включая кошку. И настала бы всеобщая гармония, когда все нужны всем. А так – никто не нужен никому.

Женька стал реагировать на кокетство чужих женщин. У него стали формироваться левые романы в присутствии Лилька. Лилек боролась за свое счастье как могла – купила шляпку. Лильку шли маленькие беретики, а эта шляпа только подчеркнула ее внешнюю несостоятельность.

– Ну как? – неосмотрительно спросила Лилек. Женька ничего не сказал. Усмехнулся, как Братеева. Это было прямое предательство.

Сработал скорпион. Лилек взяла книжку, кошку и ушла. Куда? А никуда. Сначала к подруге. Потом сняла комнату. А потом...

Об этом «потом» следует поговорить подробнее.

Потом Лилек обратилась к юристу и отсудила у Женьки с мамашей площадь. Им пришлось разменивать свою квартиру на меньшую плюс комната. Вот так. Это был ее ответ. Из жертвы Лилек превратилась в народного мстителя, и весь суд был на ее стороне. Скорпион жалил не себя, а врага. Лилек мстила за поруганную веру, надежду и любовь.

Когда женщина мстит – здравый смысл умолкает. Самое правильное, что может сделать мужчина, – это уносить ноги не раздумывая.

Женька Чижик не ожидал такого развития событий. Он считал, что все зависит от него, и даже пытался помириться. Но Лилек уже спала с юристом Леней Блохиным, в той самой комнате, которую они вместе отсудили. Лилек пошла на эту связь Женьке НАЗЛО. А Леня просто подчинился. Потом он втянулся в Лилька, как в черное кофе. Вроде невкусно, но если привыкнешь – ничем не заменишь. Малая наркомания.

Лилек взяла своего юриста – нагло, как Братеева. И оказалось, что Леня этому очень рад. Лилек сообразила, что мужчины на самом деле – слабый пол. И бывают довольны, когда женщины проявляют инициативу и сами все решают.

Леня – москвич, тоже с мамашей и прочими родственниками. Но на его территорию Лилек не ступала и с мамашей не знакомилась. Хватит с нее мамаш.

Они познакомились на свадьбе. Мамашу звали Ванда, хоть и не полька. Явно не полька.

Ванда доброжелательна и терпима – это и есть интеллигентность. Воспитать эти качества невозможно, с ними надо родиться, получить с генами.

Ванда отметила, конечно, что Лилек – не из красавиц, но это и хорошо. Спокойно. Меньше соблазна, а значит, крепче семья. А крепкая семья – это самая большая человеческая ценность.

На свадьбе Леня напился и в конце заснул прямо за столом. Лилек везла его на стуле до кровати, а потом снимала ботинки и в этот момент любила пронзительно, до холодка под ложечкой.

Первое время они старались не разлучаться и даже спали, взявшись за руки. Так длилось долго, несколько лет. Но...

У Лилька было одно неудобное качество: желание объять необъятное. То, что шло в руки, – было уже в руках. Это уже неинтересно. Интересно, а что там... за поворотом. Хотелось заглянуть за поворот. И она заглядывала.

Лилек пошла лицом в отца. Мать говорила: не удалась. А первая свекровь произносила: «не красива», с ударением на последнем «а». Аристократка сраная.

Лилек всю дальнейшую жизнь пыталась доказать: удалась и красива. Она доказывала это другим и себе. Имея весьма скромные внешние данные, она существовала как красавица. Ну, пусть не красавица... Но эмоций – полноводная река. Выбор – большой: врачи, пациенты, родственники пациентов. Привилегированная среда. А если выражаться языком орнитологов – элитарные самцы.

Лилек была открыта для любви и сама влюблялась на разрыв аорты. Начинался сумасшедший дом, душа рвалась на части.

Леня тем временем жил свою жизнь: уходил на работу и возвращался с работы. Кого-то защищал, выигрывал процессы, копался в юридических кадастрах – она в этом ничего не понимала. Основные его дела – раздел имущества, и Леня не переставал удивляться человеческой низости. Люди готовы были убить друг друга из-за клочка земли. Инстинкт «мое» оказывался доминирующим.

Несколько раз Леня являлся с синяком на губе, кто-то высасывал его из семьи. Но Леня держался. Почему? Непонятно. Лилек для всех была ангел-спаситель, кроме собственного мужа.

Иногда в доме раздавались немые звонки. Звонили и молчали. Лилек догадывалась, что это – претендентки на Леню. Где он их брал? Наверное, в юридической консультации. Лилек злилась, но молчала, поскольку претендентки вели себя прилично, не грубили по телефону и не приходили на дом. А потом и вовсе куда-то исчезали. Растворялись в пространстве.

Леня неизменно возвращался с работы. Совал ноги в тапки. Ужинал – как правило, это было мясо с жареной картошкой. Потом садился в кресло и просматривал газеты. Затем включал телевизор и ревниво смотрел – что творится в мире. В мире творилось такое, что интереснее любого детектива.

Детей не было, но Леня и не хотел. Он умел любить только себя, свой покой и свои привычки. А дети выжирают жизнь, хоть и являются ее смыслом. Какой-то странный смысл получается: жить ради другого. А ты сам? Разве не логичнее жить свою жизнь для себя...

Лилек хотела ребенка, готова была родить от кого угодно, но... как говорит пословица: «Бодливой корове бог рогов не дает».

Лилек во всем винила свою первую свекровь и ненавидела ее со всей яростью скорпиона. Со временем первая свекровь умерла, но Лилек ненавидела ее за гробом. Бедная старуха Чижик, должно быть, переворачивалась в гробу.

Женька Чижик, как она слышала, несколько раз женился и разводился. У него не складывалось. Видимо, его браки совершались на земле. В районных загсах. А брак Лилька и Лени – стоял и даже не качался. Значит, был заключен на небесах.

Жизнь манила и звала. Было интересно заглянуть за поворот. За поворотом, как правило, оказывалось либо чужое, не твое, либо негодное к употреблению, как поддельная водка. Чужое – значит красть. Поддельное – значит отравиться.

Лилек, случалось, крала и блевала. А потом все вставало на свои места. Чужое – на место. Порченое – забыть. Сама – в работу.

В работе Лилек избавлялась от комплекса неполноценности.

Если разобраться, то мужчины в ее жизни тоже возникали от комплекса неполноценности. Комплексы есть даже у красавиц. Людьми вообще движут комплексы. И президенты скорее всего имеют комплексы и поэтому становятся президентами. Либо их жены имеют комплексы и делают своих мужей президентами. Комплексы – это те дрожжи, которые движут миром.

Существует власть талантом, власть красотой, просто власть. Но если нет таланта, красоты и власти, то есть маленькая личная власть над одним человеком.

Именно поэтому Лилек хваталась за чужое и порченое. Она хотела иметь маленькую личную власть.

Но основная ее свобода – в работе.

Когда она погружалась в историю болезни, то начинала видеть больного изнутри, как будто сама плыла по кровеносному руслу и заплывала в жизненно важные органы. И вот тогда приходила власть над жизнью человека, и можно почувствовать себя немножко богом.

Лилек давно поняла, что человек-рост себе могилу зубами. Неправильно питается.

Человек – машина. Главное – бензин и профилактика. Не надо запускать внутрь вредное горючее, иначе забиваются трубки-сосуды, и мотор выходит из строя. И еще – иммунная система. Если укрепить иммунитет, он сам справится со своими врагами. Сам победит любую инфекцию. Даже рак. Раковые клетки представлялись Лильку одинокими бомжами, которые бродят по организму в поисках жилья, стучатся во все двери. В организме существуют механизмы-замки. Здоровая клетка как бы заглядывает в дверной замок: кто пришел? Свой, чужой? Видит чужого – и не отпирает. Пошел вон. И клетка-бомж снова слоняется в поисках удачи. Но вот у человека стресс, старость, плохая еда, южное солнце – все это сажает иммунную систему. Она садится, как аккумулятор. Механизм-замок не срабатывает, и бомжик – р-раз! И проник. И впустил другого. А дальше – все, как в бандитской группировке. Основная опухоль контролирует кислород. Она питается кислородом. Чтобы победить болезнь, надо блокировать подачу кислорода. Бомжам будет нечего жрать, и опухоль скукожится, завянет.

Лилек была уверена, что лечение рака должно быть очень простым – как все гениальное. Победа близка, стоит только руку протянуть. Лилек протягивала руку к генетикам, даже к колдунам, пытаясь вычленить в их методе рациональное зерно. Очень часто рациональное кроется в иррациональном.

Лилек увлекалась очередной идеей вместе с носителем идеи. Ей начинало казаться, что это ОДНО: идея и ее носитель. А колдуны, между прочим, тоже мужчины, и современный колдун – это не шаман с бубном и не Гришка Распутин с неряшливой бородой. Это – неординарная личность, владеющая гипнозом, философией и многими знаниями. Эту личность звали Максим.

Лилек тогда совсем сошла с резьбы. Не приходила домой ночевать, объясняя это дежурствами.

Леня пожаловался Ванде. Ванда сказала:

– Значит, она не может по-другому.

Ванда уважала Лилька, ее жизнь и даже ее поиск. Лилек, в свою очередь, чтила Ванду: только благородный человек видит благородство в другом.

На склоне лет Ванда жестоко заболела. Лилек кинулась на борьбу за ее жизнь со всей яростью скорпиона. Буквально отбила от рук смерти, жадной до всего живого. Смерть и Лилек вцепились в Ванду с двух сторон. Лилек не отдала. Смерти в конце концов это надоело, и она ушла.

Ванда объявила, что родилась дважды, и отпраздновала второй день рождения. Говорила о Лильке высокие слова. Все прослезились. Но все-таки главное – не Ванда. Ванда – сопутствующая линия. А основная линия в то время – Максим.

Максим работал в районной больнице, сочетал традиционную медицину с нетрадиционной. Он считал: люди заболевают от разлада души с телом. Человека надо настроить, как гитару. Максим подтягивал струны души. Человек начинал звучать чисто. И выздоравливал.

Теория Максима во многом совпадала с теорией Лилька. Она называлась «остановиться, оглянуться»...

Люди больших городов бегут, бегут, протянув руку за ложной целью. Что-то в них рвется, развинчивается, а они все равно бегут, пока не падают. Надо остановиться, оглянуться.

Лилек и Максим познакомились на курсах повышения квалификации. Он был страшненький, но красивый. Лилек что-то почувствовала. Они несколько раз переглянулись, почуяли друг друга, как два волка среди собак. Потом Лилек стала посылать к нему своих больных. А потом...

Почти у каждого человека бывает в жизни главная любовь и несколько не главных. Не главные – забываются. А главная – остается, но не в чувственной памяти, а в душевной. Память души – не проходит. Может быть, и у Максима не прошло. Может быть, эти розы – от него...

Есть выражение: нахлынули воспоминания... На Лилька они не нахлынули. Они всегда были в ней и звучали, как музыка из репродуктора: иногда тише, иногда громче, но всегда...

Максим – вдовец. Жена умерла рано и неожиданно, ни с того ни с сего. Оказывается, у нее была аневризма в мозгу, о которой никто не подозревал. В один прекрасный день аневризма лопнула и убила. Среди бела дня. Жена вела машину, и вдруг милиционер увидел, что машина, как пьяная, движется куда-то вбок. Милиционер засвистел, и это было последнее, что услышала тридцатипятилетняя женщина.

Дети – маленькие, семь и одиннадцать лет. Никакой родни. Хоть бери и бросай работу. Но работу не оставить. Приходилось оставлять мальчиков. Пару раз они попали в комнату милиции, и женщина-милиционер терпеливо с ними возилась, ожидая прихода отца. Когда Максим являлся в великом смущении, мальчики не хотели уходить от тети-милиционера. Кончилось тем, что Максим стал скидывать на нее детей, и она – ее звали Зина – перебралась к ним жить.

Зина – лимитчица, приехала в Москву из Читы. Для нее выйти замуж с пропиской – большая удача. Она вышла и прописалась.

В глубине души Зина считала, что сделала Максиму большое одолжение. Он был невидный, маленького росточка, с лысиной в середине головы. Красоты никакой. А у Зины были плечистые кавалеры – сыщики и оперативники. Красавцы, но что толку... Тоже лимитчики без площади и пьющие.

Максим – без вредных привычек, культурный в обхождении. А мальчиков она просто полюбила. Как можно не полюбить маленьких детей-сирот?

Работу Зина бросила. Быт оказался налажен. У нее были вкусные руки. Даже самая простая еда типа жареной картошки выходила из-под ее рук как кулинарный шедевр. Она знала, как порезать, сколько масла, сколько времени без крышки и под крышкой. И еще она знала секрет: порезав картошку, она ее сушила в полотенце, лишала влаги и только после этого – на раскаленную сковороду. Оказывается, на все нужен талант. Даже на картошку.

Максим возвращался в теплый, ухоженный дом. Мальчики были спокойны и счастливы.

Иногда выходили в гости, но Зине было скучно с друзьями Максима. Говорили о чем-то непонятном, женщины – в брюках, как мужики, и стриженые. У Зины – своя эстетика: волос должно быть много – коса. И грудей много, и зада. Вот тогда это женщина. Зинаиде тоже хотелось принять участие в разговоре, и она рассказывала жуткие истории, как кто-то напился до чертей и повесился в углу, а остальные не заметили и продолжали застолье. Друзья Максима замолкали и не знали, что сказать, как комментировать. Максиму было неловко. Он перестал брать Зину, да и она не стремилась. Ей было гораздо интереснее остаться дома и посмотреть мексиканский сериал.

Первое время Максим с Лильком прятались под покровом ночи, целовались в парадных, как школьники. Лильку в ту пору было за тридцать, большая девочка. Но страсть горела, как факел, загоняла в подъезды. В это время Максим купил машину, стали ездить за город. Гуляли, разговаривали.

Максим рассказал, как однажды привезли рабочего, который упал с восьмого этажа. Было понятно, что его не собрать, но Максим все-таки взялся за операцию, что называется, для очистки совести. Он подшивал на место оторвавшиеся органы, совмещал кости и был готов к тому, что больной умрет на столе. Но не умер. И вдруг через неделю. О Боже... Максим увидел, как он ковылял по коридору, опираясь на костыли. И в этот момент Максим осознал: Бог есть. Он стоит за спиной, как хирургическая сестра.

– А что такое Бог? – спросила Лилек.

– Это любовь.

– А что такое любовь?

– Это резонанс.

– Не поняла.

– Ну... Когда люди вместе молятся, они входят в резонанс и посылают в космос усиленное желание, и оно ловится космосом.

– Значит, Бог – это приемник? – уточнила Лилек.

– Это мировой разум, – поправил Максим.

– А как он выглядит?

– Разве это важно? – отозвался Максим. – В любви человек ближе всего к Богу. Когда человек любит – он в резонансе с Богом.

Лилек подняла голову, увидела верхушки берез. Они качали ветками, как будто тоже входили в резонанс друг с другом и с ней, Лильком. «Я никогда это не забуду», – подумала Лилек. И в самом деле не забыла: ажурные зеленые ветки, плывущие под ветром, на фоне синего, как кобальт, неба.

Лилек и Максим практически не расставались, вместе ездили в отпуск и ходили в гости. Лилек совершенно не походила на любовницу – маленькая, неяркая, ее никто за любовницу и не принимал. Лилек смотрелась как жена, как соратница, как его ЧАСТЬ. Их уже невозможно было представить отдельно друг от друга.

Юрист Леня существовал где-то за чертой. Его как бы не было, хотя он был.

Лилек стала подумывать о разводе и о новом браке. Хотелось быть вместе всегда, всегда, всегда...

Однажды Максим позвонил и отменил свидание. Он заболел, у него двухстороннее воспаление легких.

Лилек терпела разлуку два дня, а потом не выдержала, взяла с работы белый халат и шапочку и явилась к Максиму на квартиру. Вроде как врач из поликлиники.

Ей открыла Зина. Лилек ступила в сердце семьи.

Квартира была блочная, типовая, с полированной мебелью на тонких ножках. Висел запах тушеного мяса. Клубились двое мальчишек. Младший был похож на принца Чарльза. Лилек вдруг поняла, что Максим тоже похож на принца Чарльза, только меньше ростом и лысый.

Зина – большая, уютная. Две большие груди и большой живот походили на три засаленные подушки. От нее пахло тушеным луком. Она не хотела нравиться и не хотела казаться лучше, чем есть. И именно поэтому нравилась.

Зина провела Лилька к больному. Максим засветился лицом и глазами. Зина ничего не заметила, потому что в эту секунду в комнату влетели мальчишки. Один выдирал у другого что-то изо рта.

– Он схватил мою жвачку! – вопил принц Чарльз.

Зина быстро щелкнула им подзатыльники, мальчишки выкатились, шум переместился за стенку. Зина поторопилась к ним, чтобы разобраться и восстановить справедливость. Чувствовалось, что она здесь главная и все держится на ней. Максим – только материально несущая балка.

Лилек молча раскрыла свой чемоданчик, достала горчичники, растирки. Стала, как медсестра, растирать ему спину, чтобы не было застоя. Потом укутала в пуховый платок, который тоже принесла с собой. Укрыла одеялом под горло. И села рядом.

Надо было о чем-то говорить. Максим стал пересказывать интересное исследование о раке, которое он недавно прочел в американском журнале. Статья американского профессора по имени Иуда Форман.

Тема была интересна Лильку, но она слушала невнимательно. Думала о другом. О чем? О том, что она протянула руку к чужому. Воровка. На кого замахнулась? На детей? На Зину, которая батрачит с утра до вечера... Лилек хотела только Максима. Ей казалось: изъять Максима, а все остальное пусть останется по-прежнему. В том-то и дело, что по-прежнему ничего не останется. Все рухнет, потому что они с двух сторон – Максим и Зина —. равноценно поддерживают эту конструкцию: семья.

– О чем ты думаешь? – заметил Максим.

– О том, что профессора зовут Иуда, – сказала Лилек. – Я думала, что этим именем никто не пользуется. Оно настолько скомпрометировано...

Заглянула Зина и пригласила Лилька поесть. Максим настаивал. Пришлось согласиться.

И вот они втроем сидят на кухне и едят бефстроганов. Блюдо приготовлено классически, в сметане. Боже, как давно Лилек не ела бефстроганов. Все больше сосиски.

Зина рассказывала жуткую историю о том, как в их районе бандиты приковали к батарее беременную женщину, а сами стали искать ценности и валюту. А потом сообразили, что не туда пришли. Перепутали квартиру.

– И дальше что? – спросила Лилек.

– Ничего. Ушли, – ответила Зина.

История имела счастливый конец. Наручники отстегнули и ушли.

Хэппи энд. Вкусная еда. Прочность бытия. Так сложилось у Зины и Максима. Хорошо ли, плохо ли, но сложилось и летит, как самодельный летательный аппарат.

Лилек поблагодарила и стала прощаться.

– Заходите, – попросила Зина. – Просто так. В гости.

Она ничего не заподозрила, чистая душа.

Начались страдания. Их любовь стала походить на те самые клетки, которые пожирают кислород из организма. Все это вело к полному краху. И Лилек решила не ждать. Порвать без объяснений. Как будто нырнула на большую глубину. Задыхалась. Всплывала на мгновение – и опять на глубину.

Максим понял. Согласился. Потянулись мучительные дни без него. Потом дни переросли в месяц и в год.



Больше ничего значительного в жизни Лилька так и не случилось. Кроме самой жизни. Постепенно она привыкла к тому, что ничего не происходит. Меняются только больные и времена года. А все остальное остается по-прежнему, и это очень хорошо. Ей нравилось просыпаться и встречать день утром. И провожать его вечером. Она научилась делать бефстроганов по правилам, в сметане. Сверху посыпала травкой, мелко рубила.

Леня приходил с работы, молча ел. Потом садился, читал газету.

Лилек иногда задумывалась: чем жить дальше? Как разнообразить свое существование? Она знала как врач, что старость – это болезнь. Старость надо преодолевать. На это уйдет время. Новая цель – продление жизни. Это ложная цель. Но если разобраться – все цели ложные: любовь, которая все равно кончается. Успех, который не что иное, как самоутверждение.

Лилек решила сделать в квартире ремонт. Друзья порекомендовали армянскую бригаду. Пришли три брата-армянина, в джинсах, худые и смуглые. Не особенно молодые, старшему – пятьдесят, но все-таки молодые, с сединой в густых волосах.

Лилек расцвела, руководила, командовала. Армяне охотно подчинялись, склонив головы, притушив южный блеск глаз. Блеск оказался не столько южный, сколько алчный. Они приехали заработать деньги «на семю» – так они произносили слово «семья». А страшненькая русская интересовала их только как источник дохода. Они быстро поняли, что ее можно раскрутить – то есть взять в два раза больше.

Армяне обманывали Лилька налево и направо. Младший, по имени Ашот, постоянно что-нибудь выпрашивал: то раскладушку, то одеяло.

Лилек любила быть сильной и благородной. Она все отдавала и любовалась собой.

Ашот рассказывал, что живет в маленьком городе. Единственный культурный центр – базар. Армяне там собираются и проводят время. Работы нет. Страна разрушена. Взрослые мужчины разбрелись кто куда, лишь бы найти работу. Живут бесправно, как рабы. Милиция их отлавливает и штрафует, по сути, грабит. Дома у него жена и трое детей. Жену зовут Изольда. Армяне любят давать экзотические имена. С женой они спят в разных комнатах – так решила жена, потому что он постоянно к ней пристает. Изольда не может заниматься любовью так часто и так много, как он этого хочет. Она слишком устает днем и должна отдохнуть ночью. Но Ашот – натура любвеобильная, его ничего больше в жизни не интересует. Он каждую ночь пытается проникнуть к Изольде, но она ставит в дверях кого-то из детей, чтобы задержать Ашота. Дети дежурят каждую ночь по очереди.

– Ты любишь жену или ты любишь любовь? – спросила Лилек.

– А какая разница? – не понял Ашот.

Он был прост, как молоток, которым забивал гвозди. И Лильку на какое-то время показалось: он прав. Вся эта культура, которую придумало человечество, – надстройка. А базис – сам человек, его биология и инстинкты. Инстинкты вложены в программу и составляют саму жизнь.

Инстинкт продолжения рода – любовь, инстинкт сохранения потомства – чадолюбие. Инстинкт самосохранения – страх смерти. И все, в сущности. А люди выдумывают всякие кружева – культура, архитектура, литература, Чехов, Достоевский, Иуда Форман.

Ашот нравился Лильку за молодость и неравнодушие. Он был на десять лет моложе, но как бы не замечал разницы или притворялся.

Мужчины Лилька – филолог, юрист, хирург – интеллигенция. Но они были в те времена, когда у Лилька была полная колода козырей: молодость, энергия, жизненная жажда. В сущности, полной колоды не было никогда – так, один-два козыря. Но сегодня нет ни одного. Значит, надо понизить критерий. Пусть будет молодой, серый, любвеобильный Ашот.

Он улыбался лучезарно, его светло-карие глаза лучились, и белые зубы тоже лучились. Лилек не сомневалась, что он влюблен. Она была самоуверенна на свой счет.

Все кончилось очень быстро. Армяне ее обокрали и смылись Они были даже не особенно виноваты. Лилек никогда не прятала деньги. Кошелек с деньгами всегда лежал в прихожей под зеркалом. И не захочешь, да прихватишь.

Лилек предполагала, что украл средний брат – самый красивый и подлый. Подлость заключалась в том, что он выдавал себя за другого. Был мелкий жулик, а изображал из себя Гамлета.

Украсть мог и старший брат, рукастый и пьющий. Он единственный из троих умел работать.

Лилек не успела понизить критерий, слава Богу. Какой это был бы ужас. Она поняла: культура держит человека на поверхности, не дает ему опуститься до воровства. Если бы братья-армяне читали книги, слушали музыку и ходили в театр, то прошли бы мимо чужого кошелька.

Лилек была рада, что Ашот оказался таким ничтожеством, от слова «ничто». Она с легкостью помахала рукой станции по имени «Любовь» и поехала к следующей станции по имени «Старость». Без сожаления, не оборачиваясь.

Она понимала – ничего нельзя повторить. На место Максима могут прийти только Ашоты. Лучше пусть не приходит никто.

По теории относительности время во второй половине жизни течет быстрее. И это правда. Только что было 45, уже 55. Только что было лето, уже зима. А осень где? Проскочила.

Лилек углубилась в свою работу. Потребность в интеллектуальной деятельности была для нее такой же сильной, как потребность в еде. И даже больше. Или на равных. Вернее, так: когда хочешь есть, думаешь только о еде. Но когда сыт – первая потребность в интеллектуальной деятельности.

Розы пришли из ТОЙ жизни, как воспоминание о мазурке – есть такое музыкальное произведение.

Но все-таки кто же их прислал? Женька? Простил и прислал. С возрастом многое прощаешь.

«Что пройдет, то будет мило...» И может быть, ему сейчас милы воспоминания их одухотворенной жизни, Чехов – Достоевский, походы в театры, на поэтические вечера. А развод-размен – это всего-навсего гроза. Гроза – это тоже красиво, тем более что она проходит.

Лилек порылась в ящике и нашла старую записную книжку тридцатилетней давности. Там был телефон Женьки от новой квартиры, куда он переехал после размена. Откуда телефон? Лилек что-то у него отбирала, кажется, книги, и преследовала звонками до тех пор, пока он не отдал. Ему было легче отдать, чем противостоять. Лильку эти книги были не нужны, просто ею правило НАЗЛО. Чем хуже, тем лучше.

Лилек набрала номер. Трубку сняла БРАТЕЕВА. Этот голос она узнала бы через тысячу лет из тысячи голосов.

– Да-а-а, – пропела Братеева с длинным сексуальным «а». «Старая блядь, – подумала Лилек. – Под шестьдесят, а туда же...»

– Позови Женю, – жестко приказала Лилек. Ненависть была свежа, как будто вчера расстались. Братеева тут же ее узнала и почувствовала.

– А зачем? – спросила она.

С ее точки зрения, Лилек не была нужна Женьке и в двадцать лет, а уж теперь и подавно.

– Это я ему скажу... Братеева громко позвала:

– Женя! Тебя твоя жена за номером один...

Значит, были номер два и три. Но в результате они воссоединились. Женя и Лида. Лида бросила сокола, или всю стаю, и пришла к Женьке. Значит, это ЛЮБОВЬ – та самая, прошедшая через испытания...

– Я слушаю, – настороженно отозвался Женька. Он, наверное, решил, что Лилек хочет еще что-то у него отобрать.

– Мне цветы прислали, – деловито произнесла Лилек. – розовые розы. Она замолчала.

– И что? – не понял Женька.

– Это не ты прислал? – прямо спросила Лилек.

– Я?? Тебе??

Чувствовалось, что Женька очень удивился. Он относился к человечеству по Достоевскому, то есть не верил ни во что хорошее.

– Ну ладно, пока, – попрощалась Лилек.

Она положила трубку и почему-то не огорчилась. Если Женька счастлив со своей Аполлинарией Сусловой – то пусть. Чем больше счастливых людей, тем благополучнее страна. А стране так не хватает благополучия...

Откуда в Лильке это смирение? А где же скорпион? Значит, и скорпион тоже постарел и перестал быть таким ядовитым.

Откуда же розы? Не Ашот же прислал их на краденые деньги. Он украл на «семю», а не на посторонних женщин, тем более немолодых и некрасивых.

Значит, Максим...

Лилек набрала воздух, как перед погружением на глубину. И позвонила. Этот телефон она помнила наизусть. Эти семь цифр – шифр от главного сейфа, в котором лежала ее любовь.

Трубку взяла Зина. Это был ее голос. Значит, ничего не изменилось. Время плыло над их головами, не задевая.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Лилек. – А можно Максима?

– Его нет, – ответила Зина.

– Нет дома или нет в Москве? – уточнила Лилек.

– Нет нигде.

– Он умер? – оторопела Лилек.

– Он женился, – просто сказала Зина. Лилек молчала. Зина ждала. Потом крикнула:

– Але! – проверила, не сломался ли телефон.

– Давно? – спросила Лилек из пустоты.

– В 85-м году. А это кто?

– Да так. Никто.

Лилек снова замолчала. Значит, она не посмела. А кто-то посмел. И получилось. Лилек тогда кинула себя в жертву. Ушла. Освободила место в его душе. А свято место пусто не бывает.

Женщины могут жить прошлым, а мужчины устроены по-другому. Им надо сегодня и сейчас.

– А дети? – спросила Лилек.

– Старший в Америке. А младший со мной.

Значит, Зина не одинока. И Максим не одинок. Все как-то устроились и живут.

А что бы она хотела? Чтобы все страдали по ней, такой неповторимой, рвали на себе волосы, заламывали руки...

Да, хотела бы...

Лилек молчала. Зина терпеливо ждала.

– А вы чего хотите? – проверила Зина. «Чтобы меня любили», – это был бы правильный ответ. Но Лилек сказала:

– Мне сегодня розы прислали. С посыльным. А визитки нет. Я всех знакомых обзваниваю на всякий случай...

– Меняйте замок, – энергично отозвалась Зина. – Это наводчик приходил. Сейчас у воров новая фенька: они сначала наводчика посылают, с цветами. Тот все обсматривает, а на другой день приходят и чистят. Хорошо, если по голове не дадут...

Лилек вспомнила, что Зина любила жуткие истории, и чем жутчее, тем интереснее. Но нехорошее чувство шевельнулось в груди. Она действительно потеряла кошелек, может, вытащили или забыла в магазине. Она вообще все забывает: вещи, имена людей. Память стерлась. В кошельке денег было мало, ерунда какая-то, но лежал ключ и квитанция из прачечной. На квитанции адрес. Если есть ключ и адрес, почему бы наводчику не прийти и не посмотреть, что и как.

– А откуда вы это знаете? – уточнила Лилек.

– Так я ж в милиции работаю, у нас в месяц по девять краж. Значит, Зина вернулась на работу.

– Ну ладно, – проговорила Лилек. – До свидания...

Зина не хотела ее отпускать так быстро и кинулась торопливо рассказывать, что появился новый вид ограбления: в машине. Один жулик вежливо спрашивает, как проехать. И пока ему объясняют, другой в это время тырит сумку. Тот, кто спрашивает, – одет прилично и красивый. Они специально держат для этой цели культурных, в голову не придет, что вор. Внешность – отвлекающий маневр.

Лилек положила трубку. Все!

Тот парень с плитами румянца – наводчик. Лилек вспомнила, как он шил глазами.

И стало так противно, так беспросветно и оскорбительно, как будто в душу наплевали.

Измена и обман! Вот на чем стоит жизнь. Достоевский прав. Чехов говорил, что люди через сто лет будут жить лучше и чище. Прошло сто лет. И что? Хорошо, что Чехов умер в 1904 году и не видел ничего, что стало потом.

Потом пришла беда. Достоевский оказался пророком. А сейчас или завтра в ее дом явится Раскольников и ударит по голове. Прихлопнет, как муху. Ей много не надо.

Физический страх вполз в душу, как холодная змея, и шевелился там.

А собственно, чего она так боится? Что у нее впереди? Одинокая больная старость. Стоит ли держаться за эту жизнь? Но быть прихлопнутой, как муха... Пасть от руки подонка без морали...

Лилек вспомнила наводчика и подумала: как же ему не стыдно? Но с другой стороны, он – вор. У него профессия такая.

Надо не задаваться интеллигентскими вопросами, а сменить замок.

На войне как на войне.

Возле телефона лежала записная книжка. Лилек раскрыла на букве «ю», против пометки «юридическая консультация».

Набрала номер, подумав при этом, что почти никогда не звонила мужу на работу.

Леня отозвался сразу, как будто ждал. Услышал голос жены.

– Поздравляю, – сказал он вместо «здравствуй».

– С чем? – Страх вытеснил из Лилька все остальные реалии.

– С днем рождения, – напомнил Леня.

– А... Лучше скажи – соболезную.

– Вовсе нет. Поздравляю. Желаю. Ты цветы получила? Лилек споткнулась мыслями.

– Какие цветы? – проверила она.

– Розовые розы.

– Это ты?..

– Здрасьте, – поздоровался Леня. – Проходите...

Видимо, к нему в кабинет вошли.

Лилек положила трубку. Мысли громоздились друг на друга, как вагоны поезда, сошедшего с рельсов.

Леня... Прислал цветы через магазин. Как в кино. А что она дала ему в этой жизни? Себя – страшненькую и неверную. Все, кого она любила, – мучили ее, мызгали и тратили. А Леня собирал. Как? Просто был. И ждал. И ей всегда было куда вернуться.

Почему он выносил эту жизнь без тепла? Потому что их брак оказался заключенным на небесах. И какие бы страсти ни раздирали их союз – ничего не получалось, потому что на земле нельзя разрушить брак, заключенный на небесах.

А возможно, все проще. Леня – верный человек. И Лилек – верный человек, несмотря ни на что. А верность – это тоже талант, и довольно редкий.

Лилек захотела есть и пошла на кухню. Открыла холодильник. Кошелек с деньгами лежал на полке, в том отделе, где хранят яйца. Как он там оказался? Он же не сам туда вскочил? Скорее всего она выгружала продукты из сумки и заодно выгрузила кошелек.



Вечером пришли гости – друзья их молодости и среднего периода. Стол был обильный, хоть и без затей. Еды и выпивки навалом. Лилек опьянела и стала счастливой. Для этого были причины. Во-первых, посыльный – не жулик, и это счастье. Как тяжело разочаровываться в людях и как сладостно восстанавливать доверие.

Во-вторых, на ее столе в стеклянной банке стояли розовые розы неправдоподобной красоты. Сильные перекрещенные стебли просвечивали сквозь стекло. Сверху красота и цветение, а внизу – аскетизм и сила, фундамент красоты. Букет-модерн.

Гости поднимали тост за вечную весну. Лилек усмехалась. Не надо утешений и красивых слов. Она – юная старуха. Впереди у нее юность старости, зрелость старости, а что там дальше – знают только в небесной канцелярии.

Леня напился и стал слабый. Когда все разошлись, он не мог встать с места. Лилек везла его на стуле до кровати, а потом снимала ботинки.

Один из нас

Во ВГИКе существовал термин «выйти в производство». Это значило: написать сценарий, который примет киностудия. К нему найдется режиссер и снимет кино. Если идти дальше и фильм окажется удачей, то его пошлют на кинофестиваль, он получит приз. А если еще дальше – представят на «Оскара». И фильм окажется удостоенным самой высокой международной оценки. Но это слишком далеко. Мне хотелось самого простого: выйти в производство. И даже это казалось недостижимым.

Однажды мне позвонил Доработчик и попросил, чтобы я встретилась с его другом Аликом. А может быть, позвонил сам Алик и, сославшись на Доработчика, попросил о встрече. А может, вообще никто не звонил, мы просто встретились с Аликом в метро. Момент первого знакомства из моей памяти выпал. Помню только себя и Алика в метро. Я передаю ему свой рассказ. Он хочет снимать кино и ищет для этого драматургический материал. Видимо, ему посоветовали меня. Мое имя начинало тогда неярко мерцать.

Алик – высокий блондин арийского типа. Тонкое лицо, голубые глаза, тихий голос. Объективно – красивый. Но для меня красота – это не рост, не внешность, а талант, который просачивается через глаза. Или хлещет через глаза. У Алика ничего не хлестало, жизненный напор был слабым, как и голос.

Снимать комедию гораздо сложнее, чем мелодраму. Заставить зрителя засмеяться гораздо труднее, чем заплакать. Врожденный юмор – это умение видеть мир через определенное стекло. Одни видят, а другие нет. Владимир Ильич Ленин, например, говорил о себе так: я понимаю юмор, но не владею им. А Ленин был умным и даже блестящим человеком. Однако юмором не владел.

Алик тоже понимал юмор, но не владел им совершенно. И при этом стремился снимать комедию.

Мое впечатление от Алика нулевое. Я вижу его глазами, но не улавливаю его сущности.

Алик забирает рукопись и уходит. Я смотрю ему в спину. Он ступает как-то неуверенно. Одни идут уверенно – и все берут. Другие идут неуверенно и просят. И им не дают. И они обижаются.

Дальше я помню, как мы вдвоем – я и Алик – оказываемся у Доработчика дома. Идет разминка, мы проговариваем возможные сюжеты для комедии. И вдруг зацепились за историю типа: ехал грека через реку, видит грека... – и так далее, куда он попадает, что видит и что с ним случается, с нашим смешным, доверчивым и трогательным Грекой. О том, как он влипает, как «кур в ощип», в авантюрную историю. Я, кстати, долгое время думала: «как кур во щи». Но это примерно одно. Куру сначала ощипывают, потом кладут во щи. Так что для куры все кончается одинаково, как и для нашего Греки.

Итак, мы решили написать сценарий. Впереди предстояла большая и бесславная работа. Кто знает сценариста? Никто. Сценаристы славы не имут. Все достается актерам, потом режиссерам. Тогда зачем я должна изо дня в день сидеть над машинкой сгорбившись, портить здоровье, гнать строчки одну за другой? Что меня гонит? Инстинкт передачи информации – его называют талант. Существует инстинкт продолжения рода, который зовется Любовь. Значит, талант такой же мощный инстинкт, как любовь, и никуда от этого не денешься. Сядешь и будешь писать.

Талант в человеке навязывает свою программу. Как будто закладывается определенная дискета. Когда человек садится за машинку, он не подозревает, что это талант усаживает его за стол, и работает, и вырабатывает себя. Дело человека – не мешать, не разбавлять водкой, враньем и деньгами. Иначе талант останавливается. Он не может вырабатывать себя в испорченной машине.

Итак, меня погнали в работу инстинкт и тщеславие. Желание славы. «Чтобы именем моим все, все вокруг тебя...» и так далее.

Доработчика усадил за сценарий культ дружбы. Алик – друг. Значит, во имя Алика.

А что погнало в кино Алика? Карина. Девушка его мечты.

Когда Алик увидел Карину в первый раз – это случилось на юге, на пляже, – он сразу понял, что это – ОНА и вся его дальнейшая жизнь будет идти под знаком: продвижение к Карине. Пусть даже по миллиметру в год.

В ту пору Алик учился в техническом вузе, должен был стать инженером. Одним из многих. Инженер – профессия не престижная. Палкой кинешь – в инженера попадешь.

Мода на профессии менялась в течение века. В тридцатых годах модная профессия – летчик. Как Чкалов. В сороковых – генерал, лучше маршал. В шестидесятых – кинорежиссер. В девяностых – банкир. Но вернемся в шестидесятые...

Алик решил сменить статус и поступить на режиссерские курсы, поскольку режиссер – профессия избранных. Чтобы достичь Карины, надо стать элитарным самцом. Что такое элита? Это деньги, общение, одухотворенный труд. И все это Алик собирается сложить к ногам семнадцатилетней Карины. Немало.

В этот же год на эти же курсы поступает Доработчик. Они познакомились и подружились.

Алик и Доработчик – не только не похожи, а прямо противоположны. Один смуглый, другой бледный. Один крепкий, другой худосочный. Не говоря о темпераментах: один вспыхивает как спичка, другой сдержан. Но видимо, что-то в них совпадало. Была в Алике тихая преданность. А Доработчик преданность ценил, как и все, впрочем.

На курсах Алик был занят тем, что любил Карину. На занятиях он думал о том, как они вечером встретятся, и пойдут в кино, и сядут на задний ряд, и он в темноте найдет ее руку. О большем Алик не помышлял. Он берег Карину для себя. Он знал, что они поженятся, и тогда будет ВСЕ. От этих мыслей у Алика пресекалось дыхание и спотыкалось сердце. А потом начинало колотиться с утроенной силой. Он любил Карину в буквальном смысле до потери пульса.

Объективности ради надо отметить, что Карина действительно была хороша. У нее прекрасные природные данные: глаза, лицо, фигуpa. Но плюс к тому она следила за собой, холила и поддерживала свою красоту, что редкость в молодых девушках. Девушки, как правило, хороши молодостью. Этого хватает. А в случае Карины – это молодость плюс усилия. Она отличалась от остальных, как культурная роза от дикого шиповника.

Алик это видел. И не только Алик. Однажды на чьем-то дне рождения к Карине прилепился красавец архитектор. Угроза была серьезной. Красавец не только красив, но и талантлив, богат и свободен. И находился в открытом поиске. Карина как рыба могла уйти с крючка. А вне Карины жизнь Алика не имела никакого смысла. Жизнь превращалась в черный мешок, где сидишь, скрючившись, ничего не видишь и нечем дышать.

В один прекрасный, или, правильнее сказать, ужасный, день Алик позвонил Карине и ее мама легким голосом сообщила, что Карина ушла в гости. К кому? Кажется, к Архитектору.

Мать Карины, сорокалетняя свободная женщина, сама искала себе партию. Как подозревал Алик: ищет-ищет – не найдет, меняет партнеров. Она и Карину ориентировала на поиск и наверняка одобряла кандидатуру Архитектора.

Алик положил трубку и сжал челюсти. Он берег свою Карину, как каплю росы. Боялся пролить. Единственное, что он мог себе позволить: взять за руку в темном кинозале. А тут – домой, в холостяцкую квартиру... Вряд ли Архитектор ограничится рукой. Он взломает его клад и возьмет что пожелает. А Карина... Она не предательница, нет. Она просто наивное, любопытное существо и не ведает, что творит, – как ребенок, свесившийся с подоконника. Карина – жертва этого опытного взламывателя. Но Алик не отдаст свою любовь. Он поменяет местами жертву и палача. Вернее, так: он сделает палача жертвой.

Алик взял из дома ледоруб – он был заядлым альпинистом – и отправился к Архитектору.

Алик знал адрес. В свое время он брал у Архитектора ключи от холостяцкой квартиры. И хорошо знал эту квартиру, и широкий диван, и тихую музыку из проигрывателя.

Алик шел с ледорубом. На всякий случай. Алик хорошо лазил по горам, но дрался плохо. Архитектор занимался боксом и дрался хорошо, зато не умел преодолевать вершины. У него были свои вершины.

Дверь долго не открывали, и перед мысленным взором Алика проплывали страшные видения.

Архитектор не открывал потому, что никого не ждал. Он рассчитывал, что нежданный гость позвонит и уйдет. Но гость оказался настырный. Пришлось идти и открывать.

Надо заметить, что ничего ТАКОГО между ним и Кариной не происходило. Карина просто сидела на диване с ногами, туфли-лодочки стояли возле дивана на полу, привалившись одна к другой. А Карина сидела, поджав ноги, вполне уютно. Не официально. Но все-таки рискованно. На грани между «можно» и «нельзя».

Возможно, игра двинулась бы и дальше. Но не двинулась, поскольку явился Алик. Ему открыли. Он шагнул в прихожую, увидел туфли-лодочки возле дивана и ударил Архитектора ледорубом. Как Троцкого. Это была ошибка номер один.

Архитектор упал. А Алик взял Карину за руку и повел за собой. Карина торопливо сунула ноги в туфли-лодочки и ушла за Аликом, потрясенная его ревностью, а значит, и любовью.

Последствием своего поступка Алик не поинтересовался. Он не задержался возле лежащего без сознания человека, не испугался лужицы крови, не вызвал врача, не смутился от собственной жестокости. Может быть, и смутился, и испугался – я этого не знаю. Но знаю, что он ушел и увел невесту. Это была ошибка номер два.

В результате проделанных ошибок Алик получил восемь лет тюрьмы за нанесение тяжелых телесных повреждений.

Как это все происходило: суд и приговор, чувства Алика и чувства его матери – я не знаю. Но это легко предположить – что испытывает мать, провожая сына в тюрьму на восемь лет.

Из чего состоит человеческая жизнь? Еда, сон, труд, секс, общение. Что такое тюрьма? Это плохая еда. Сон в переполненной камере или бараке. Тяжелый бездуховный труд. Отсутствие секса или навязанный секс. Вынужденное общение.

Во всем плохом, что происходит с детьми, виноваты родители. Даже если это уже большой мальчик – все равно виновата мать. Мать Алика, кстати, была очень крупным ученым. В какой области, я не знаю, да это и не важно. Я помню эту женщину. Она постоянно торопилась. Куда? В свою науку. Там ей было интереснее всего. Об отце я никогда не слышала. Такое впечатление, что его не было вообще. Алика растила только мать. Она любила сына, но не всем существом, а только той частью, которая оставалась от науки. Когда женщина занята, она воспитывает ребенка по линии наименьшего сопротивления, а именно: все разрешает. Так легче всего. Воспитывать – это значит противостоять, на чем-то настаивать, запрещать, тратить энергию. А энергия нужна для другого.

Вседозволенность привела к тому, что Алик легко взял ледоруб и легко опустил его на темя живого человека. И сел в тюрьму.

А может быть, вседозволенность ни при чем. Просто в Алика попал ген отца, которого мы не знали. Мать – работоспособная, одаренная, тихая, некрасивая женщина, похожая на крестьянку. С ее генами Алик в свои двадцать пять лет стал бы доктором наук, а не скакал из одного учебного заведения в другое с одинаковым, примерно нулевым результатом. К тому же Алик был аристократично красив, изысканно нежен. В нем явно просвечивал какой-то таинственный папаша.

А может быть, дело не в наследственности и не в воспитании, а в роковой любви. Такая любовь приносит испытания, а иногда даже забирает жизнь.

Алик сел в тюрьму. Но любовь не потерял. Карина терпеливо и преданно его ждала. С ее стороны тоже была настоящая любовь, а может быть, она видела Алика в действии и боялась получить по голове.

Карина ждала. Училась в институте. Ездила к жениху в ссылку. Писала письма. Получала письма. Это были хорошие времена, как ни странно. Все было ясно. Она – любит и ждет. Он – любим и страдает из-за любви. Вокруг его головы незримо мерцал нимб мученика. Впереди – маяк свободы. Оковы тяжкие падут, и Алик упадет в объятия Карины. Они будут нежно любить друг друга всю жизнь, до старости и в старости. И умрут в один день, чтобы не мучиться друг без друга. Ради такой перспективы стоит переждать в неволе пусть даже восемь лет. Но Алик вышел раньше – через пять. Его выкупила мать. Не сумела воспитать – плати. Мать заплатила все деньги, заработанные в науке.

Алик вышел из тюрьмы тридцатилетним человеком. Вся жизнь впереди.

Алик и Карина поженились. Начались новые времена, не лучше тюремных. Алик не работал, ему не давали снимать. Он был человеком с пятном, с испорченной анкетой.

Алик тыркался, мучился, ничего не выходило. Он по целым дням сидел дома на тахте и спал с открытыми глазами. Он научился так спать в тюрьме: глаза открыты, но какие-то слюдяные, как у свежемороженой рыбы-трески.

Карина тем временем ходила на работу в свое конструкторское бюро, зарабатывала деньги на семью. Холить свою красоту было некогда, да и настроение не то. Она ходила с ломаными ногтями, унылым лицом и не могла понять: когда это кончится? Сколько он будет так сидеть, а все вокруг его кормить? Алику помогала мама. Но как можно уважать мужчину, который в тридцать пять лет берет у мамы деньги?

С тюрьмой все было ясно – восемь лет. А эта новая каторга – бессрочная. До конца дней.

Особенно обидным казалось то, что Карина до двадцати пяти лет сохраняла девственность и отдала ее Алику. Уж лучше бы тогда... С красавцем Архитектором.

А что делает Красавец? Красавец – больше не красавец, а инвалид. Проломанную теменную кость пришлось заместить куском пластмассы. Пластмасса не дышит в отличие от кости. У Красавца начались жуткие головные боли, нарушение мозгового давления и все, что с этим связано. Из хозяина жизни он превратился в беспомощного свидетеля, который может только наблюдать, а сам не участвует.

Если бы Красавец верил в Бога, то, может быть, вера привела бы его к смирению. Вера бы посоветовала: «Смири гордыню». И он бы смирил. Простил обидчика.

Если бы Красавец внимательно читал Льва Толстого, то он бы подставил Алику правую щеку. Но в Бога Красавец не верил, Толстого читал невнимательно и никак не мог уразуметь: почему по вине какой-то сволочи должен потерять здоровье и практически жизнь, потому что такое полупарализованное состояние с палкой – это не жизнь.

За что, спрашивается? За Карину? Но у них ничего не было. Он захотел поухаживать, позвал. Она пришла. Не хотела бы – не пришла. Для того его родила мать, собирала по каплям, чтобы все рухнуло от одного взмаха ревнивого идиота...

Православие учит прощать врагов своих. А иудаизм настоятельно советует мстить: око за око, зуб за зуб... Архитектор не был иудеем, но идея мщения была ему ближе, чем идея прощения. Более того, желание мстить сообщало ему жизненную энергию, держало на плаву. Каждое утро, проснувшись, он думал о способе мщения. И он его нашел. Одолжил у приятеля ружье для подводной охоты. Ружье посылает не пулю, а стрелу. Если пустить эту стрелу в лицо, от затылка ничего не останется. Что-то останется, но будет лежать на полу рядом с головой.

Архитектор спрашивал себя: а что изменится? И отвечал себе: изменится. Будет восстановлена справедливость. Я без головы, и он без головы. А иначе что получается? Архитектор – инвалид, на обеспечении у государства. А Алик, отсидев пять лет, вернулся здоровый и невредимый, женился на этой же Карине и вдобавок ко всему собирается ставить фильм. В случае удачи окажется на гребне славы.

Значит, у одного – одиночество и нищенская пенсия по инвалидности, а у другого – жена, ребенок и слава...

Однако до славы было далеко. Карина была – это правда. Ребенок тоже родился – мальчик. Но не было работы, не было денег. А безделье и бедность никого не украшают.

Алик приходил к Доработчику и сидел у него на тахте со слюдяными глазами. Он ничего не просил, но все было ясно и так. Доработчик решил ему помочь.

Но как можно помочь? Написать сценарий. Пробить постановку. Осуществить художественное руководство.

Для написания сценария была приглашена я. Почему я? Очень просто. Я не опаздывала, не пила, могла работать сколько угодно. Мой организм защищали молодость и потребность в творческом труде.

Доработчик тоже был вполне молод, ослепительно талантлив. Его талант обжигал, как южное солнце. Нам было тепло, светло и весело. Алик сидел тут же, на тахте, спал и просыпался с одинаково открытыми глазами. Он вроде бы не сочинял, но был зачем-то нужен. Как фон. С ним лучше придумывалось. Алик тоже внес свой вклад, почерпнутый из тюремной жизни: воровской язык, блатную феню, кое-какие подробности, которых мы с Доработчиком не знали и знать не могли. А именно детали и подробности делают искусство.

У Доработчика были свои творческие дела, которые он отодвинул из-за Алика. Доработчик торопился. Мы работали с утра до вечера.

Я могу сочинять только три часа в день. Приходилось – десять. Нормальные люди так не работают. Я уставала. Меня била нервная дрожь. Шапка Мономаха оказалась тяжела. Ее несут те, кто жаждет власти. Но ведь слава – тоже власть.

Однажды Доработчик поехал проводить меня домой. Я в то время жила на краю Москвы, возле леса. Мы решили немного погулять. Продышаться. Доработчик начал сочинять, не мог остановиться, но я его не поддержала. В меня не проникало ни одного слова. Я была как сосуд, наполненный до краев.

В темном небе пролетел самолет с огоньками. Доработчик стоял, смотрел в небо. Потом зажмурил глаза и проговорил:

– Голова закружилась...

Мне стало его жаль, я вдруг сказала какие-то слова, не имеющие к сценарию никакого отношения. Он молчал. Потом проговорил:

– Ты хорошая...

Я и в самом деле была хорошая, работящая и доверчивая.

Мы расстались в тот вечер – молодые и яркие, однако в туманной дымке, где ничего не видно и не понятно.

На другой день мы работали у Алика. Когда я вошла, Алик заорал на меня с вытаращенными глазами. Оказывается, пока мы гуляли весь вечер, ему звонила Надя – жена Доработчика и волновалась: куда это мы запропастились? Алик явно держал сторону Нади.

В этот момент явился Доработчик в замечательном настроении. Алик выразил свое неудовольствие и ему.

Доработчику не было стыдно. Мне тоже. Мы не чувствовали своей вины перед Надей, может, были просто бессовестные. Или срабатывал эгоизм молодости... У нас было приподнятое настроение, а в этом состоянии работается особенно хорошо. Это состояние переходило на страницы сценария. И в конце концов, когда фильм был готов, – передалось и на экран. Фильм получился ясным, смешным и добрым.

Всякое искусство – самовыражение. Мы выразили себя тех, тридцатилетних, наполненных, неисчерпаемых. Сколько ни черпай, а дна не видать...

Но вернемся немножко обратно, в последний день работы. Мы поставили точку в час ночи. В доме Доработчика.

Семья спала. Мы тихо, на цыпочках вышли на кухню. Доработчик достал стаканы из тяжелого стекла и плеснул в них виски. Все это тогда было в диковинку: виски, тяжелые стаканы. Я прониклась торжественностью момента.

Доработчик произнес тост:

– Самое ценное в человеческой жизни – дружба. Вы – мои друзья, как два камня в моем браслете...

Эти камни в браслете я запомнила на всю жизнь.

Мы выпили из тяжелых стаканов. Потом оделись и пошли к метро. Доработчик вышел нас проводить.

Мы шли по ночной Москве и слышали свои шаги. Я до сих пор помню: звук шагов по сухому асфальту и ощущение хорошо сделанной работы. Мне иногда кажется, что ощущение хорошо сделанной работы – один из смыслов жизни, если не единственный.

Возле метро мы простились. Алик повернулся и пошел, а мы смотрели ему вслед. Он улыбался – мы поняли это по раздвинутым ушам. Улыбка как бы слетала с лица и улетала в пространство. Мы стояли под его улыбкой. Была тихая, светлая минута. Как говорится в таких случаях: «ангел пролетел»...

Фильм запустили в производство. Начались съемки в павильонах.

Алик каждый день уходил на работу и возвращался вечером усталый. Карина мыла ему ноги – ей так хотелось. Она играла в покорную рабу, демонстрировала, что уважает его труд и его усталость.

Любовь расцвела. Карина похорошела. Алик ходил с лицом скромного усталого гения.

Доработчик, как впередсмотрящий на корабле, смотрел вперед, не допуская столкновений. Но не только смотрел, а иногда поворачивал руль в нужную сторону.

Кончилось все тем, чем и должно было закончиться: фильмом.

Фильм вышел на экраны в декабре и двумя копиями выполнил годовой план кинопроката. Люди покупали билеты с рук, платили по три рубля. Билет в кассе в то время стоил двадцать копеек. Переплачивали в пятнадцать раз.

В зале стоял дружный хохот. Временами он сменялся на светлую улыбку. Все, что мы вложили в сценарий, возвращалось к нам с экрана.

Алик стал знаменит в течение одной недели. В понедельник фильм вышел на экраны, а в следующий понедельник имя Алика уже сияло на кинематографическом небосклоне.

А во вторник к нему явился Архитектор с ружьем для подводной охоты. С таким ружьем ходят на крупную рыбу.

Архитектор пришел рано утром, позвонил в дверь.

Алик спросил:

– Кто?

Ему ответили:

– Почта.

Алик открыл, и в его лицо полетела стрела. Стрела вошла возле носа, пронзила челюсть и вышла за ухом. Видимо, рука Архитектора дрогнула, и стрела пошла по косой. Она не только не убила Алика, но практически не принесла вреда, если не считать двух зубов.

Алик все понял в ту же секунду, отскочил в кухню и схватил утюг. Если бы Архитектор проследовал за ним, то на пластмассовую перегородку опустился бы утюг. Но сверху по лестнице кто-то шел, и Архитектор решил скрыться с места происшествия. Он спустился этажом ниже, вызвал лифт и уехал.

Алик помчался в больницу, чтобы ему вытащили стрелу. Хвост стрелы имел зазубрины, которые не давали обратного хода. Пришлось отпиливать ножовкой по металлу.

Алик сказал врачу, что это он сам выстрелил в себя. Чистил ружье и нечаянно нажал. Врач качал головой. Стрела прошла по единственно безопасной траектории. Полсантиметра выше, и это был бы смертельный номер.

– Вы счастливчик, – повторял врач. – Просто счастливчик...

Архитектор не знал, как он выстрелил, чем все кончилось. Вечером он набрал номер Алика. Трубку снял сам Алик и спокойным голосом отозвался: «Алло»...

Архитектор промолчал. Не представился. Стало ясно, что он не достиг своей мстительной цели. И самое страшное – не достигнет никогда. Второй раз он не пойдет. Это оказалось гораздо труднее, чем он думал. Это оказалось почти невыносимо – стрелять в живого человека, хоть и во врага. Недаром слово «преступление» – от «преступить». Надо преступить в себе что-то такое, что отделяет человека от нечеловека.

Архитектор понял, что на второй раз его не хватит. И заплакал. И громко крикнул в трубку срывающимся, не своим голосом:

– Сволочь! Я тебя убью!

И бросил трубку, чтобы снова плакать.

Алик никому ничего не говорил. Он раздобыл пистолет или револьвер, я не знаю разницы и не знаю, где он достал. Где-то...

Алик ждал, что Архитектор явится снова. Когда? Куда? Не ясно. Но явится, чтобы убить.

Алик ложился спать и клал пистолет под подушку. Выходя из дома, он перекладывал пистолет во внутренний карман пиджака.

Время шло, месяц за месяцем, Архитектор все не появлялся. Это состояние ожидания выматывало Алика. Он уже хотел, чтобы Архитектор пришел и все было бы решено раз и навсегда.

Архитектор не шел, однако звонил часто и в разное время. Трубку снимала Карина, иногда ребенок. Но чаще Алик. И каждый раз он слышал:

– Сволочь! Я тебя убью...

Интонация была одна и та же – истерическая, на высоких нотах.

Карина вздыхала и бросала трубку. Ребенок думал, что играют. А Алик каждый раз выслушивал до конца. Потом спокойно клал трубку и шел по делам. И чувствовал успокаивающую тяжесть пистолета.

Алик пожинал славу. Его завалили предложениями. Кинематограф, как светофор, давал ему «зеленую улицу».

У Алика появилась проблема выбора, например: какой сценарий взять – тот или этот? В какую страну ехать – в ту или в эту?

В семидесятых годах поездки за границу были редкостью и привилегией. Алик получил эти привилегии и каждый раз привозил Карине наряды. Он покупал на все деньги только одну вещь, но хорошую, из дорогого магазина. И каждому было видно, что Карина – дорогая удачливая женщина, которая вытянула счастливый билет.

Все женщины во всем мире имеют, как правило, два вида одежды: выходную и повседневную. Карина совмещала эти два вида в один. Свои самые красивые вещи она носила каждый день. В чем ходила по даче, в том же выезжала в Дом кино. В этом была какая-то свобода и широта.

У меня, например, всегда существовали выходное платье и туфли. Они годами обитали в шкафу, дожидаясь своего часа. А Карина считала: выходные туфли – значит, вышел и пошел. Особой минуты не бывает. Каждая минута – особая.

Карина каждую минуту была прекрасна. Но Алик не замечал. Он постоянно к чему-то прислушивался. Иногда во время застолья и даже во время тоста он как будто забывал слова. Замолкал и замыкался. Он вспоминал или в нем звучало: «Сволочь, я тебя убью»... И все становилось неинтересно.

И даже во время любви, когда душа воспарялась ввысь, когда атласная, благоуханная Карина шептала слова страсти, вдруг – как холодной водой окатывало: «Сволочь!...» И душа никуда не воспарялась. И ничего не хотелось, кроме покоя.

Алик сменил телефон, и звонки прекратились.

Прошло полгода. Никто не звонил.

Алик искал новый сценарий. Не мог определиться. Чего-то ему не хватало или, наоборот, было лишним. Тишина – вот что было лишним. Эти крики из телефонной трубки связывали его с Архитектором. Пусть уродливая, противоестественная, но это была связь. А сейчас она оборвалась. Алик понял, чего ему не хватало: энергии чужой ненависти.

Всякая палка имеет два конца. На одном конце – его вина. На другом – чужая ненависть. Одно уравновешивало другое. А теперь ненависть куда-то пропала. Вина стала тяжелой, неподъемной, как паровоз.

Однажды Алик взял и позвонил Архитектору. Зачем? Он и сам не знал. Трубку сняла женщина.

– Позовите, пожалуйста... – Алик запнулся. Все называли Архитектора – Лодя. Но ведь это не могло быть имя.

– Вам Володю? – подсказала женщина.

Алик сообразил, что Лодя – это сокращенное от Володи.

– Он умер, – сухо сказала женщина. – А кто спрашивает?

Алик не ответил. На другом конце положили трубку. Запикали гудки.

Архитектора больше нет. Пистолет можно выбросить, а можно спрятать на даче.

Алик прислушался к себе. Он ожидал, что почувствует облегчение, с души сойдет паровозная тяжесть и можно будет подскочить вверх и зависнуть от легкости. Как в невесомости. Но ничего такого Алик не чувствовал. Стоял пустой, как труба, и по нему гулял ветер.

Я помню, как увидела Алика в первый раз – в метро. И помню, как в последний – у него на даче.

Доработчик вернулся из Италии и привез нам подарки. Я все еще была камнем в его браслете, хотя мы начинали ссориться. Отношения не стоят на месте, они развиваются. А развиваться им было некуда. У меня была семья, у Доработчика семья. Как говорил один знакомый югослав: «Зачем портить комплект?»

Бросить близких – это все равно что дать им ледорубом по темени. Жить будут, но как?... И как ты сам будешь жить после этого?...

Доработчик вернулся из Италии, и мы поехали к Алику на дачу.

Стояло бабье лето. Мы развели костер и стали сносить в него сухие ветки. Алик задумчиво смотрел на огонь и немножко щурился. Люди любят смотреть на огонь. Это осталось еще с первобытных времен.

Доработчик принес гитару, настроил и стал петь, прохаживаясь по траве. На его голове было надето соломенное сомбреро, и он походил на испанца. Или на цыгана. Что-то живописное.

Потом мы жарили на углях мясо. Алик смотрел перед собой и, казалось, к чему-то прислушивался.

А потом мы уехали, а Алик остался. Он сказал, что ему надо рыть траншею для водопровода.

Алик лег спать в холодной даче. И ему приснился сон, будто он стоит с лопатой на дне узкой глубокой траншеи. Появился Архитектор и стал наблюдать за его работой.

– Ты же умер, – удивился Алик.

– Ага... Здесь хорошо, только скучно.

– А почему ты Лодя, а не Вова?

– Какая разница... Здесь это совершенно не важно.

– А что важно?

– Приходи, узнаешь...

Алик проснулся. Встал и прошел босиком в кухню. Достал мешочек с гречкой. В гречке был спрятан пистолет, завернутый в тряпку.

...В тюрьме он все время болел, кашлял. И один зек сказал ему:

– Обливайся по утрам холодной водой. Закаляйся. А то сдохнешь.

Алик дождался утра, набрал в ведро воды. Вышел из барака на улицу. Разделся. И вдруг почувствовал, что не боится холода. Он хочет, жаждет соприкосновения с водой. Алик поднял ведро над собой, перевернул его и счастливо задохнулся на несколько секунд...

Алик освободил пистолет от тряпки. И вдруг почувствовал, что не боится. Он хочет, жаждет соприкосновения с вечностью. И готов, если надо, перетерпеть какую-то промежуточную боль.

Алик поднял пистолет к голове и выстрелил. И счастливо задохнулся, успев подумать: ВСЕ!

Он рассчитался и больше никому ничего не должен.

Когда на студии стало известно, что Алик застрелился, никто ничего не мог понять. У Алика было все, что желают в телеграммах: здоровье, творческие успехи и счастье в личной жизни.

Что еще надо человеку?

Немножко о кино

Рассказ «День без вранья» прочитали все и сразу. И предложили мне свои услуги – все и сразу. Я получала множество писем от читателей с предложением руки и сердца, в основном такие предложения шли от солдат сверхсрочной службы и от заключенных.

Из тюрьмы пришло письмо от некоего Вани, который убил в драке двоих. К письму он присовокупил рассказ следующего содержания: на лесоповале валили дерево, на котором было гнездо ласточки. Ласточка реяла над деревом и кричала. Автор был исполнен сочувствия к ласточке, однако смог убить в драке двоих.

Я заметила: жестокие люди сентиментальны. Видимо, это подтверждает пословицу: каждая палка имеет два конца.

Рассказ был подписан так: «Иван Тихонов, он же Глыба, он же Солженицын».

Киностудия «Мосфильм» заключила со мной договор и приторочила двух режиссеров. Это были выпускники ВГИКа Андрей и Володя.

Андрей – сын знаменитых кинематографистов. Но его мама к этому времени сошла с экранов. Отец терял былое могущество. Андрея называли «Тени забытых предков». Он был худой, грыз спички. Сидел, как правило, ссутулившись, нога на ногу, заплетя ноги в косу. И никогда не знал, чего он хочет. Это было мучительно.

Второй режиссер, Володя, начинал спиваться и думал только об одном: когда мы закончим говорильню, можно будет одолжить трешку и купить бутылку портвейна в соседнем магазине и тут же возле магазина ее выпить.

Володя сидел с отсутствующим видом и грезил наяву. Это был человек хрупкой душевной конструкции, очень ранимый, и однажды, когда с ним неправильно поговорили на киностудии «Ленфильм», пытался повеситься в поезде по дороге в Москву. Об этом сообщили в институт. Ректор ВГИКа вызвал Володю и участливо с ним беседовал: чего-де не хватает, какие пожелания? Володя бодро отвечал, что все в порядке, лучше не бывает. Страна идет к коммунизму, и он вместе со страной.

Володя рассказывал об этом в лицах и очень смешно изображал себя и ректора. Видимо, ему необходимо было вышутить эту жутковатую страницу в своей биографии, размыть ее насмешкой.

Где он сейчас, я не знаю. Я даже не знаю, жив ли он...

А тогда мы мучительно бились над вариантом сценария, и это действие было похоже на то, как трое людей пытаются войти в дом, но ключ не подходит к замку.

Отец Андрея хоть и терял свою мощь, какую имел при Сталине, все еще держал студию в кулаке. Он призвал к картине двух самых сильных комедиографов и приставил их, как нянек к неразумному дитя. Один – художественный руководитель. Другой – Доработчик сценария. Они должны были, как два вола, вытащить завязший воз.

Меня познакомили с Доработчиком. Ему тридцать семь лет. Он чем-то напоминает моего рано умершего отца. Я даже знаю чем: выражением лица. Как мужчину я его не увидела. Он прошел мимо моего женского сознания. Скорее как отец. Учитель. Маэстро.

Я стала ходить к нему домой, дорабатывать сценарий. Я живу на Таганке, семнадцать минут до Кремля. От его дома до моего – пятнадцать минут на троллейбусе. И пять минут пешком – до подъезда. Время для работы назначил он: десять часов утра. Я приходила без опоздания, была дисциплинированной, чем выгодно отличалась от предыдущих соавторов. Предыдущие соавторы опаздывали и пили водку. Один из них имел вредную привычку трясти ногой. Это отвлекало, мешало сосредоточиться.

Я не пила водку, не трясла ногой и приходила в точно назначенное время. Звонила в дверь. Мне открывали.

Квартира была огромная, с широким коридором. В недрах квартиры шла своя жизнь – жизнь большой семьи, поставленная на широкую ногу.

Его комната узкая, как купе. Кушетка, низкий стол, на столе пишущая машинка. Мы садились друг против друга, и я застывала, зажатая как в гипс своей бездарностью.

Мой рассказ существовал не сюжетом, а иронической интонацией, которую непонятно как перевести на экран. Шукшин говорил: «Чем хуже литература, тем лучше кино». И наоборот. Доработчик тоже не знал, как управляться с чужим миром. Мы сидели друг перед другом, мучились. Я – больше, он – меньше. Для меня этот сценарий был началом начал, мое будущее и настоящее. Это был мой ребенок. А для него – чужой ребенок. К нему тоже хорошо относишься, но не так, как к своему.

Вариант сценария, который мы слепили с Володей и Андреем, напоминал груду кирпичей. Надо было из этого выстроить дом.

Доработчик – мрачный, молчаливый, погруженный в себя человек. Он сидел передо мной, искал ключ к сценарию. Устав от поиска, брал гитару и наигрывал, насвистывал, не переставая при этом быть мрачным. Однажды спел песню на слова Шпаликова: «Вот возьму и повешусь, и меня закопают, и десять товарищей, сидя в пивной, кружками вдарят, прощаясь со мной...»

Я смотрела в окно. Думала. Осмысляла. Проникала.

...Вот возьму и повешусь... Лирический герой загнан, но не пугает. Обижается почти по-детски: вот возьму и повешусь. Да. Никто не понимает. Возьму и уйду от всех. И меня закопают. Здесь жалость к себе. Закопают в середине земли. Там темно и сыро. А у вас солнышко светит, птички поют. Вам хорошо. А меня нет и не будет никогда. НИКОГДА! НО! Десять товарищей – вот настоящая ценность жизни. Я представила себе десять мужественных парней, одетых не очень парадно, как строители. Это люди труда и честного поступка.

Они поднимут стаканы, содвинут их разом... Какая сладкая грусть... Я посмотрела на Доработчика. И я его УВИДЕЛА. Это он сам вот возьмет и повесится, потому что жизнь не в радость. Нет в жизни счастья. Мне стало его жаль, но не поверхностной жалостью, как к собаке, например. А возвышенной жалостью-болью, как к Христу на кресте.

Хотя почему крест? Прекрасная профессия, прекрасный дом, сын, мама. И все же: покой человека внутри его. Или он есть, этот покой, или нет. Иногда бомж в подворотне лежит себе и испытывает пушкинское спокойствие.

Я УВИДЕЛА своего Доработчика, и я его поняла. Я поняла его слова и паузы.

Сценарий стронулся с места и пошел. Иногда Доработчик брал гитару и пел. Лицо у него было желтоватое. Щеки – пористые. Кожа напоминала обратную сторону гриба-моховика. Но он казался мне красивым. Мужская, сильная, надчеловеческая красота.

На стене – полка, а на полке среди книг – керамический козел глубокого коричневого цвета. Я вгляделась в глаза своего Доработчика и ахнула:

– У тебя глаза, как у козла рога. Тот же самый керамический отблеск.

Надя – это жена. Она когда-то его полюбила и подарила козла.

Надя ходит за дверью, ведет хозяйство и воспитывает сына. А нам надо писать сценарий. И мы пишем.

Козлы бегают с козлами, а крокодилы плавают с крокодилами. И никогда не бывает, чтобы козел общался с крокодилом и имел от него детей. Дети бывают только у тождественных особей. Так и фильмы.

Мы с Доработчиком одинаково видим мир. Нам одно и то же нравится. Одно и то же кажется смешным. У нас общий смех. А это так же важно, как общие слезы или общие деньги. При этом мой Доработчик сильнее меня, талантливее, сумасшедшее. Я это признавала и подчинялась. А ему важно, чтобы подчинялась. Как в воровском мире. Он – главный, пахан. Ему нравилось царить, а мне нравилось подчиняться беспрекословно.

Я очень редко встречала людей, которым мне хотелось бы подчиняться. Я всю жизнь подчиняла сама, а подчинив и разоружив, теряла интерес. Доработчик был ПЕРВЫЙ по-настоящему талантливый человек, и мне показалось, что над моей головой взошло яркое солнце и осветило всю территорию моей жизни, не оставив ни одного темного уголка.

Я бежала через трамвайную линию, держа шапку в руке. Он стоял у окна и видел, как я бегу. Потом открывал мне дверь, и его глаза летели мне навстречу.

Потом мы проходили в кабинет. Он нажимал кнопку магнитофона. Оттуда звучало приветствие: «Здравствуй, наш новый день! Наша совесть. Мы работаем. Ура».

И мы усаживались работать, двигать сценарий дальше, и наша совесть была абсолютно чиста: перед чистыми листками, перед Богом и людьми. Мы любили друг друга, но не догадывались об этом. Так бывает. Просто все вокруг было голубым и зеленым.

Я любила его кабинет, узенький, как купе.

Голоса за дверьми. Весь дом был набит талантливыми людьми и, как космос, имел несколько солнц. Солнце номер один – его сын, восьмилетний мальчик, большеглазый, писклявый и трогательный. Все крутилось вокруг него.

Еще одним солнцем была мама Доработчика – умница, красавица, аристократка. Ее невозможно было не любить.

Третьим центром вселенной был Доработчик. Он сочетал в себе гений и злодейство. Он работал, содержал семью, прославлял фамилию рода, обеспечивал положение в обществе. Но при этом болел запоями, и его запои образовывали в жизни дома трещины, такие же страшные, как во время землетрясения, когда лопается земной шар, земля разверзается и все летит в тартарары.

Я про запои ничего не знала, так как встретила Доработчика в период ремиссии, он тогда лечился. Был трезвым и мрачным. Мрак шел от душевного и физического состояния. А я принимала эту мрачность за загадочность. А когда разобралась, было уже поздно. Мои кони уже скакали под солнцем, а трещины-запои казались мне узкими, как канавы, их можно было перемахнуть в широком шаге.

Ровно в час дня открывалась дверь кабинета и жена Доработчика объявляла:

– Идите кушать...

Жена не старалась нравиться: какая есть, такая есть. Была естественна, как ребенок или как собака. Я ее любила. И Доработчика любила.

– Тебе какое мясо? – спрашивала жена. – Темное или белое?

Я металась мыслями. Хотелось назвать кусочек похуже, чтобы лучший достался хозяевам.

– Темное, – говорила я.

И передо мной ставили тарелку с индюшачьей ногой. Самая вкусная часть. Я обводила всех глазами и спрашивала:

– Вы всегда так едите?

Все смеялись. Им нравилось мое восприятие. Они как бы наново видели свою жизнь моими восторженными глазами. И казалось в эту минуту, что все прекрасно: дом полной чашей, любимый труд, все живы-здоровы, ничего не угрожает и нет трещин-пропастей, куда может свалиться все-все...

Мы писали сценарий, и остальное нам было неинтересно. А жизнь продолжалась тем не менее.

Из другого города приехал друг Доработчика, и по закону гостеприимства его надо было вести в ресторан.

– Пойдешь с нами? – спросил меня Доработчик.

– Прямо так? – растерялась я. На мне был черный рабочий свитер и узкая юбка. Джинсы еще не вошли в моду.

Жена принесла мне свои украшения: крупные бусы из янтаря и серебро. На черном фоне это смотрелось торжественно.

– А ты? – спросила я.

– А у меня еще есть, – успокоила жена. – У меня полно. Я из Индии привезла.

Мы отправились вчетвером: друг, я, Доработчик с женой.

В ресторане за соседним столиком гулял какой-то коллектив. Мы с Доработчиком смотрели, как они веселятся, и узнавали своих героев. Вот эта толстая – завуч. А этот молодой и спортивный – учитель физкультуры. Мы не могли выйти из атмосферы сценария, невольно продолжали сочинять. Вымысел и реальность переплелись между собой, как томатный сок с водкой, образуя новый напиток «Кровавая Мери».

Позже я заметила: Доработчику было неинтересно жить. Ему было интересно только работать, и он замещал жизнь работой. А я находилась в той поре, когда успех и слава казались мне самыми важными наполнителями жизни. И все шло в этот костер.

Состояние творчества само по себе мне всегда было очень интересно. А здесь я как бы умножала свои способности на его. Как ветер и огонь. Такое сочетание может поджечь любые пространства.

Объединять тела – это счастье. Но объединять воображение...

Мне казалось тогда: я могла бы жить в любых плохих условиях, спать под лестницей, как Пиросмани, только бы сочинять вместе, глядеть в его желтое пористое лицо и улететь в выдуманную жизнь, как на дельтаплане. Результат нашего труда мог быть менее интересен, чем процесс. Но процесс...

Жена не была задействована в сценарий, значит, ее как бы не было. Она попадала на задворки главной жизни.

Жена тихо пожаловалась мне, что старше Доработчика на девять лет. Она показала мне ладошки с растопыренными пальцами, из которых один подогнула. Я посмотрела на девять пальцев, потом на ее лицо и сказала:

– Это ни при чем. Главное знаешь что? Красота родных лиц.

Жена подумала над сказанным. В самом деле: родное лицо всегда кажется красивым. Ей это понравилось, и она глубоко кивнула головой.

Доработчик пригласил меня танцевать. Положил свою квадратную ладонь на мою спину. Наши лица оказались примерно на одном уровне. Его губы напротив моего носа. Мы медленно двигались в танце, и, когда музыка кончилась, он торопливо поцеловал меня в нос. Это было что-то новое в нашем соавторстве. Вторгался другой, параллельный, мир. Прозвучала грозная нота. Мое сердце соскочило с петель, сделало сальто-мортале и поплыло, как в глицерине, куда-то вниз, в район солнечного сплетения, в то место, где, говорят, живет душа. Надвигался другой, невыдуманный, мир, именуемый ЛЮБОВЬ. Хотя любовь – это самый выдуманный мир. Самая большая выдумка человечества.

Я закусила губу, чтобы вытерпеть все, что происходило внутри меня с моим сердцем и душой, и так вот, с закушенной губой, вернулась за стол.

Доработчик с вдохновенным лицом поднял свой бокал – в нем была минеральная вода – и предложил выпить за любовь. Я подняла свой бокал с красным вином, друг – рюмку с коньяком. Кстати, я забыла о друге: он был красивый, просто красавец. Но он был совершенно ни при чем.

Жена в это время стала ложечкой вычерпывать черную икру на хлеб, потом закрыла другим кусочком хлеба и завернула в бумажную салфетку. Она все время помнила о своем восьмилетнем сыночке и мечтала принести ему вкусненького. Любовь ее как-то не интересовала. Любовь – нечто умозрительное. А сыночек – реальное.

Доработчик возмутился тем, что жена собирает со стола остатки еды, и зыркнул бешеным глазом пантеры.

– Чего? – испугалась жена. – Чего ты?

Она была совершенно не виновата в том, что его сердце тоже сорвалось с петель и где-то плавает, как ненужный предмет. Она растила сына, а сыну нужны были папа и мама и черная икра. Доработчик шел в одном комплекте с икрой. Это была ее правда. Он – больной запоями, пребывающий полжизни в аду запоев, хотел здоровья и счастья. Это была его правда. Про себя не говорю. Я хотела ВСЕ: счастья, славы и детей. Здоровье и молодость у меня были. Мне исполнилось тогда двадцать восемь лет. И еще я хотела ЕГО любви. И покоя его жене. И счастливого детства их сыну. Попробуй соедини.

После ресторана мы пошли пешком. Доработчик взял мою руку и сунул в свой карман, таким образом он прятал мою руку и там ее держал. Сеял мелкий дождичек, как водяная пыль. Я шла, не чуя земли под ногами. Вино и счастье вздымали меня, я устремлялась куда-то ввысь, как воздушный шар. Я шла с непокрытой головой и казалась себе шикарной женщиной.

Жена и друг шли позади и, естественно, видели мою руку в его кармане. Я как будто залезла в их жизнь, притом что она кормила меня лучшими кусками и дала поносить украшения из Индии. Украсила, можно сказать. Все это никуда не годилось. Но никто ничего не мог поделать. Я не могла убрать руку и опуститься на землю. Он не мог отпустить мою руку. Мелкий дождичек не мог не падать.

Бывают в жизни стихийные бедствия: лавина с гор, например. Наша лавина еще мирно лежала на склоне, никому не угрожая. Мы дошли до его дома. Доработчик сказал жене:

– Я провожу...

Было очевидно, что он остановит такси, мы сядем на заднее сиденье, он поцелует меня и не сможет отвести лица, и мы будем ехать вот так, в одном дыхании, вернее, бездыханно, до тех пор, пока будет двигаться такси. Это было ясно всем – и Доработчику, и другу, и его жене. Жене это показалось обидным. Она произнесла протестующий звук типа:

– У...

– Боишься? – спросил Доработчик, будто в подъезде мыши. – Ну пошли...

Он ушел с женой. Он ее любил по-своему, по-родственному, и не хотел огорчать. А меня поехал провожать друг. Он был мрачно красив, красивее Доработчика в три раза, если не в десять. Но мы были из разных стай, как лось с крокодилом. Очень красивый крокодил. И лось замечательный. Ну и что?

Дома я легла спать, и мне приснился сон, как будто я в его кухне. Мы обедаем всей семьей: Доработчик с женой, его мама, сын и я. Я тоже вхожу в семью, как младшая жена у мусульманина. И это нормально. И никто не ущемлен. Он что-то говорит мне, близко-близко придвинув лицо, и я чувствую тепло его щеки. Стены кухни бархатные, красные. И пол тоже бархатный. Мы сидим, как в шкатулке. Потом он пригласил меня танцевать. Мы танцуем, не касаясь пола. Парим, как герои с картины Шагала.

Я проснулась с ощущением, что лавина треснула. Она еще не тронулась. Еще держится собственной тяжестью. Но...

Через неделю сценарий был окончен. Поставлена точка. Мы отдали черновик машинистке. Вычитали ошибки и отвезли на студию. Мы ехали на студию. У нас было чувство, какое, наверное, бывает у крестьянина после жатвы. Проделана большая нужная работа, и проделана хорошо. Я думаю, ощущение хорошо сделанной работы – это и есть смысл жизни. Во всяком случае, один из ее смыслов.



Сценарий принят художественным советом. Однако возникло неожиданное осложнение. Мои режиссеры отказывались его снимать. Они заявили, что рассказ был – одно, а сценарий – совершенно другое.

– Ну и что? – удивилась я. – Какая вам разница?

– Очень большая, – сказал Андрей.

Рассказ казался ему штучным товаром, а сценарий – чем-то ширпотребовским, набитым соцреализмом. Типичная киношка шестидесятых годов.

Очень может быть, что так оно и было. Но я, зашоренная своим предлавинным состоянием, отказывалась видеть реальность.

Андрей и Володя гордо отказались от постановки. Может быть, причина была в сценарии, а может, все гораздо проще. Андрей понимал, что НАДО снимать, а он боялся снимать. У него был страх руля, какой бывает у автомобилистов, терпевших катастрофу. Володя – просто попал под трамвай желаний, ему было не до чего и не до кино в том числе.

Итак, режиссеры соскочили. Фильм завис. Но свято место пусто не бывает. На него тут же нашелся режиссер Алеша И. Он был интересен тем, что в советской режиссуре шестидесятых годов занимал первое место от конца. Он снял худший фильм всех времен и народов, и ни одна газета в течение определенного периода, почти полугода, не осталась в долгу перед антишедевром. Почти все журналисты поупражнялись в брезгливой насмешке. Наш сценарий мог явиться спасательным кругом для Алеши. Он ухватился за него, чтобы как-то удержаться на поверхности киноокеана.

Я приходила на съемки и видела с ужасом, как мир, выстроенный на бумаге нашим воображением, вытесняется миром Алеши И. Вроде похоже, а не то. Какая-то грубая подделка.

Я стою на съемочной площадке, онемев от горя. Жена Алеши продирается сквозь массовку, держа в руке апельсин. Это маленькая женщина с челкой, похожая на школьницу.

– Алеша... – стонет она. – Съешь апельсинчик.

– Не мешай, – прошу я. – Ты что, не видишь, у него эпизод не выстраивается...

– Отстань со своим эпизодом, – не глядя, говорит жена. – Он умрет, у меня дети сиротами останутся. Алеша, съешь апельсинчик...

Она любит своего Алешу, хотя я не понимаю, как можно любить кого-то, кроме солнечного Доработчика.

Однажды вечером мне позвонила домой его мама и сказала:

– Он ушел в ресторан «Украина»... Если хочешь, можешь присоединиться. Просто он к тебе не дозвонился и поручил мне.

Я бросаю трубку, чтобы не терять времени.

Сегодня день моего рождения, и у меня в доме гости. Из Ленинграда приехали сестра и мама, собрались подруги.

Я вышла из комнаты. Все решили, что я вышла на кухню, чтобы проверить утку с яблоками, и через минуту вернусь.

Но через минуту я уже неслась на такси в ресторан «Украина».

Он сидел у окна. Я увидела его медальный профиль. Подняла с земли мелкий камешек и метнула в окно. Камешек чиркнул по стеклу. Он повернул голову и увидел меня.

Я всегда рисовалась ему чистой интеллигентной девочкой с литературными способностями, и вдруг – под окнами гостиницы, как «девушка по вызову».

Он встал. Вышел. Пошел навстречу.

– Ты что здесь делаешь? – Его глаза стали круглые.

– Мне твоя мама позвонила, – объяснила я. – Я подумала, может, тебе это будет приятно...

Потом эта фраза вошла в его фильм: «Может, тебе это будет приятно...»

– Мне очень приятно, – отозвался он. И повел меня за стол.

За столом его друзья. Один – без ноги. На костылях. Но никакой ущербности. Подумаешь, без ноги... Все остальное цело. Больше из этого застолья я ничего не запомнила.

Он провожает меня на своей машине. Значит, не пил.

Мы заехали во двор. В нем накопились слова, но он сдержан. Он говорит:

– Как хорошо, что ты есть. Такая...

Я выхожу из машины. Сверху небо. Внизу земля. И я, такая.

Я слышала за свою жизнь много слов, но эти были самые наполненные. А может быть, это я была самая наполненная...

Работа идет мучительно, но всему бывает конец. Фильм снят. И закрыт. Не потому, что плох, а потому, что наступал период душного застоя.

Пришли новые времена. Тихие. Не сажают, не выгоняют. Просто закрывают фильмы, останавливают книги, рассыпают набор.

Могли бы пригласить меня и Доработчика в какой-то кабинет, сказать: «Вы долго работали, но вы работали не туда. Нам надо вправо, а вы – влево. Ваш герой учитель. Живет один день в году без вранья. А что же он делает остальные триста шестьдесят четыре дня? Врет? Что же это за учитель такой и чему он может научить подрастающее поколение? Извините, но подрастающее поколение нам дороже вашего таланта. Их, подрастающих, много. А вы – одна. Вы, конечно, сочиняйте что хотите, но мы будем печатать и сочинять только то, что нам подходит. Мы – государство. У нас такая функция, государственная».

Но никто нас не вызвал. Ничего не говорил. Просто где-то прошел слушок, что нас закрыли. И даже нельзя понять: сплетня это или правда. И выяснить не у кого. Тихо так... Тактично. Подло.

Я звоню к нему домой. Подходит жена.

– Наш фильм закрыли, – глухо сообщаю я жене. – Что делать?

– Плачь и вытирай слезы на кулак, – советует жена. – А что еще делать?

Я кладу трубку. В самом деле: что можно сделать одной против государства? Ничего. Только плакать и вытирать слезы на кулак.

Лавина не тронулась с места. Мне это показалось. Фильм закрыт. Результат равен нулю. Зачем мы встретились и работали? Зачем он спел песню «Вот возьму и повешусь»?... Считается, что все в жизни бывает зачем-то... А оказывается, все – хаос. Ни за чем.

Есть такой старославянский глагол: похерить. Это значит – перечеркнуть крест-накрест.

Итак: мой договор на «Мосфильме», Володя и Андрей, надежды, встреча с Доработчиком, вальс в красной комнате – все это надо похерить и похоронить. Я забрасываю землей все воспоминания и надежды, как немцы во время войны забрасывали раненых, но живых людей, а они там шевелились и даже вылезали из-под земли.

Я забросала землей и пошла работать на телевидение штатным сценаристом. Программа затеяла серию из жизни замечательных людей. Замечательными считались люди, которые участвовали в построении социалистического общества или присутствовали при этом, как Джон Рид, например.

Я ковыряюсь в истории с Джоном Ридом – он, оказывается, встречался с Панчо Вилья и с Лениным. А кто этот Панчо на самом деле, может, бандит с большой дороги? Скорее всего бандит. И Ленин тоже не так прост. Все кончилось тем, что американский журналист Джон Рид заболел в России тифом и умер в молодые годы. Его похоронили в Кремлевской стене.

Телевидение интересуют сочувствие американца нашей революции, его беседы с Лениным. А на самом деле в судьбе Джона Рида интересны его иллюзии, заблуждения и ранняя смерть. Но об этом писать нельзя.

Однажды я присутствовала при разговоре Гены Шпаликова с одним Режиссером. Фамилию Режиссера я не помню. Он зарабатывает, как умеет, снимает фильмы по заказу. Сделал, сдал, получил деньги, пропил. Снова сделал, снова получил, и так по кругу. До пенсии или до гробовой доски.

Режиссер предлагает Гене написать фильм о Тургеневе.

– Поедем в Спасское-Лутовиново, – зовет Режиссер. – Там рыбалка, охота, финская банька... Сделаем кино про то, как Иван Тургенев любил русскую природу, ходил с ружьем по русским лесам. И сами поохотимся. Там коптильня есть. Ты когда-нибудь ел копченого перепела?

– Нет, – сознался Гена Шпаликов. – Я вообще перепелов не едал. Только кур мороженых.

– Ну вот, – обрадовался Режиссер. – Жен возьмем с собой. Детей. Отпуск обеспечен. Дачу снимать не надо.

– Да при чем тут отпуск? – удивился Гена. – Тургенев жил за границей возле чужой жены, без гроша в кармане, мучился, страдал. И мать его мучила. И Достоевский ненавидел. Вот о чем надо писать, а не то, как он барином ходил по лесам с собакой.

– Да при чем тут чужая жена? У нас заказ, – возражал Режиссер.

– Какой заказ может быть на Тургенева? – не понимал Гена.

Они говорили на разных языках. Гену Шпаликова интересовала судьба, а Режиссера – времяпрепровож-дение.

Руководил программой Кузаков, внебрачный сын Сталина.

Когда я решила бросить телевидение, Кузаков сожалел. Мне передали его слова: «Ну почему она ко мне не пришла? Я бы постарался ее понять».

А что тут понимать? Он находился на службе у государства. Ему платило государство. А кто платит, тот и заказывает.

Я ушла в никуда и живу никак. Я хожу как сова, которая перепутала день с ночью. Еще это состояние похоже на тропические дожди: солнце ушло за тучи, небо повисло и набухло, сверху льет не переставая, нагоняя бледность и скуку.

Разлука – это болезнь. Я больна разлукой.

Я не звоню. И он не звонит. А зачем? Ну, работали. Ну, было весело. Мир наших героев остался на страницах. Фильм закрыт. О чем разговаривать? «Как живешь? Спасибо, хорошо. А ты? И я неплохо. Ну, пока...»

За этим звонить не имеет смысла.

Но я помню, что в конце лета день его рождения. Я готовлюсь к этой дате. Иду к подруге-спекулянтке и покупаю у нее маленький кинжал фирмы «Золинген». Он похож на капитанский кортик. Зачем ему кортик? Ненужная вещь. Но ничего другого я придумать не могу. Не рубашку же ему дарить... Подарок вписывается в придуманный мною образ и напоминает, что он – немножко капитан с бригантины, когда бригантина поднимает паруса. Доработчик знает, что он на самом деле – завязавший алкоголик в периоде ремиссии. Но ведь капитаны тоже бывают алкоголики.

В день рождения я звоню в его дверь. Открывает жена. Я вхожу. Произношу слова поздравления. Он удивлен тому, что я помню. Он смущен и польщен.

Я не запомнила подробностей, помню только, что они с женой сидят на тахте, привалясь спиной к стене. У него на коленях гитара. Кажется, они поют вместе. И я вижу, что жена любит не только своего сыночка. Она и Доработчика любит. А он этому очень рад. Им хорошо и весело вместе. Их брак похож на самодельный самолет, в котором пригнаны и привинчены все части. Все держится и летит, хотя и громыхает.

Жена смотрит на меня с доброжелательным сочувствием. Она понимает, что я хочу на ее место. Но место занято.

Если быть точной, то я хочу на свое место. Я хочу с ним работать. Но у него нет постоянного соавтора. Он свободен и создан для неба, как птица. Куда хочет, туда и полетит. С кем хочет...

Я стою в проеме двери, не помню почему. Кажется, тороплюсь или говорю, что тороплюсь. Из гордости.

Доработчик берется меня проводить до киностудии. А может быть, это ему надо на киностудию, а я еду с ним, чтобы продлить минуты общения.

Мы едем в машине молча. Кутузовский проспект – невероятно чистый. И очень низкие черные тучи. Собирается гроза.

Я понимаю, что через десять минут он остановит машину. Я выйду – и это навсегда.

– Скажи, пожалуйста... – Я замолкаю.

– Да? – отзывается он.

– Если я разобьюсь в автомобильной катастрофе, ты заплачешь?

Я хочу спросить: занимаю ли я какое-то место в его жизни? Или ему все равно: есть я или нет?

– В автомобильной – нет. Вот если в авиакатастрофе, тогда заплачу.

На идиотский вопрос мог быть только идиотский ответ. Но смысл этого ответа таков: «Живи свою жизнь. На меня не рассчитывай».

Машина остановилась возле студии. А может, возле моего дома. Не помню. Настала минута прощания.

«Не думай, – сказала я себе. – Не оборачивайся».

Я купила кооперативную квартиру на краю Москвы. У меня поменялся адрес, а телефон еще не поставили.

Осваивалось ближнее Подмосковье, город наступал на маленькие деревни, яблоневые сады. У меня под окнами поле, на котором пасется одна корова. Мой маленький племянник, увидев корову, громко удивился:

– Это кто, большая собака?

Мой фильм закрыт. С телевидения я ушла. Золотистая индюшатина, песни под гитару, глаза, как у козла рога, низкий голос его мамы – все остается в ТОЙ жизни. А в этой – широкое поле под окном и два автобуса до метро. Один останавливается возле дома, другой – через поле. Когда я иду через поле, меня заносит ветром и снегом. Я поворачиваюсь спиной и пережидаю и в такие минуты кажусь себе беглым каторжником.

Однажды на автобусной остановке я встретила известного писателя, мы были знакомы по журналу «Юность», и попросила прочитать мой новый рассказ. Я тогда вовсю писала свои рассказы и каждый раз не могла понять, что у меня получилось. И мне каждый раз была нужна оценка высокого профессионала.

Профессионал согласился и позвал к себе домой. Вечером. Я явилась с рассказом и удивилась, почему никого нет дома.

– А где твоя жена? – спросила я.

– В больнице.

– А что с ней?

– Аборт делать пошла. Завтра утром вернется.

Не теряя времени, он стал расстегивать на мне кофту.

– Я не за этим пришла, – спокойно сказала я и сделала шаг назад.

– Но можно совместить.

– Совмещать не будем. Либо ты читаешь, либо я ухожу.

Он понял, что пререкаться бесполезно. Взял рассказ и сел за стол. Он читал, держа руку козырьком возле лба, но я видела, что он обижен и разочарован. Мой рассказ ему не нужен тысячу лет, он просто хотел использовать пустое помещение, свободное от жены. За этим и позвал. Значит, жена – там, в страданиях, в страхе. А он – тут... А я где?

Мне стало так пусто под ногами, как будто я нахожусь в самолете, у которого заглох двигатель. Я еще держусь, но сейчас полечу в бездну.

Я подошла к телефону и набрала номер Доработчика.

Подошла жена.

– Привет, – сказала я. – Это я.

– А куда ты делась? – заорала жена. – Мы тебя тут ищем, у всех спрашиваем. Ты что, переехала, что ли?... Сейчас я его позову, он меня замучил: найди, узнай... Я у кого только не спрашивала...

Жена громко заорала в глубину квартиры мое имя. Так обычно кричат «пожар» или «караул».

Раздались торопливые шаги, в доме шел радостный переполох. Она кричала, он бежал, что-то грохнуло, должно быть, он свалил по дороге табуретку. И его голос:

– Да... Ты куда пропала? Почему ты не звонила?

– А я думала, может, ты не хочешь...

Он смеется, у него от нежности ломается голос, становится еще ниже. Не голос – горячая лава.

– Ты завтра что делаешь?

– А что?

– Приходи к часу дня. Мы тут сценарий написали вместе с Р. – Он называет имя нового соавтора. – Завтра будем читать. Приходи. Хорошо?

Завтра я снова увижу его керамические глаза, его маму, которую невозможно не любить, их уютный дом. Главный уют – от отсутствия роскоши. Я вспоминаю: у них были старые стулья, допотопные диваны... Что же так тянуло? Талант. Там было много талантливых людей. Более того, там ВСЕ были талантливы, каждый по-своему. Я любила их, а они меня. И мы как будто бежали навстречу друг другу с распахнутыми объятиями.

– Хорошо, – сказала я. – Приду.

Я положила трубку и пошла из комнаты. Писатель подумал, что я, возможно, пошла в туалет. Но услышал хлопок входной двери.

Я вернулась домой и тут же села вязать себе шапочку из черной шерсти. Я приду в белом пальто и черной шапочке. Очень элегантно.

Я вяжу вечер и половину ночи. Шапочка готова. На нее никто не обратит внимания. Какая разница, что на голове...

Я прихожу к часу дня. Вся семья в сборе плюс Р. Р. сидит на моем месте и читает сценарий вслух. Все слушают. И я тоже слушаю с особым вниманием. Преувеличенно громко хохочу, когда смешно. Глубоко задумываюсь, когда не смешно. Хлопочу лицом, бровями. Стараюсь.

А зачем, спрашивается... У него другой соавтор, не я. И своя жизнь, жена и мама, скрепленные сыном.

Мы все сидим и внемлем и все от него чего-то хотим.

Я хочу, чтобы он со мной работал, приумножал мою славу.

Жена хочет, чтобы он любил только ее, освободил от ревности.

Мама хочет, чтобы он не пил.

Соавтор хочет, чтобы он снял суперфильм.

Мы все воткнули в него пики своих желаний и надежд. Замерли, как на групповой фотографии.

А он читает сценарий будущего фильма, который действительно окажется шедевром и не постареет никогда. Даже через двадцать лет.

Через двадцать лет

Мы встречаемся на фестивале в Сочи. Стоим на берегу моря. Вода мирно дышит у наших ног.

Он – не пьет. Завязал. Мама была бы довольна, но мамы нет.

Жена – не ревнует. Этот вопрос отпал сам собой.

Я – ушла в литературу, работаю одна. Мне не нужны соавторы, они размывают мою индивидуальность.

От него больше никто ничего не хочет. И он похож на воздушный шар, наполовину спустивший воздух. Для того чтобы создавать шедевры и быть наполненным, ему нужна была наша зависимость, пики наших желаний. Он увертывался от них, сопротивлялся, рвал себя на части, и это давало искру. А сейчас ему не от чего заряжаться.

Вокруг фестиваль: просмотры, море, черешни. Я не обращаю на Доработчика никакого внимания. Он уже не Доработчик. Но я все время помню: он где-то здесь... И мне спокойно, как будто все дома.

Потом мы разъедемся, каждый в свою жизнь. Но я буду знать: он где-то здесь. На Земле. На этом свете. И мне спокойно, как будто все дома.

А может быть, я когда-нибудь позвоню, и он спросит:

– Где же ты была? Куда ты делась?

И его голос будет густой и горячий, как жидкая лава.

Но это потом. А тогда...

Мой мастер

Однажды в начале лета я шла по березовой роще. В роще бегали и звенели дети, неподалеку размещался их детский сад.

Мальчик лет пяти сидел на корточках и проверял пальцы на ноге. Рядом валялся неполный кирпич.

Мальчик поднял на меня большие ошарашенные глаза и возмущенно сообщил:

– Кузюрин уронил мне на ногу кирпич!

– Больно? – посочувствовала я.

Мальчик прислушался к своим ощущениям и честно сообщил:

– Не очень больно. Но все-таки больно.

Мне не хотелось уходить от мальчика, оставлять в трудную минуту. Я спросила:

– Ты кузнечиков видел?

– Конечно, – удивился мальчик. – Их тут полно.

– Некоторых можно обучить играть на скрипочке.

– А зачем? – удивился мальчик.

Это был ребенок-реалист. Он не понимал, зачем кузнечику концертная деятельность, когда у него совершенно другие жизненные задачи. А я поняла, что любая сказка должна быть положена на реальность. Иначе это не сказка, а вранье.

С тех пор прошло много времени. Мальчик вырос, должно быть. А детский сад как стоял, так и стоит. Без ремонта. Я тоже продвинулась во времени и попала в другой его кусок. Я – такая же, а время вокруг меня другое.

Я живу не очень давно, но все-таки давно. Мои ровесники уже вышли в начальники и в знаменитости. Кому что удалось.

Гена Шпаликов ушел раньше своего часа. Не стал ждать. Надоело. Ему досталось вязкое время.

Однажды мы с ним встретились на телевидении. Он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Я сказала:

– Работаю штатным сценаристом.

– Нечего тебе здесь делать. Иди домой.

Второй раз он увидел меня с моим соавтором. Спросил:

– Что ты возле него делаешь?

Я сказала:

– Нахожусь под обаянием личности.

– Нечего тебе делать под его обаянием. Иди домой.

Он оказался прав. Мне не надо больше работать на телевидении, тратить время и душу. Мне не надо было соавторствовать, размывать свои способности. Мне надо было идти домой. И писать. Тогда я это не понимала, а он понимал. И за меня. И за себя.

Как-то я встретила его в сберкассе. От него пахло третьим днем запоя. Между прочим, не противный запах. Даже приятный. Немножко лекарственный.

Гена молод, но знаменит, что редкость для сценариста. С ним работают лучшие режиссеры.

– Ты вкладываешь деньги? – догадалась я.

Он хмуро посмотрел на меня и спросил:

– Похож я на человека, который вкладывает деньги?

Он их тратил, равно как и себя самого. Он взял тогда пятнадцать рублей, из них пять подарил кассирше. Он дарил себя направо и налево. Не жалко.

Он тогда сказал:

– Посиди со мной в кафе.

– Не могу. Дела, – отказалась я.

– Я прошу тебя. Один час.

Я пошла с Геной в кафе. Как на ленинский субботник. Не хочется, но надо. Он читал стихи. К нам за стол села девочка-школьница. Он и ей читал свои стихи. Все мои бесконечные дела и делишки осыпались, как картофельная шелуха. А этот час в кафе – на всю жизнь.

Это был час высоты.

Он уже начинал уходить от всех нас и прощался с каждым по очереди. И со мной в том числе. И с незнакомой девочкой.

Его нет, а как бы жив. А некоторые живут, но как бы умерли. Ничего о них не слышно, хотя они что-то делают. Но вроде как и не делают.

А некоторые получили от времени вторую молодость и сегодня в свои пятьдесят и шестьдесят моложе, чем были, честнее, интереснее.

Пузатый вышибала, режиссер-неудачник, которого никто и никогда не видел трезвым, превратился в мощного бизнесмена, продюсера, официального миллионера. Он меняет «мерседесы» и плащи в зависимости от времени года. Весной белый плащ, осенью – зеленый. Машина в цвет плаща. К тому же оказался правнуком не то Радищева, не то Рылеева. Потомственный дворянин.

Кое-кто из провинциального поэта превратился в Спартака, который повел рабов к свободе. И за ним пошли. Потом, правда, передумали и отстали.

Новое время одних отмело, других вскинуло на гребень, третьих выбросило к иным берегам. Эти другие приезжают сегодня из Америки и разговаривают с еле уловимым акцентом. Они говорят по-русски, но чувствуется, что привыкли к другому, более цивилизованному языку. Иногда спотыкаются в речи, ищут слово и делают в воздухе нетерпеливое движение пальцами, как бы подзывая это слово.

Для человечества в целом не важно, когда умер творец – молодым или старым, долго он жил или коротко. Важно то, что он успел оставить. Но для самого творца все-таки важно, сколько он проживет. Как надолго задержится на этом свете? И если бы Моцарта в последний час его жизни спросили: хочешь умереть как Моцарт или жить до ста лет как простой капельдинер? Что бы он выбрал?

О чем я пишу? О том, как я шла по березовой роще. Не очень молодая, но все-таки молодая. Студентка ВГИКа. Мастерская Катерины Виноградской. Ее звали не Екатерина – это другое. Торжественное. Екатерина Великая. А именно Катерина. Та самая Катя-Катя-Катерина.

Она всем открывалась по-разному. Как рояль пианисту. Кто-то подойдет, сыграет собачий вальс. А кто-то – экспромт Шопена. А третий просто постучит по клавишам кулаками, и тогда будет блям-блям-блям. Тот же самый рояль. Одному – блям-блям. Другому – божественное звучание.

Для одних Катерина Виноградская была автор фильмов «Член правительства», «Партийный билет». Живой классик.

Для других – ортодоксальный марксист. Заставляла писать образ Ленина. И писали. За повышенную стипендию. Подумаешь, на Западе из-за денег люди наркобизнесом занимаются. И то ничего. А тут образ Ленина написать.

Для третьих Катерина была несовременна и несвоевременна, как звероящер, заблудившийся в эпохах и попавший в двадцатый век. И никто не понимает, как это могло случиться: звероящеры давно вымерли и мамонты вымерли. Вместо них слоны. И те только в Индии.

Но была еще одна. МОЯ Виноградская. И о такой я хочу рассказать. Потому что если не я, то никто. Никто и никогда.

Самое начало

Я снимаю проходную комнату у вдовой генеральши, работаю учительницей музыки, у меня нет пальто. Вернее, есть, но лучше бы его не было вообще.

В проходной комнате вместе со мной живет генеральшин зоопарк: собака, кошка и канарейка. Собака линяет от авитаминоза, кот ворует еду, а канарейка все время какает. Жидкие капли застывают и становятся похожи на полудрагоценный минерал. Собачья шерсть слоями лежит на кровати, на полу и у меня в мозгах. Кот – крупный, старый, без глаза. Потерял в честном бою. Собака меня не любит. Кот презирает. Птице все равно.

А за окном яркая весна. На киноафишах портреты Брижит Бардо, у меня прическа Бабетты – одной из ее героинь. Я хочу квартиру, хочу пальто, хочу, чтобы мое имя мелькало на слуху.

Как этого достичь? Можно стать подругой знаменитости. Отражать чужой свет. Стала. Не близкой, но все же подругой. Мы даже сидим в ресторане и болтаем на равных, при этом я постоянно, все время жую. Он смотрит на меня и говорит с тоской: «Ешь, ешь, а то моя жена постоянно на диете». Я хохочу до потолка, он смотрит с тоской: «Смейся, смейся, а то у жены все время стенокардия». И я ем, ем салат с ананасом, куриные печенки с луком...

А потом он отвозит меня в мое пространство, а сам возвращается в свое, с диетой и стенокардией. Нет. Так не пойдет. Надо иметь свое пространство и свое имя. Самой платить за свой салат.

Я беру у знаменитости рекомендацию и подаю документы во ВГИК. Институт кинематографии. Мне кажется: оттуда, из кино, – прямая дорога на афиши, на деньги, на новое пальто. Зарабатывать хлеб свой не в поте лица, а в сверкающем полете вдохновения.

Красиво? Красиво. Но если в жизни есть красота, значит, должны быть слова, ее определяющие. Ну хорошо, пусть не в сверкающем, просто в полете. Пусть полет низок, но все-таки летишь... «Летай иль ползай, конец известен».

А вот не известен. И очень далек. Особенно из молодости.

Я работала учительницей музыки: этюды Черни, сонатины Клементи. Очередной ученик заколачивает клавиши, как гвозди, и громко, деревянно считает: три, и раз, и два, и... И я вместе с ним устремляю глаза в ноты, переливаю свою энергию в его худенькое тело, плененную душу, а сзади, как конвоир, сидит мамаша. И мне кажется, что я тоже в плену. Три, и раз, и... И так восемь часов подряд.

Потом я бегу домой и подвываю от голода и усталости. Организм не справляется с нагрузкой, зажигает красную кнопку, гудит: «а-а-а», «а-а-а». Люди оборачиваются вслед. Думают, несчастье у человека.

На мне – розовые туфли с белой вставкой. Летняя обувь. Но других у меня нет, и я ношу их четыре времени года. В подошве образовалась дырка, в нее забивается снег. Ну и что? Не умру же я от этого. В крайнем случае простужусь, заболею воспалением легких. Не больше. Простужусь, потом выздоровею. А Брижит Бардо – роскошная француженка с личиком испорченного ребенка. Невинность и порок. Какие мужчины! Какая фигура! Какая жизнь!...

Я бегу, бегу в розовых туфельках с дырявой подошвой. Туда забивается снег. Заливается дождь. А я все равно бегу. Добежала до ВГИКа. Подала на сценарный. Курс набирает Катерина Виноградская. Катерина родилась в прошлом веке. Поговаривали, что во время войны, пользуясь суматохой и стрельбой, она переделала паспорт, изменила дату своего рождения. Стала на пятнадцать лет моложе. И с тех пор зажила не в своем возрасте. Может быть, это правда. А может, и врут.

Когда я поступала в институт, Катерине было пятьдесят. (Значит, шестьдесят пять.) Но для моих двадцати шести лет это не имело значения. Пятьдесят и шестьдесят пять – это одно.

Я не понимаю, красива она или нет. Лицо имеет кошачий овал: пошире у лба, вниз треугольничком. Аккуратненький ротик и носик. Аккуратная фигурка, но без линий. Все в кучку. Глаза большие, немножко круглые для кошачьих. Но в общем – кошка. Волосы носит по моде сороковых годов. Валик. Вокруг головы надевается ленточка, а потом все волосы под ленточку – спереди и сзади. Так причесывались женщины в картинах военных лет. И пластика оттуда. И поведение. «На позицию девушка провожала бойца». Вот такая девушка и провожала. Но сегодня девушке пятьдесят. (Про шестьдесят пять не будем.)

Я – типичная шестидесятница: прическа «бабетта», юбка-колокол, талия, смех без причины, уверенность в завтрашнем дне. «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно», – сочинил тогда поэт Ваншенкин. Это про меня. Я несла себя как праздник. Не церковный, а советский. Меня воспринимали с поверхностным энтузиазмом – все, кроме Виноградской. Она смотрела сдержанно и скептически.

Мои недостатки:

1. Молода – значит, пуста, ничего за душой. Отсутствие жизненного опыта.

2. Учительница музыки – интеллигентский труд. Считалось, что существенное о жизни знают только рабочие и крестьяне. А прослойка – она прослойка и есть. Между слоями.

В нашей группе поступающих была громкоголосая Валя Чернова, приехала с Севера, ловила на сейнере рыбу наравне с мужиками, резала правду-матку (попросту хамила). Она Виноградской нравилась. А я нет.

3. Что касается рекомендации от старого бабника – это комментировать не обязательно. И так ясно.

Виноградская решила меня не брать. Для моей же пользы. Зачем плодить неудачников?

Отметки я получила разнообразные, но в общем набрала неплохой балл. Все должно было решить последнее собеседование. В среду, в четыре часа. Как сейчас помню: в среду, в четыре часа.

Я приехала в институт. Сдала плащ в гардеробе и прочла скромное объявление о том, что собеседование сценаристов состоится во вторник, в четыре часа. Все то же самое, но на сутки раньше. Я опоздала ровно на сутки.

Прощай, моя слава, имя на афишах, сверкающий полет жизни.

Здравствуйте, розовые туфли, чужой дом, звери, постылый труд до изнеможения, до того, что хочется вытошнить собственную печень.

Я побежала по лестнице вверх на третий этаж, потом по коридору. И в этом состоянии налетела на Виноградскую и стала ей объяснять, что я опоздала, что я перепутала, что я, что я... Она заразилась моим отчаянием и смотрела на меня ошарашенно, как мальчик в березовой роще. И вдруг что-то увидела во мне. Что-то поняла.

Для того чтобы принять человека, ей надо его пожалеть. Я не человек-праздник. Я – та, которая бежит-бежит-бежит за своей сутью и воет от усталости, и все равно бежит. Потому что поиск себя – это единственный смысл жизни.

Я плакала горько и глубоко, а она шире и шире открывала дверь своей души. И впустила. Заходи. Садись. Будь как дома.

С тех пор прошло много времени. Коридор превратился в тоннель со светящейся точкой в конце. Виноградская ушла в этот свет и где-то в нем растворилась. А я тяну руку, как будто хочу втащить ее обратно в этот серый коридор и смотреть в ее понимающие глаза, немножко круглые для кошачьих.

Я учусь

Я получила первую пятерку. За немой этюд...

«Снег в июле». Тополиный пух. Это первое «отлично» на курсе. Остальных оценили пониже: «хорошо», «средне» и «плохо».

Я выскочила с пятеркой из кабинета и побежала по длинному коридору. Мне надо было как-то расплескать свою избыточную радость, уравновесить себя в скорости и движении.

Я побежала, а группа оскорбленно переглянулась и пошла к Виноградской.

– Вы поставили ей пятерку, когда известно, что за нее написал Варламов, – заявила группа.

– Это должно быть доказано, – сухо возразила Виноградская.

Она большой кусок жизни прожила во времена доносов и знала, чего они стоят. Доносами движет зависть.

Как докажешь? Никак и не докажешь. Пришлось смириться с моей пятеркой.

Юра Варламов – студент нашей группы. Приехал из Ростова. В детстве дядя (родной брат отца) брал его с собой воровать. Шарить по карманам. У ребенка рука легче. Потом их пути разошлись. Дядя – в тюрьму. Юра – во Всесоюзный институт кинематографии. Юра – большеглазый, простоватый и влюблен в меня. Он хочет на мне жениться и ввести меня в свою ростовскую семью. Но я ставлю условие:

– Будешь знаменитость, как Константин Симонов, тогда я выйду за тебя.

– Буду, – клянется Юра. Ему кажется, что это несложно.

Я не влюблена. Я не поощряю, но и не запрещаю. Греюсь в лучах его любви, как авитаминозный северянин под южным солнцем. Чувствую, как в меня вливается ультрафиолет и я хорошею на глазах.

Однокурсники недовольны ситуацией. Им обидно за друга. Они считают необходимым открыть ему глаза.

– Ты что, не видишь? Она тобой пользуется. Она тебе не ответит и ничего не вернет.

– И не надо, – удивляется Юра. – Пусть ей будет тепло.

В его отношении ко мне – отцовское начало: все отдать, чтобы ребенок вырос и жил дальше. Самоотдача – и содержание, и смысл такой любви.

Тем не менее он не писал за меня. Скорее я за него. Я сокращала его тексты, монтировала, конец ставила в начало, начало выбрасывала вообще. Я – формалистка. Для меня форма имеет большое значение. Я как бы работаю формой, поэтому у меня почти нет лишних слов.

Мои однокурсники не поверили, что я пишу сама.

Позже, когда я напечаталась, моя мама спросила:

– Кто за тебя пишет?

Нет пророка в своем отечестве. Глядя на меня, никому в голову не приходит, что я способна на что-то стоящее. И мне самой это тоже не приходит в голову.

Однажды на кинофестивале меня представили из-вестному государственному режиссеру.

– Это вы? – удивился он.

– Я.

– В самом деле?

Я сконфуженно промолчала. Режиссер озадачился, потом сказал, перейдя почему-то на ты. Знак доверия.

– Я думал, что ты как все кинематографические говны. А ты – нормальная баба с сиськами.

Мои современницы несли свои маски: Юнна Мориц – загадочный бубновый валет, Белла Ахмадулина – хрупкая Господня дудочка. Хочется броситься и спасти. А я – нормальная баба с сиськами. А если быть точной, то и без них.

День без вранья

Во мне не было признаков избранности, а возможно, не было и самой избранности, но всегда была потребность в писании. Графомания. Я садилась за стол и графоманила и на втором курсе написала рассказ «День без вранья». И отнесла рукопись в два места. На киностудию «Мосфильм» редактору Боре и в журнал «Молодая гвардия», поскольку он был ближе всего к моему дому. Я поднялась на лифте на какой-то этаж и вошла в кабинет заместителя главного. Зам только что приехал с Севера и с жадностью поглощал столичную жизнь, как-то: пил, искал высокую любовь, находил, терял, снова пил, попадал в милицию, неуважительно отзывался о Брежневе и писал замечательные книги. Талант искрил из его рыжих глаз и сиял над обширной лысиной.

Все кончилось тем, что его сняли. Потом назначили на более высокий пост. Но и оттуда тоже сняли. Он не приживался. Он имел внутри себя совершенно не начальническую, молодую, мятежную и даже слегка хулиганскую начинку.

Именно этот рыжеволосый Зам поднялся мне навстречу.

Я поздоровалась и сказала:

– Я написала рассказ. – И положила рассказ на угол стола.

– А вы откуда вообще? – спросил Зам. Может, он решил, что я чья-то дочка или чья-то протеже.

– Ниоткуда.

– А как вы сюда попали?

– С улицы, – простодушно ответила я. Не с неба же я прилетела.

– Если все с улицы начнут ходить прямо ко мне в кабинет, у меня ни на что больше времени не останется. Существует отдел прозы. Туда и идите.

– Забрать? – догадалась я и потянулась за рукописью.

Зама тронула моя покорность. Он посмотрел на деревянные бусы, висящие на моей груди, как у дикаря, и смягчился.

– Ладно, – сказал он. – Оставьте.

Прошло три дня, и в моей коммуналке раздался звонок. Подошла соседка и сказала:

– Тебя мужчина...

Я взяла трубку. Зам назвал себя и замолчал. Я тоже молчала. Потом он спросил:

– А когда вы это написали?

– Неделю назад, – ответила я.

– А вы еще кому-нибудь показывали?

– Нет. А что?

Он снова замолчал. Разговор продвигался не энергично. Через пень в колоду. Зам попросил меня прийти.

Потом я узнала, что он срочно созвал собрание, на котором приказал к самотеку быть внимательным, потому что с улицы иногда приносят выдающиеся произведения.

Я пришла к Заму. Он сказал, что рассказ талантливый. Я ждала, когда он добавит: «но мы не напечатаем». Мне всегда так отказывали, и я уже выучила наизусть эту формулировку: «Мило, талантливо, но мы не напечатаем».

– Мило, – начал Зам. – Талантливо...

– Но, – подсказала я.

– Что «но»? – не понял он.

– Но вы не напечатаете.

– Почему же? Напечатаем. В шестом номере. Но мы бы хотели сопроводить вашу первую публикацию напутствием какого-нибудь классика.

– Какого?

– Выбирайте сами, кто вам больше всего нравится...

Вечером этого дня я сидела у себя в коммуналке и тряслась, как мокрая кошка.

Когда человек получает отрицательные эмоции, то в его кровь выбрасывается адреналин. А когда эмоции положительные, то в кровь ведь тоже что-то выбрасывается. И когда выбрасывается слишком много, организм начинает дрожать, как во время перегрузок. Я сидела и дрожала от перегрузки счастья.

На другой день освоилась со своим новым положением счастливого человека и стала выбирать напутствующего.

Кто будет мой «старик Державин», который меня благословит? Шолохов? Но он живет в станице Вешенской, ничего не пишет и пьет водку. Твардовский? Он не близок мне внешне: обширный, похож на бабушку. В молодости его называли «смесь добра молодца с красной девицей». С возрастом добрый молодец отступил внутрь, а красна девица постарела.

Я невольно искала в мэтре свой мужской идеал. Ни Шолохов, ни Твардовский не подходили. Близко не приближались.

Но кто же? Константин Симонов! Вот кто. Это был Хемингуэй по-русски. Трубка. Седина. Любовь народа. Такую прижизненную славу познал только Евтушенко.

Зам написал Симонову письмо с просьбой дать мне «доброго пути». Симонов согласился прочитать рукопись. Я согласилась отвезти рукопись к нему домой. Моя подруга Эльга снаряжала меня в дорогу. Она принесла бабушкин бриллиантовый кулон и повесила мне на шею. Я получилась как бы девушка из хорошей семьи. Из семьи с традициями.

У меня есть прорезиненный плащ. Из клеенки. Но это заметно, если щупать и нюхать. Вряд ли Константин Симонов так подробно заинтересуется моим плащом. А из лестничного полумрака он будет выглядеть вполне натурально. На голове – кепка из мохера. Польская. На ногах розовые туфли. Они еще живы.

Общий вид: плащ дешевый, шапка не по сезону, туфли практически без подошв. Но зато бриллиант – настоящий. И рукопись – сорок две страницы сплошного таланта. Немало, если разобраться.

Маленькое уточнение: Симонов попросил не звонить в дверь, а бросить рукопись в дверную щель.

Я поднялась на этаж. На его двери – прорезь, отделанная медью. В эту прорезь надо бросить мою рукопись из сорока двух страниц. Он так просил. Но я не могу не увидеть его. И мне жалко мою рукопись, которая упадет с высоты человеческого роста и разлетится во все стороны, и ее надо будет подбирать с пола.

Я звоню в дверь. Открывает САМ. Короткая стрижка. Голубоватая седина. Видимо, прополаскивает волосы в синьке. Загорелое лицо. Карие глаза.

– Извините, – мягко говорит Симонов. – Я не могу подать вам руки. Я ставлю собаке компресс. У меня руки в водке.

– Ничего, – прощаю я. – Вот...

Я протягиваю рукопись. Он вытирает ладонь о штаны. (Спирт не оставляет пятен.) Берет рукопись.

– До свидания, – прощаюсь я.

– До свидания.

Я поворачиваюсь и иду вниз. Дверь закрывается. Легкий щелчок. Бриллиант на моей шее остается неувиденным. Да и бриллиант чужой.

Я не вызываю лифт. Спускаюсь пешком два лестничных пролета. Останавливаюсь между этажами и смотрю в окно. Со стороны может показаться: стоит человек и смотрит в окно. Может, кого-то ждет или любуется природой. А внутри меня – сквозняк. Пустота, в которой свищет ветер. Мне кажется, что мимо меня, как роскошный грохочущий поезд, пронеслась чужая прекрасная, одухотворенная жизнь. А я осталась на продуваемой платформе где-то в Мытищах, в хулиганах и запахах станционного клозета. Двое суток я не могла есть и разговаривать.

На третьи сутки Константин Симонов позвонил мне по телефону и сказал, что вообще-то идея доброго пути кажется ему идиотской. Нет писателя начинающего и завершающего. Писатель – или есть, или нет. Я – есть. Я пишу зрело и мастерски. Зачем мне напутствие? Но ладно уж, так и быть, если журнал просит, он напишет полстранички. Он передаст мне эти полстранички возле памятника Пушкину в три часа дня, потому что именно в это время он будет неподалеку, в журнале «Знамя», а уже в пять часов он должен быть в аэропорту, ему надо в Германию лететь.

Константин Симонов появился возле памятника ровно в три часа. Точность – вежливость королей, а поскольку в стране победившего пролетариата королей нет, то и точность повывелась. Симонов пришел в три. А я немножко раньше. И я видела, как он идет к памятнику и ищет меня глазами. На нем английское пальто в елочку. Седая голова. Смуглое лицо. Трубочка. Богочеловек. Его все узнают. На него все оборачиваются. Я хочу, чтобы он полюбил меня, как Серову, и посвящал мне стихи. А я не хуже. У меня врожденный талант. Я пишу зрело и мастерски. Но Симонов смотрит куда-то поверх голов и думает о своем. Обо мне он не думает. И не знает, что я жду его любви. Ему это в голову не приходит.

Через несколько лет мы случайно встречаемся в Ленинграде. На премьере моего первого фильма «Джентльмены удачи». Симонов с женой. Я смотрю на жену во все глаза: кто эта избранная счастливица? Но никакого явного счастья на ее лице нет. Скромная женщина на каждый день. Не женщина-праздник, как предполагается у такого человека. И сам он выглядит буднично. Не Богочеловек. Просто человек в темном свитере, к рукаву прилипла длинная волосинка. Мне хочется снять ее, но это не моя привилегия. Пусть жена снимает. Я не имею права.

Симонов узнает меня. Мы здороваемся.

– А я с мамой пришла, – говорю я почему-то. Надо ведь что-то сказать.

Его лицо неожиданно оживает.

– С мамой, да? – проникновенно переспрашивает он. И смотрит не поверх меня, а прямо на меня, и в его глазах грустная нежность.

Оказывается, Симонов больше всех на свете любил свою маму. А через свою маму – и остальных мам. Я уже не просто абстрактный литератор, а чья-то дочка. У меня есть корни, защита и устойчивость.

Может быть, мне надо было с самого начала не бриллиант на шею вешать, а маму с собой брать.

А моя мама в это время стоит возле колонны, в стороне, мучительно стесняется скопления людей. Ее нос густо засыпан пудрой «Лебедь». Она хочет как-то соответствовать творческой элите, но просто стоит с белым носом и боится, что у нее спустятся чулки. Она не уверена в себе, а ее никто не поддерживает, потому что ее муж, а мой папа, умер тридцати шести лет от роду, в январе сорок пятого года. А в мае кончилась война.

Мы получили известие от папиного брата дяди Жени. Дядя Женя прислал черно-серую открытку, на которой было изображено черное дерево с обрубленными сучьями на берегу черной речки. В дерево упирается черная лодка с брошенными веслами. И надпись: «Любовная лодка разбилась о быт». А внизу сообщение о дне смерти папы.

Эвакуация. Какая-то деревянная изба. Мать сидит, привалившись спиной к печке, и плачет. Вошла моя старшая сестра, посмотрела на мать и запела.

– Папочка умер, а ты поешь, – горько упрекнула мать.

Сестре пять лет, она не понимает, что значит «умер папочка» и почему нельзя петь.

Потом я просыпаюсь среди ночи и вижу, что они обе тихо плачут. Это было в сорок пятом году. А сейчас шестьдесят девятый. Через двадцать пять лет. Мама стоит в Доме кино, но ей хочется домой. Она хорошо себя чувствует только на своей территории.

Симонов смотрит на меня, будто проснувшись. Он не знал, что я его любила. Недолго. Полдня. Но так, что запомнила на всю жизнь. Человек проживает не временную жизнь, а эмоциональную. Жизнь его складывается не из количества прожитых дней, а из количества и качества эмоций.

Я любила Константина Симонова на лестничном марше и возле памятника Пушкину. Внешне это никак не выражалось. Все осталось в душе. Я спокойно и даже безразлично взяла полстранички напутствия. Сказала два слова: «спасибо» и «до свидания». И тут же поехала в журнал.

– Ну как Симонов? – небрежно спросил Зам. Завидовал.

– У него руки в водке были, – небрежно сказала я.

– Он что, водку руками черпает?

Я пожала плечом. Дескать, не мое дело. У него своя жизнь, свои привычки. У меня свои.



Рассказ «День без вранья» с послесловием Симонова вышел в июле шестьдесят четвертого года. На хвосте хрущевской перестройки. Через два месяца страна вступила в начальную стадию застоя, и я уже никогда не смогла бы напечатать свой рассказ. Мой герой – учитель литературы. Он проживает один день без вранья. А что же он делает остальные триста шестьдесят четыре дня в году? Врет?

Но рассказ вышел. Я как бы успела вскочить в последний вагон на последнюю подножку.

Июль шестьдесят четвертого года. Лето. Прибалтика. Я купила журнал в киоске на пляже. Открыла. Увидела свой портрет. И побежала по пляжу. От счастья я всегда ускоряюсь и бегу, пока не устану. Физическая усталость – это единственное, что приводит меня в порядок.

А дальше началось движение судьбы, которое плелось из мелочей и совпадений. Как-то: в поезде едет артист «А». На полустанке он выходит на перрон и покупает в киоске журнал. Потом от нечего делать он листает журнал и натыкается на мой рассказ. Далее он приезжает в Москву и звонит своей подруге «Б» и говорит: «Прочитай рассказ». Подруга читает и советует своему мужу: «Вася (к примеру), прочитай рассказ». Вася читает и тут же звонит главному редактору: «Боря (к примеру), найдите этого автора и заключите с ним договор».

Боря звонит ко мне домой и говорит:

– Зайдите на студию. С паспортом.

– А я его потеряла, – отвечаю я.

Это правда. Со мной случается, я теряю важные документы.

– А на память вы его помните?

– Помню.

– Ну приходите так.

Боре кажется, я хитрю. Я не хочу заключать с ним договор. Я хочу отнести рассказ в другое объединение. Боря нервничает. А у него есть на то причины. Полгода назад я написала рассказ и отнесла в два места: в журнал «Молодая гвардия» и на киностудию. Конкретно Боре. Боря целый месяц не мог прочитать. Потом прочитал, но месяц не мог найти для меня времени. Потом сказал по телефону:

– Не подойдет.

– Мало страниц? – догадалась я. Страниц было сорок две, а в сценарии должно быть шестьдесят.

– Да нет. Страниц достаточно. Мыслей мало.

А сейчас Боря зазывал меня и предлагал договор.

Я еду на киностудию, захожу в кабинет к Боре. Он предлагает сесть. Я сажусь и смотрю на Борю, как бы напоминая наш недавний разговор по телефону. Но Боря не помнит. Он смотрит на меня лучезарно, поблескивает лысиной, улыбается ровными зубами: жизнь прекрасна, и я прекрасна, и рассказ мой – выдающееся произведение, и мыслей там хоть отбавляй.

Я заключаю договор, вписываю данные потерянного паспорта. Я по молодости лет ничего не могу понять. Почему Боря месяц назад рассказ отверг, а сейчас взял? Потому что ему приказали? Значит, если бы артист «А» не вышел на полустанке или если бы его подруга «Б» была женой не руководителя объединения, а другого человека... Или если бы руководитель не сошелся мнением со своей женой... Значит, все соткано из случайностей. На хрупких паутинках случайных переплетений. А может быть, хрупкие случайные паутинки – это только внешняя сторона какой-то мощной, глубинной Закономерности. ЗАКОНО – МЕРНОСТЬ меня ждала, а эти полустаночки, звоночки она придумала для того, чтобы все связать в единый замысел.

А моя жизнь? Вернее, мой приход в жизнь. Мать забеременела, когда моей старшей сестре был год. Ребенку всего год, а тут зреет новый ребенок. Меня не хотели, и мама прыгала на пол с подоконника. И даже со шкафа. Ничего не помогло. Тогда отец повел ее в больницу. Но когда подошли к больничному краснокирпичному корпусу, отец побелел и сказал: «Идем домой. Я туда не пойду». Оказывается, накануне друг отца попал под трамвай. Надо было опознать тело. Отца привели в больницу, открыли какой-то ящик, где лежало то, что осталось от друга. И отец туда заглянул. Страшная, противоестественная картина впечаталась в память мгновенно и навсегда. Это была именно та больница. Именно она.

Отец развернулся и быстро пошел домой. Убегал от этого места и уводил за руку маму. Вот тебе и все. Через какое-то время я родилась на свет. Получается: друг попал под трамвай, чтобы я родилась на свет. Или все – хаос. Как детская игра калейдоскоп. Смотришь в трубочку – такая вот картинка. А чуть повернешь, по-другому упали стекляшки, соединились в другой рисунок, и уже другая картинка. Просто я написала рассказ. Просто артист «А» вышел поразмяться – тяжело ехать, не двигаясь. Просто папин друг неосторожно переходил дорогу. Просто мама любила папу и рожала ему детей.

Иногда мне кажется: природа прячет от людей какой-то свой мощный закон, типа теории относительности. Этот закон будет называться: теория взаимосвязи. Когда ученые откроют его, станет ясно: ЗАЧЕМ? ДЛЯ ЧЕГО? Зачем я ходила к Симонову и любила его полдня? А он курил трубку, всасывая бронхами смолу. От этого и умер.

Незадолго до его смерти я встретила Константина Михайловича в Доме литераторов и испугалась: так он изменился. Я смутилась и сказала, чтобы скрыть испуг:

– Вы хорошо выглядите.

Оказывается, я была восьмым человеком в этот день, который сказал ему именно эти слова: «Вы хорошо выглядите». Все реагировали одинаково: пугались и торопливо, неловко скрывали свой испуг. И Симонов понял, что дела его плохи.

Через год Константин Симонов умер. Мог бы и не умереть, если бы лечился в другой стране. Он приказал развеять свой прах над полем своего первого сражения. Не хотел лживых похорон по первому разряду. Для него война была самым честным куском жизни, как и для многих. Там было все ясно: вот враг. Вот идея. Вот цель.

А дальше после войны уже неясно ничего.

Ненаписанный сюжет

У меня есть знакомый писатель, который рассказывает, как он не выполнил договор в издательстве, не написал репризы в цирк, не сдал сценарий на студию. Каждый раз, встречая его, я спрашиваю:

– Ну, что ты еще не сделал?

Наша жизнь – это не только то, что мы сделали. Но и то, что не сделали: не пошли на зов любви, не вспахали грядку под огурцы, не родили ребенка. Жизнь – как банка с клубникой. Между ягодами – пустоты. Но пустоты – это тоже наполнение.

Кого мы помним? Тех, кто нас собирал. И тех, кто разорял. Разорял наши души, как гнезда. Они тоже нужны.

Но сейчас туда, в весну шестьдесят четвертого года.

Зам берет у меня полстранички «Доброго пути».

– Ну как Симонов? – безразлично спрашивает Зам. Подчеркнуто безразлично. Ревнует.

– Руки в водке были.

– Он что, водку руками черпает?

Я пожимаю плечом. Может, и черпает. У каждого свои привычки.

Зам смотрит на меня внимательно, как будто что-то решает в уме. Подсчитывает в столбик.

– Пойдешь со мной в ресторан? – неожиданно спрашивает Зам.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Надо.

Странная формулировка – «надо». В ресторан приглашают, чтобы поухаживать. Начать отношения. Чем они закончатся, будет видно. Во всяком случае, надо начать.

Зам нравился мне как человек, но как мужчину я его не воспринимала и потому не стеснялась.

– Вы хотите за мной ухаживать? – прямо спросила я.

– Нет. Не хочу, – прямо ответил он.

– А зачем в ресторан?

– Понимаешь... мне нравится одна женщина. Но она придет с мужем. В этой ситуации...

Он замолчал, но я поняла. В этой ситуации ему будет неспокойно. Он хотел бы быть прикрыт, как крышей.

– Позовите жену, – предложила я.

– Я не включаю жену в свои игры.

– Ara... – поняла я.

Он любит жену и не хочет ставить ее в двусмысленное положение. Но он любит и женщину и не может ее не видеть.

Меня приглашают на роль крыши. Я должна поработать крышей. С одной стороны, вроде обидно. А с другой стороны, почему бы и нет? Зам практически сделал мне биографию. Он мог не взять рассказ у человека с улицы, а послать меня в отдел прозы. Там рукопись попала бы в самотек, ее прочитали бы через строчку, ничего не поняли, написали вежливый отказ с пожеланием познавать жизнь и трудиться над словом. Но Зам поступил ответственно. Зам принял участие во мне. Почему бы мне не ответить добром на добро? Пойду с ним в ресторан. Меня не убудет. Посижу. Поем, в конце концов, и уйду домой.

Я согласилась.

Это был ресторан под открытым небом. Значит, лето. Муж – убогий, как бомж. А может быть, он мне таким казался, потому что я знала ситуацию. Я как бы видела на его макушке ветвистые рога, а рога никого не украшают.

Жена – высокая худая блондинка. Если бы она не была женой бомжа – никаких претензий. Стиль. Шарм. Но она – соучастница преступления. Нарушаются одновременно две заповеди: не пожелай жены ближнего, не лжесвидетельствуй. Последнее относится ко мне. Но я ничего. Сижу. Пью вино. Я спокойно играю свою роль. Крыша и крыша. Никакого развития образа.

Зам ухаживает за мной как за своей дамой. Смотрит в глаза, накрывает мою руку своей. Переигрывает. Блондинка нервничает. Только что не рыдает. Зам на глазах уходит с ее крючка. Уходит крупная рыба.

Потом мы куда-то едем. На чью-то дачу.

В этом году урожай яблок. Терраса завалена яблоками так, что некуда ступить. Надо найти место, чтобы поставить ногу. Воздух напоен яблоками.

Зам и блондинка идут за угол дома выяснять отношения. А я сижу на яблочной террасе с ее мужем. И мне кажется: он все понимает. Я уже не вижу его бомжом. Грустный человек. Мне неловко перед ним. Я поднимаюсь и иду искать заблудшую пару.

Стемнело. Луна. Звезды. Воздух холодный и какой-то хрустальный от чистоты. И голоса.

Он: Ну что, все?

Она: Ну как тебе сказать...

Я вдруг остолбенела от красоты жизни: хрустальный вечер, двое теряющих друг друга, яблоки. И быстротечность времени. Яблоки полежат-полежат и пропадут, если их, конечно, не сварят в варенье. Двое постоят и разойдутся. Ночь перейдет в утро. Звезды поблекнут. И в этом какой-то пронзительный смысл, в быстротечности. Ну что хорошего, если бы звезды светили всегда? И двое стояли всегда? И яблоки лежали всегда? Скучно, как в Швейцарии.

Все течет, все изменяется, ничего не повторяется, нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

Потом муж с женой остаются на даче, а мы с Замом возвращаемся в Москву. На электричке. Зам спит на моем плече. Устал и напился.

Если бы писала сюжет, я бы придумала такой ход: он предлагает мне стать его настоящей пожизненной женой.

Но он спит. Он устал и хочет домой. И я тоже хочу домой. В мою жизнь. Меня ждет МОЯ жизнь.

Я учусь во ВГИКе, мастерская Виноградской. Чему она меня учит?

Ничему. Таланту научить нельзя. Но можно взрыхлить почву, создать атмосферу, в которой твои способности зацветут со всей отпущенной им силой.

Виноградская – это атмосфера. Я ею дышала, а без нее задыхалась, как в открытом космосе.

Виноградская жила в Переделкине, двадцать минут по Киевской дороге. Сходишь с поезда и идешь мимо церкви, мимо кладбища, по мосточку. Деревня. Прудик. Птички поют.

Лестница не внутри дома, а снаружи – милая такая, старенькая, деревянненькая устойчивая лесенка. Катрин встречает, всплескивает породистыми ручками. Одна она умеет так встречать: как будто только тебя тут и ждали всю жизнь. Вся прошлая жизнь – подготовка к этой встрече.

– Ну где же ты была? – упрекает Виноградская. – Я прочитала твой рассказ. Я столько слов тебе приготовила, а сейчас они уже все завяли.

В углу комнаты сидит Валя Чернова, та самая, которая ловила рыбу на сейнере. Валя ревнует. Для нее у Катрин нет такого голоса и таких слов, даже завядших.

Катрин переместила свою влюбленность с Вали на меня. Это очень обидно для Вали. Но Катрин не замечает ее страданий.

– Почему ты так громко разговариваешь? Все время кричишь, как в поле, – упрекает она Валю. Но это упрек-раздражение. – И что на тебе за платье? Посмотри на... – Она называет мое имя. Ставит меня в пример.

В глубине души Валя думала о себе, что она чурка неотесанная. Но была Виноградская, которая видела ее не чуркой, а частью березки. Видела ее уникальность в человеческом мелколесье. Этим жила. За этим и ездила к Виноградской. А сейчас что получается? Чурка и есть.

Валя замыкалась. Сидела в углу, как сирота. А Виноградская брала ведро своей любви, опрокидывала над моей головой, и ее любовь золотым потоком лилась на мою голову и на лицо. Я щурилась и жмурилась. Это единственное, чего я хочу в жизни. Любви.

Ребенок, например, совершенно не может без любви. Он хиреет, болеет, может даже погибнуть. Мне кажется, преступники вырастают из тех детей, кого не любили в детстве.

Взрослый человек тоже не может без любви. Но он приучается терпеть и терпит отсутствие любви, как боль. И старик не может без любви. Но старик давно живет и научился смиряться, как бездомная собака смиряется с голодом.

Я рассказываю Вале и Виноградской, как я работала крышей. Рассказываю весело, издеваясь над всеми сразу.

– У тебя прохладный глаз, – замечает Виноградская, но ей нравятся мой прохладный глаз, и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она видит во мне себя молодую. Мы похожи. Чем? Жаждой любви. Любовь – как флаг над бараком, и все, что делается в жизни, – для этого. И даже творчество в этот костер, чтобы ярче горел и был виден далеко. И КТО-ТО подошел бы на этот свет. Стоял бы и грелся и не хотел уходить.

– Знаешь, почему я написала «Член правительства»?

– Откуда же мне знать?

Кошачьи глаза Катрин становятся еще более кошачьими.

– Я влюбилась в Икс.

Она называет фамилию знаменитого актера. Я поражена. Он играет тусклых мужичков. Разве в него можно влюбиться? Оказывается, можно. Да еще как... Оказывается, только в него и можно.

– А он любил вас? – спрашивает Валя.

– Ну конечно.

– А почему вы не поженились?

Валя – человек прямолинейный. Раз полюбил – женись. А не женишься – значит, не любишь.

– У нас не совпали времена года.

Валя не понимает, что это значит. Я тоже не очень понимаю, но пытаюсь разобраться. Внутри Катрин цвела весна. А внутри Икс стояла осень – теплая, солнечная, но осень. Виноградская налетела со своим цветением. Они вместе зазвенели, взметнулись. Но выпал снег. Настала зима. Виноградская после весны ждала лета, завязи плодов, созревания. А у Икс зима. И ничего не сделаешь. Никаких тебе завязей. Снег.

Что было его зимой? Может быть, тридцатые годы? Сталин постепенно псовел и превращался в пса? «Мы живем, под собою не чуя страны. Наши речи за десять шагов не слышны. А где хватит на полразговорца, там припомнят кремлевского горца...» Так писал Мандельштам и за эти слова заплатил жизнью. Такое было время.

Виноградская влюбилась в Икс и написала сценарии «Член правительства» и «Партийный билет». Надвигался тридцать седьмой год. Она не замечала. Она любила Икс. Наступила большая чистка. Она не понимала. Время существовало как фон. А Икс – портрет на фоне. Она любила, устремлялась за любовью и не могла достичь. О, могущество мужчины, не идущего в руки!

Виноградская лезет куда-то в ящик, достает старую фотокарточку, на которой она молодая вместе с молодой Марецкой сидят в телеге, запряженной лошадью. Внизу подпись: «Три кобылы».

Мы с Валей уходим поздно. Уходим тем же путем, что пришли: вниз по деревянной лестнице. Мостик. Кладбище. Церковь. Вдалеке стучит электричка. Меня немножко познабливает, скорее всего от нетерпения. Мне хочется НЕМЕДЛЕННО стать лучше, талантливее, написать что-то такое, от чего бы все вздрогнули и обернулись.

Чему меня учила Виноградская? Ничему. Но вот это состояние могла вызвать она одна. Как экстрасенс, устанавливала невидимые ладони над моей головой, и все волосы дыбом и мозги дыбом, все во мне устремлялось куда-то вверх, в другие ветры и воды, где ОДНА любовь, ОДНО дело, ОДНА мораль, где сам Господь Бог ходит босиком в одежде из мешка.

А Валя стояла рядом, пришибленная изменой. Она уходила от Виноградской не по своей воле. И навсегда.

Четвертый курс

Валя бросила институт. Может быть, снова уехала на Север ловить рыбу. Там, во всяком случае, все понятно: рыболовецкое судно ловит, завод перерабатывает, народ потребляет. А кто будет потреблять ее сценарии? К тому же высокое искусство нужно избранным. А рыба – всем без исключения.

Валя ушла. Я заболела ангиной, получила осложнение на сердце и два месяца пролежала в больнице. Теперь я хожу и слушаю пульс. Сердце стучит, но я боюсь, что оно остановится.

Юра Варламов носит за мной мою сумку в форме чемоданчика. Чемоданчик красного цвета, очень удобный и очень старый.

– Тебе надо его перелицевать, – советует Юра.

Однокурсники недовольны этой композицией: я и Юра с чемоданчиком на полшага позади. Им кажется, я эксплуатирую его время, чувство, жизнь. А Юра, лопоухий провинциал, не замечает моей хищнической сущности. Они постоянно открывают ему глаза.

Однажды я спускаюсь с лестницы и вижу очередную прочистку мозгов. Сокурсники стоят кучкой возле раздевалки, а Юра – напротив с виноватым видом. Я подхожу как ни в чем не бывало. Жду. Как бы мысленно тороплю: ну, пойдем! А они как бы мысленно запрещают: стой! Не будь тряпкой!

Юра мучается: с одной стороны, он любит своих друзей и не хочет их огорчать. С другой стороны, я больна. У меня пульс. Я умру без его помощи. Юра разворачивается и идет за мной следом. И слышит их взгляды на своей спине. Жесткие взгляды упираются в его спину, как палки.

Все кончилось тем, что Юра бросил институт. Решил вырвать себя из Москвы, как морковку из грядки.

Мы прощаемся с ним на трамвайной остановке. Я знаю, что мы прощаемся навсегда. В минуту разлуки я понимаю его истинную цену. Цена высока. «Не думать!» – приказала я себе и шагнула на подножку трамвая. Вошла в вагон. Юра остался стоять на мостовой. «Не оглядываться!» – велела я себе. Трамвай тронулся. Захотелось выпрыгнуть. «Стоять!» – приказала я себе.

Вот так, наверное, я бы кончала с собой. Не думать. Не оборачиваться.

Юра был худ, простоват, воровал в детстве. Я ждала другой любви. И дождалась. В той, другой, любви я светила, в моих лучах грелись, а потом бросили на мостовой. Однокурсники были бы довольны. Все поровну, все справедливо.

Юра уехал. На его месте в моей душе образовалась воронка. Ее надо было чем-то заполнить. Забросать словами.

Я иду к Виноградской. Мы сидим и молчим. Потом пьем чай. Беседуем, не важно о чем. Я подзаряжаю об нее свой севший аккумулятор, и моя душа распрямляется во все стороны надежды.

В жизни Виноградской была похожая ситуация: ее любили, она не оценила.

Ее любили, она мучила. Я думала, что ТАКОЕ только у меня. А оказывается, и у Катрин. Оказывается, у человечества есть несколько жизненных матриц: разделенная любовь, неразделенная любовь, треугольник. Эти три варианта накладываются на разные характеры, на разных людей, и получается бурлящий суп из страстей человеческих.

В Катрин влюбился брат известного режиссера. Это было перед самой войной.

– Он был красивый? – спросила я.

– Копия своего брата, только без таланта.

Весь талант рода вобрал в себя младший брат, а старшему досталось все благородство. В нем было столько благородства, что его хватило бы на сорок человек, и все это он сложил к ногам Катрин.

Катрин была разграблена предыдущей любовью Икс. В ней тогда ничего не рождалось: ни сюжетов, ни детей, ни чувств. Внутри была пустыня, один песок.

– И что он сделал? – спросила я. – Уехал?

– Застрелился.

– Как? – онемела я.

– Он пришел ко мне. Хотел поговорить. А я торопилась.

– А он?

– Он сказал, что застрелится.

– А вы?

– А я торопилась... А потом слышу – щелчок, такой негромкий, как будто спичкой чиркнули по коробку. Я повернулась. А он лежит.

– Боже мой!... – ужаснулась я.

Виноградская покачала головой, как бы согласившись с моим ужасом.

Позже я узнала, что брат режиссера застрелился не из-за любви, вернее, не только из-за любви, а по совокупности. Его должны были посадить. Он сделал свой выбор, хотя выбирать ему было практически не из чего. Пуля, пущенная своей рукой или чужой. Вот и весь выбор.

Но если бы Катрин любила его и согласилась выслушать, он не убил бы себя в этот вечер. И как знать, может быть, его миновала бы и чужая пуля...

– А если бы вы знали, что он застрелится, вы бы не торопились? Вы бы его выслушали?

– Ну конечно!

Мы смотрели друг на друга, не видя лиц, а видя тот давний день, клонящийся к вечеру.

– А что было потом? – спросила я.

– Когда?

– Ну... после щелчка.

– К дворнику пошла... И что вы думаете, он мне дал? Тачку.

– Зачем?

– Чтобы я сама везла тело.

– И вы везли?

– Ну а как же? Везла и кричала.

Время было для нее фоном, но иногда фон проступал на первый план и окрашивал цветом крови все портреты и жизненные сюжеты.

Катрин молчала. Тень прошедшего как будто притемнила лицо.

– А Икс? – спросила я.

– С ним все в порядке. После войны он женился на другой женщине.

– Актрисе?

– Нет. Специалист по воронам. В доме жило тринадцать ворон.

– Орнитолог, – догадалась я.

– Говорят, как две капли воды похожа на меня. Но не я.

– Вы с ним общались?

– Никогда. Полный разрыв.

– Но полный разрыв – это тоже отношения.

– Конечно...

Виноградская мстительно выпрямляет спину, смотрит перед собой, чуть прищурившись, будто видит счастливую пару в окружении ворон. Она не смирилась и не простила. Наблюдает издалека, как кошка.

За окном в траве и в желтых одуванчиках сидит молодая женщина. Шьет. Рука вверх – вниз. Плавное, извечно-женственное движение руки. Это к соседу приехала любовница и демонстрирует домовитость. Вчера вечером они пили и дрались.

И всюду страсти роковые, и солнце все никак не сядет, и молодость все никак не кончится.

В институте отмечают юбилей Виноградской. К юбилею ей дали квартиру в Москве, на самом выезде из города. Случайно или не случайно ее дом в двадцати минутах от моего, если идти пешком. Идти приходится через поле и лес. Прекрасная прогулка.

Квартира – на семнадцатом этаже. Когда я выхожу на балкон, я ближе к небу, чем к земле. Кажется, что сейчас сдует ветром, и я крепко держусь за балконные перила. У меня даже косточки на руках белеют от напряжения.

В комнате есть еще одно окно, узкое и длинное. Из него далеко внизу видна земля, как из окошка самолета. Катерина называет его «окно самоубийцы». Я думаю, в Катерине иногда заводятся мстительные мысли типа: «Вот возьму и выброшусь. Будете знать...»

Но это только кокетство с возможностью выбора.

Катерина преподает по-прежнему. У нее новый курс. Она заставляет будущих сценаристов писать сценарий про Ленина. Но в стране другая жизнь, другие настроения. Социализм с человеческим лицом надоел, поскольку это тяжелое, бровастое лицо Брежнева со товарищи.

Новый курс отказался писать про Ленина. Согласился только латыш Янис. И получил повышенную стипендию единственный на курсе. Курс объявил Янису бойкот. Катерина поставила на свой письменный стол портрет Яниса. Это ее ответ курсу. Началось противостояние.

Янис красив и одинок. С ним никто не разговаривает, кроме Катерины. Он приезжает к ней довольно часто, и они молча играют в карты.

Во время войны Янис попал трехлетним ребенком в концлагерь, у него немцы забирали кровь, ставили какие-то опыты. Он до сих пор помнил леденящий холод смерти. Смерть приходит с ног.

Здесь, в Москве, у него нет знакомых, кроме Катерины. Два одиноких человека режутся в карты, совершенно молча. Потом пьют чай с пряниками – жесткими, как камни. Иногда Янис остается ночевать, выносит на балкон раскладушку. Я бы сошла с ума: спать на такой высоте. Я бы боялась, что меня сдует ветром.

Новый курс к Катерине не ходит. Из старых наведываются двое: безотказная Лариска и Быкомазов. Лариска – некрасивая и неталантливая. Но зато добрая и трогательно безотказная. В этом и есть ее талант и красота.

Быкомазов – высокий, костистый, крестьянский. Приехал откуда-то из глубинки: не то из Сибири, не то из Чувашии. Катерина была к нему равнодушна. Она говорила: «Что это за фамилия такая, Быкомазов? Из чего она образована?»

По дому свободно, как по уссурийской тайге, разгуливают семь кошек. Сначала была одна – Мурка. Она родила троих детей, а эти дети – своих детей, Муркиных внуков. Несколько котят удалось раздарить, а семь остались стационарно, одичали, качаются на люстре, скачут по занавескам.

Виноградская смотрит на младших и говорит:

– Какие красивые дети, у них лица, как у Ленина. Ленин – идеал, значит, котята близки к идеалу.

– Но старшая лучше всех, – добавляет Катерина.

Мурка – бабка и, значит, ближе всех Катерине по возрасту. Она недолюбливает молодых кошек, студенток именно за молодость. Это ревность к жизни.

Я приношу кошкам рыбу. Если бы не я, Катерина кормила бы их пряниками, печеньем, всякой ерундой, которую ест сама.

Однажды я застала у нее тридцатилетнюю красавицу. Передо мной стояла молодая Виноградская, но более совершенная: высокая, породистая. Это уже не кошка. Пантера.

Мы знакомимся. Я называю свое имя.

– А я знаю, – говорит Пантера.

Катерина торопливо заканчивает общение и быстро-быстро ее сплавляет. Иначе я спрошу: «А откуда вы знаете?» Она ответит: «Бабушка рассказывала». Вот тут и выплывет семьдесят лет. Если внучке тридцать, то родителям самое малое – пятьдесят, значит, бабке – семьдесят по самым грубым подсчетам.

Катерина скрывает возраст и все производное от возраста.

Пантера ушла. Катерина делает вид, что ее не было.

– Как ее зовут? – спрашиваю.

– Наташа.

– Могли бы назвать вашим именем.

– Еще зачем?

– Была бы вторая Катерина Виноградская.

– Вторых не бывает.

Катерина лежит на диване. Долго молчит. Хмуро смотрит в потолок.

– Давление замучило, – жалуется она. – Вот умру, никто не хватится.

– А где ваш сын? – спрашиваю я. – У вас же был сын... – Катерина не отвечает.

Сын, конечно, был. Она родила его перед войной, в тридцать восьмом году.

– От кого? – спрашиваю я. – От Икс?

Это естественно. Была большая любовь, значит, должен быть и ребенок.

– Да нет... – Виноградская машет аккуратненькой ручкой.

– А от кого?

– Ты не знаешь...

Я, конечно, не знаю, но она-то знает... Но похоже, что и она не знает.

– Чем он занимался? – спрашиваю я.

– Чем-то занимался.

– А как фамилия?

– Бауман.

– Еврей?

– Немец.

– Немецкий или наш?

– Не знаю. Может, и еврей. Какая разница...

– А сейчас он где? – настаиваю я.

– Умер. В одно время с Маяковским.

– А сколько ему было лет?

– Тридцать семь, кажется. Они были ровесники с Володей.

– А вы Маяковского знали?

– Ну конечно...

– А Брик?

– Ну конечно...

– У вас была одна компания?

– Нет. Мы просто жили в одно время и знали друг друга.

– Значит, ребеночек от немца, – заключаю я.

Этот несчастный русский немец пришел к Катерине, чтобы совместить времена года, но ей это было НЕ НАДО. И ничто не удержало: ни сын, ни безденежье. Ничего не надо, раз нет ТАКОЙ любви.

А сын рос тем не менее.

– Вы его любили? – расспрашиваю я.

Идиотский вопрос. Кто не любит своего сына? А вот Виноградская не любит.

– У него была жирная кожа. Мне всегда было неприятно его целовать.

Сын от нелюбимого человека – как бы часть этого человека. Его неприятно целовать.

А потом была война. Многие легко вздохнули: наконец-то перестанут сажать, переключатся с внутреннего врага на внешнего.

Виноградская работала в газете. Получила задание лететь на фронт. И полетела. Немцы засекают самолет и начинают обстреливать. Летчик видит строчки трассирующих пуль в ночном небе. Ему жалко машину, жаль свою молодую жизнь и журналистку в круглой шапке-кубанке тоже жалко.

А что в это время переживает Виноградская? Ничего. Спит. Она заснула в начале полета и все проспала. А когда проснулась, небо было чистым. Она проскочила через свою смерть. И никогда не узнала об этом.

А дальше была победа. Сталин спохватился и стал сажать с новой силой. Замыслил большой погром. Но умер...

Сын тем временем вырос и пошел в армию. А Катерина вышла замуж за молодого красавца. Его звали Петр.

– Он был моложе меня на двадцать четыре года, – объявила Катерина.

– А где вы его взяли?

– Это он меня взял. Влюбился.

Я не понимаю такой разницы: 24 года. Можно покрутить блиц-роман длиной в месяц. Но чтобы замуж...

– А что вы в нем нашли?

– Не по хорошему мил, а по милу хорош...

Я задумалась: любят не за то, что хороший человек. Нет. Вначале любишь, а потом все в нем нравится.

Они оба были молоды, но Петр – в начале молодости. А Катерина – в конце. У нее бабье лето. А дальше будет осень, выпадут дожди.

Но до осени дело не дошло. Из армии вернулся сын, познакомился с отчимом, выпил с ним водки и предложил простодушно:

– Чего ты тут сидишь, пойдем к девкам...

И увел. Один раз, другой... А однажды Петр зашел так далеко, что не вернулся. Кто виноват? Конечно, сын.

Катерина возненавидела сына. Отреклась. Выгнала из дома.

– Родного сына из-за чужого мужика? – поразилась я.

Лицо Катерины становится непроницаемым. Она не простила сына до сегодняшнего дня.

– А сейчас он где? – спросила я.

– Не знаю... Пропал... Поехал в Сухуми и пропал.

– Давно?

– Пять лет назад. Его машину нашли на дне моря.

– Как нашли, если на дне?

– Увидели сверху. С вертолета. Море было прозрачным. Машина стояла на дне.

– А сын в машине?

Катерина молчит. Воспоминания тяжело, как камни, переворачиваются в душе.

– А его жена к вам заходит?

– Приходила один раз. Деревенская девка. Он ее из деревни привез.

– А почему один раз? – спросила я.

– А о чем с ней говорить? – Катерина поднимает на меня свои круглые детские глаза.

– Да при чем тут говорить? – удивляюсь я. – Жена вашего сына – мать вашей внучки. Родственница. Для южных народов родня – это святое.

– Для меня важно духовное родство, – спокойно возражает Катерина.

– В старости человеку нужна поддержка. Пол помыть, суп сварить, стакан воды подать...

– Суп можно сварить за деньги. Нанять человека – вот тебе и суп. А можно обойтись вообще без супа. Какая разница, что есть...

Катерина не ценит материальное. Важны только духовные ценности, творчество, любовь, человеческое общение...

Таким же был чеховский герой из палаты номер шесть. Для него тоже было главным – роскошь человеческого общения. И чем это для него кончилось?

Я рассказываю Катерине свой новый замысел. Когда я проговариваю – я в это время работаю. Проверяю на слух: все ли сходится, вытекает одно из другого? В сценарии самое главное – сюжет, причинно-следственные связи.

Катерина смотрит на меня светящимися глазами, и я хорошею под ее взглядом, становлюсь ярче, талантливее.

Я совершенно не выношу, когда меня критикуют. Я тут же верю в критику, считаю себя ничтожеством и ничего не могу. Я становлюсь бездарной. А когда мною восхищаются – тоже верю, душа взмывает, и я могу свершить «подвиг силы беспримерной»... Восхищение поднимает душевный иммунитет, растут защитные силы организма. Все можно преодолеть и победить, когда в тебя верят.

Я ухожу от Катерины. Ее дом стоит возле леса. Белочка подбегает ко мне и ждет орешка. Потом взбегает по моей ноге и смотрит большими доверчивыми глазами.

Я иду и думаю: какая старуха выйдет из меня? Какие старухи будут в двадцать первом веке?



Портрет Яниса исчез со стола.

– Вы помирились с курсом? – обрадовалась я.

– Янис женился, – ответила Виноградская, и ее губы мстительно сжимаются.

– А что бы вы хотели? – удивляюсь я. – Чтобы он с вами до старости в карты играл?

Катерина мрачно смотрит перед собой. Да. Она так хотела. Они были женаты духовно. У них были общие темы. Это не меньше, чем общие дети.

– Она москвичка? – спросила я.

Янис мог жениться из-за прописки. Ему надо было выживать.

– Нет. Латышка.

– Прекрасно! – Я радуюсь за Яниса. Значит, есть святые поляны на его нравственном поле. – А где он сейчас?

– Уехал в отпуск, – хмуро отвечает Катерина. Она как бы ничем не интересуется, но все знает.

Через две недели портрет снова появляется на столе.

– Янис разошелся? – спросила я.

– Утонул... – глухо проговорила Катерина, пронзая глазами невидимую точку.

Я онемела.

– Он побежал утром купаться и утонул, – продолжает Катерина. – Он побежал смывать ее поцелуи...

Позже я узнала: у Яниса в воде случился инфаркт. Он сначала умер, потом утонул. Или одновременно. Но Катерину не интересовал медицинский фактор. Она хотела, чтобы он умер – ЕЕ. Смыл поцелуи и чистым ушел из этой жизни. Ничьим. Никому не достался. Если не ей, то – никому.

Я смотрю на нее и не понимаю: неужели и в семьдесят продолжается эта извечная борьба за тело и душу?... Это значит, что старости – нет? Но тогда зачем изнашивается тело?...

Противостояние с курсом закончилось для Катерины инфарктом. Больницей. И отставкой. Ее препроводили на пенсию. Вместо профессорской ставки – пенсия в сто двадцать рублей. На эти деньги жить нельзя. Можно только не умереть с голоду.

– Я тебе сейчас что-то скажу, – таинственно сообщает Катерина. – Но это между нами.

Я киваю головой.

– Я слепну. Я почти ничего не вижу. Когда я зажигаю настольную лампу, то вижу только светящуюся точку. Представляю себе, что меня ждет. А может, не представляю.

Я молчу, потрясенная услышанным. У меня такое состояние, будто при мне машина сбила человека. Я тоже не представляю, как она будет жить: старая, нищая и слепая.

– Ну что замолчала? – окликнула меня Катерина. – Расстроилась? Я испортила тебе настроение? Терпеть не могу людей, которые складывают свои проблемы на других. Это невежливо и невоспитанно. Я недавно видела на жене (она называет фамилию) брючный костюмчик. Очень удобно. Как ты думаешь, мне пойдет?

– Пойдет, – механически отвечаю я.

– Давай купим и мне. В комиссионке. Красненький.

– Лучше зелененький, – механически отзываюсь я.

– Тогда зелененький.

Бедная моя Катерина. Она меня отвлекает, не хочет огорчать. Она гордая и боится выглядеть униженной.

– Как Володя? Ты не знаешь? – спрашивает Катерина, уводя меня подальше от своей судьбы.

Володя и Женя – два ее любимца со старого курса. Они подавали большие надежды и выполнили их. Оба состоялись. Катерина гордится, как будто это ее родные дети.

Но детям не до Катерины. Из юношей и девушек все давно стали дядьками и тетками. Надо кормить семьи. Зарабатывать. Светлая заря – Мастер Катерина Виноградская отдалилась, «как сон, как утренний туман». Подступила грубая жизнь.

– Пошли за скибкой сена, – с упреком качает она головой. – А раньше все здесь сидели. Скоро Новый год. Неужели мне никто не позвонит?...

Я возвращаюсь домой. Сажусь на телефон и всех обзваниваю. Я говорю так: «Новый год встречаете, где хотите. А на старый Новый год, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, собираемся у Катерины. Принесешь выпить».

Другому говорю: «Принесешь фрукты».

Себе я оставляю горячее блюдо, поскольку это самое хлопотное.

Катерине я ничего не рассказываю. Я прихожу к ней первая, с кастрюлей в сумке и с вечерним платьем в отдельном пакете.

Катерина сидит, вдвинувшись глубоко в диван, смотрит перед собой с напряженным выражением, как будто терпит боль.

– Боже мой! – говорит она. – Неужели я умру?

Я жду своих, вернее, наших. Должен прийти Игрек, который недавно разошелся с женой. Может быть, затеять с ним трудную любовь? Он талантливый и модный. По его сценариям ставят ведущие режиссеры. Я надеваю вечернее платье до полу (подарок богатой итальянки), и во мне все дрожит от нетерпения, как у шестнадцатилетней девчонки, пришедшей на танцы.

– Неужели я умру?... – глухо вопрошает Катерина.

– Катерина Николаевна, вспомните, кто были ваши друзья...

Она подняла на меня полуслепые глаза.

– Маяковский, Есенин, – напомнила я. – Где они все?

Они ушли из жизни сорок лет назад. А Катерина – здесь. Старая, но живая.

Если меня послушать, получается: пора и честь знать. Я, конечно, так не думаю. Но я не понимаю, почему она так держится за свою жизнь?

Слава, любовь, здоровье – все позади. Впереди – ничего. А настоящее – одинокая больная старость. Можно жить и до ста лет, однако зачем?

Так я думала в тридцать шесть лет, в вечернем платье, в ожидании любви. Сейчас я думаю по-другому. Просто жить – это и есть смысл и счастье.

Звонок в дверь. Появились Лариска и Быкомазов. Лариска тут же надевает передник и начинает накрывать на стол. А Быкомазов чинит замки и задвижки. Стучит молотком, который он принес с собой. В интервале получаса собираются еще шесть человек. Всего десять.

Катерина не догадывается, что это я их позвала. Она думает: все как было. Ее ученики не могут без нее, а она – без них.

Все усаживаются за стол, и начинаются тосты. За Катерину. Только за нее. Она слушает и верит каждому слову. Да, она свет в окне. Да, она легенда, вечная Женщина. Она талантливая, красивая и теплая, таких сейчас не делают. Молодость – не вечное добро. А талант и доброта – навеки. Это Божий дар. Катерина – поцелована Богом. Пусть не самая молодая, но самая божественная.

Звонок в дверь. Пришел Игрек. Сел за стол возле Катерины. Мои силовые линии тянутся к нему, как к магниту. Он улавливает и постоянно ко мне оборачивается. Он думает, что это он сам оборачивается. А на самом деле – это я его тяну.

Катерина льнет к Игреку, как бездомный щенок.

– Мне плохо, – открыто жалуется она. – Утешьте меня, утешьте...

В Переделкине она жила рядом с землей и травой, а здесь висит между небом и землей. Не чует землю под ногами. Только кошки и окно самоубийцы. Утешьте меня, утешьте...

– Милая моя, – говорит ей Игрек. – Милая моя...

И это все.

Игрек приглашает меня танцевать.

Мы танцуем. Игрек уже выпил. Он выше меня, и я вижу его ноздри, широкие, как ворота. Он трагически смотрит перед собой и говорит:

– Я не могу тебя любить, потому что я уже люблю другую женщину. Свою жену.

Это та самая жена, с которой он развелся. Сначала довел ее до развода, а теперь страдает.

– Не можешь – не надо, – отвечаю я легким голосом. Трудная любовь отменяется. Буду любить своих близких, свои замыслы и своего мастера Катерину Виноградскую.

Мы все в этот вечер принадлежим только ей, хотим, чтобы она купалась в нашем внимании. И это удавалось до тех пор, пока Игрек не спросил:

– Можно я похвалюсь?

И стал рассказывать свой новый сценарий, безумно интересный. Он пересказывал целые сцены, я задыхалась от точности его диалогов. Мы все сидели, сбившись вокруг Катерины, как на групповой фотографии. Рядом с Катериной. Но не с ней.

Мы слушали Игрека, и наша жизнь манила нас вперед. Время цветения прошло. Наши цветы превратились в завязи, а завязи в плоды. Нас ждала слава и скибка сена...

Расходились поздно, вернее, рано. Скоро утро.

Игрек идет меня провожать. Рядом с домом лес. Мы останавливаемся возле дерева и целуемся страстно и яростно, как могут целоваться молодые и нетрезвые люди.

– Выходи за меня замуж, – грустно говорит Игрек. – Я буду о тебе заботиться, ходить в магазин за кефиром и апельсинами. У тебя в комнате будет пахнуть апельсинами.

Я смотрю в небо. Вдруг резко и с грохотом взлетела стая ворон. Их много. Целая туча. Что-то увидели или испугались. Или надоело сидеть на одном месте. А впрочем, какая разница...

Я не пойду замуж за Игрека, потому что у меня есть муж и девятилетняя дочь. Мой муж будет со мной до конца. И похоронит, и устроит поминки. И скажет тост. А все эти Иксы, Игреки, Зеты – персонажи для моих сценариев. Без них мне не о чем было бы рассказывать людям. Они – моя тема. И только.

Мы разошлись, каждый в свою жизнь. Кто пешком, кто на такси. А Катерина осталась в своей жизни, с кошками и окном самоубийцы.

Через десять лет

Катерине восемьдесят. По паспорту шестьдесят пять. По паспорту она пожилая, но не старая.

Катерина недавно вернулась из больницы. У нее был второй инфаркт.

Я съездила в Переделкино, договорилась с ее старой домработницей Нюрой. Нюра переехала к Катерине, живет у нее стационарно.

Катерина лежит на диване и ничего не ест. Организм не принимает еду.

– Ну поешьте супчику... – умоляю я.

– Невкусно, – отказывается она. – Там рис, картошка, а внизу капуста. Это невозможно есть.

Мы с Нюрой пробуем – суп замечательный. Но Катерина не допускает мысли, что она умирает. Виноват суп.

– Ты здесь? – спрашивает она.

Я беру ее за руку.

– Я тебе что-то скажу...

Я напряглась. Приготовилась слушать последнее «прости» или последнее напутствие. Слезы подошли к моим глазам.

– В меня был влюблен врач, – сообщает Катерина.

– А сколько ему лет?

– Тридцать.

«Бред, – подумала я. – Зачем тридцатилетнему парню умирающая старуха?...»

– Он прислал мне письмо, – сообщает Катерина. – Возьми вон там, на подоконнике. Под книгой.

Я подхожу к подоконнику, достаю из-под книги конверт. Вынимаю письмо, написанное карандашом. Читаю...

«Наши вечерние беседы поднимали меня от земли к самому небу, к звездам, я чувствовал себя птицей и летел. И после этих полетов я уже не могу и не хочу возвращаться в прежнее состояние. Вы сумели достать из меня то прекрасное, что было заложено, но где-то пылилось и тлело за ненадобностью...»

Моя Катя не врет и не плывет. Она – для этого. Для того, чтобы подкидывать души вверх, а они там замирают, трепещут крыльями и летят в конце концов.

Позвонила безотказная Лариска и сказала глухо:

– Катерина Николаевна умерла...

Когда я прибежала к ее двери, она была заперта и запломбирована. Видимо, здесь уже побывали люди из жэка.

Домработницы Нюры не было. Перед дверью я, Лариска и Быкомазов. Катерина была к ним равнодушна, любила меньше других, но в эту роковую минуту у ее дверей стоят именно эти двое, как лошадь и собака из чеховского рассказа «Нахлебник».

Быкомазов вдруг заплакал громко и резко. Он не умел плакать, и поэтому его было жутко слушать. Он проговаривал, вернее, скорбно припевал на манер плакальщицы. Точный текст я не помню, но смысл был тот, что вот он идет по большому чужому городу, никому не нужный, и есть одно-единственное светящееся окно между небом и землей, светящаяся точка, куда он может прийти, и согреться, и выпить чаю. За эту точку он держался, а теперь...

Мы с Лариской стояли, придавленные горем. Быкомазов оплакивал нас всех. Колокол звонил по мне, я ощущала, что там, за дверью, – часть меня. Умерла моя молодость. И ее будут хоронить.

Похороны состоялись на третий день, по христианскому обычаю.

Институт все организовал, прислал автобус и людей – нести гроб. Два мощных мужика внесли гроб в грузовой лифт. Лифт пошел вниз, но застрял где-то на одиннадцатом этаже. Те, кто ждал внизу, побежали за электриком. Но я ТОЧНО знала, что это Катерина остановила лифт. Она не хотела покидать свое жилище, свою жизнь. Она и мертвая говорила: НЕТ!

Живые все-таки сделали все по-своему. Лифт починили, гроб загрузили в автобус. Привезли в крематорий.

Народу было немного, ведь последние десять лет она не работала. Пришли кое-кто из преподавателей, кое-кто из студентов и, конечно же, безотказная Лариска с Быкомазовым. Внучки не было, ей не смогли сообщить, поскольку никто не знал ее адрес.

Катерина лежала в гробу – ссохшаяся старушка, и был виден ее истинный возраст. Наконец-то она с ним встретилась.

Я смотрела на ее выражение: НЕТ! Губы чуть сжаты, глаза чуть прижмурены, нет, нет, нет!

Это была молодая женщина, заключенная в старое, а теперь уже в умершее тело. Это была жрица любви, которая все бросила в эту топку и ничего не получила взамен. Кроме смерти.

Кто-то произнес над гробом речь – казенные, ничего не значащие слова типа: «от нас ушла», «память о ней»... Все это было вранье и равнодушие.

Гроб пошел вниз. Черные траурные шторки закрывали отверстие в ад. Гроб ушел, шторки вздыбились от температуры. Но мне показалось, шторки вздыбились в протесте: НЕТ!

Катерина провалилась в кипящее огненное солнце. Оно спалило все, что обветшало, все, что болело и было некрасивым. Осталась только ее юная душа, полная любви. Эта душа полетела обратно в пустую квартиру, поднялась без лифта и вошла сквозь закрытую дверь. Она поживет там девять дней, обвыкнется со своим новым состоянием. А потом уйдет, чтобы следить за мной, предупреждать, оберегать. Она меня не бросит.

Катерину похоронили в Переделкине, на деревенском кладбище. Ее могила была последней в ряду, расположенном на склоне. Склон был обращен к полю, за которым виднелась дача Пастернака.

На сороковой день к могиле собрались студенты, друзья – почти все, кто знал ее в этой жизни. Никто никому не звонил, все пришли сами. Вернее, приехали: на машине, на электричке. На склоне собрались человек сто, раскинулись, как цыганский табор. Жгли костры, жарили шашлыки, пекли картошку, пели под гитару. Сама весна пришла на сороковины, привела с собой солнце и ясный день.

Среди всех царила и парила внучка Катерины – с водопадом платиновых волос. Все наши мальчики сделали ей предложение. Такую красоту хотелось видеть рядом каждый день. И владеть одному.

Женя и Володя абсолютно серьезно объяснялись в любви и уговаривали. Казалось, что Наташа – продолжение Катерины и ее не надо узнавать. Они знают ее давно и любят давно.

Наташа спокойно слушала, снисходительно улыбалась. У нее уже был муж, притом второй или третий. И пятилетняя дочь, которая бегала тут же.

Пекло солнце. Наташа раздела девочку догола и велела ей собирать цветы на могилу. Девочка приносила одуванчики и помещала их в баночку с водой.

Быкомазов соорудил палку с табличкой, на которой написано: «Катерина Виноградская. 70 лет». Катерина была бы довольна. Даже здесь она предпочитала быть молодой. Но ей уже неподвластно спрятать родство. Под табличкой, как ангел с распущенными волосами, сидела ее правнучка, возилась с цветочками. Ее единственное бессмертие, которое понесет в мир ее кровь, жажду любви и глаза, немного круглые для кошачьих.

Любовь и творчество – вот рычаги, которыми она хотела перевернуть мир. Но ее фильмы устарели. Ленин оказался не самый человечный человек. А ее мужчины... Они стрелялись, тонули, бросали, и ни один не проводил ее в последний путь.

Я сижу и плачу. Я положила лицо на руки и стараюсь, чтобы мои плечи не тряслись. Я плачу не людям, а себе. Мне душно и одиноко. На людях бывает особенно одиноко...

Позади останавливается Наташа и голосом Катерины говорит, что не надо плакать. Все не так плохо. Катерина прожила длинную яркую жизнь, любила людей, и ее провожает целый табор. Дай Бог каждому так помереть...

Играет гитара. Склон в желтых одуванчиках. Когда-нибудь придет и мой час. Я смирюсь. У меня не будет выражения «НЕТ». Я надену выражение: «НУ, ЕСЛИ НАДО...» Это когда-нибудь. А пока... Поет Володя. Женя делает предложение Наташе – второй раз за этот вечер.

Ну и пусть

Пьеса 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лариска – студентка музыкального училища, 20 лет.

Кира – ее подруга.

Игнатий Петрович – преподаватель чтения хоровых партитур, 40 лет.

Зоя – жена Игнатия, 40 лет.

Никита – сын Игнатия, десятиклассник.

Гонорская.

Самусенко.

Врач.

Наталья.

Нина.

Спящая.

Новенькая.

Наташка – сестра Киры.

Нисневич

Класс в музыкальном училище

Рояль. Стол. Несколько стульев. На стене портрет Чайковского. Кира и Лариска поджидают Игнатия Петровича. Лариска очень эффектна. Одета по распоследней моде. Кира в глухом черном свитере.

Лариска . Я хочу сказать тебе одну вещь, но ты должна поклясться, что никому не скажешь.

Кира . Не скажу.

Лариска . Поклянись.

Кира . Клянусь.

Лариска . Чем?

Кира . А чем клянутся? Я не знаю.

Лариска . Что тебе всего дороже?

Кира . Музыка.

Лариска . Ну, значит, музыкой. Скажи: клянусь своим талантом.

Кира . А если я нарушу клятву, что будет?

Лариска . Ты никогда не поступишь в консерваторию, не станешь знаменитой пианисткой, а будешь работать в клубе, вести хор.

Кира . Да ты что, с ума сошла? Я буду рисковать своим будущим неизвестно из-за чего... Из-за какой-то муры.

Лариска . Почему из-за муры... Ты же не знаешь, что я хочу сказать...

Кира . Что бы ни было. Не буду я клясться. Хочешь – говори, не хочешь – не говори...

Лариска . Эх ты... А еще подруга называется...

Кира . Не понимаю, а почему тебе надо обязательно сдирать с меня клятву? А просто так ты не можешь поверить?

Лариска . А никому не скажешь?

Кира . Не скажу.

Лариска . Я влюбилась.

Кира . Господи... Тайна... Да ты каждый день влюбляешься.

Лариска . Нет, это по-настоящему. Это серьезно. Это на всю жизнь.

Кира . И выйдешь замуж?

Лариска . Выйду замуж и рожу ему троих детей.

Кира . А кто он?

Лариска . Никому не скажешь?

Кира . Ну, началось...

Лариска . Игнатий Петрович...

Кира . Че-го?

Лариска . Игнатий Петрович. Игнатий.

Кира . Так он же тебе в папаши годится.

Лариска . Ты ничего не понимаешь. Ему просто лет больше, а он мальчик. Седой уставший мальчик.

Кира . Не понимаю, как он может нравиться. У него такое выражение, будто ему сунули под нос дохлую кошку.

Лариска . А я не люблю счастливых и благоустроенных. Горький сказал: «Неудовлетворенный человек полезен социально и симпатичен лично».

Кира . Ты влюблена в Игнатия потому, что он не обращает на тебя никакого внимания.

Лариска . Раз я ему не нравлюсь, значит, он и получше видел. Значит, я должна быть еще лучше тех, кто лучше меня. Великая война полов!

Кира . И охота тебе...

Лариска . Еще как охота! А чего еще делать?

Кира . Мало ли серьезных дел...

Лариска . Это и есть самое серьезное дело, если хочешь знать...

Кира . Какое?

Лариска . Быть нужным тому, кто нужен тебе.

Кира . Он нужен тебе?

Лариска . У меня такое впечатление, что он входит в состав моей крови, как гемоглобин. Я без него умру.

Кира . А ты ему нужна?

Лариска . Просто необходима. Он без меня умрет. Но он этого не знает.

Кира . Чего «этого»?

Лариска . Что я ему нужна, Господи... С тобой говорить... Только в своей музыке и понимаешь...

Кира . А когда ты успела в него влюбиться? Мы же только третий месяц учимся...

Лариска . С первого взгляда.

Кира . А что ты почувствовала?

Лариска . Я почувствовала: что-то случилось... Как будто архангел Гавриил вытащил золотую трубу и сыграл трубный зов.

Кира . Откуда вытащил? Из-под мышки или из футляра?

Лариска . Кто?

Кира . Архангел Гавриил.

Лариска . Слушай, с тобой невозможно общаться. В области чувственной ты бездарна, как пень.

Кира . А это заметно?

Лариска . Еще бы не заметно. Посмотри на себя. Тебе 18 лет, а ты стоишь вся в черном, как абхазка в трауре.

Кира . А сейчас на Западе модно быть неодетым.

Лариска . Правильно. Надо быть неодетым, но так, чтобы было видно, что это модно. А не просто неодетым, как солдатская вдова. Девушка должна быть, как хризантема в саду. А ты – как репей на дороге.

Кира . А ты видела репей? Репей, если разобраться, – это очень красивый цветок. Если рассмотреть – потрясающее сочетание серого с фиолетовым.

Лариска . Ну, это если разобраться и рассмотреть. Кто это будет смотреть и разбираться. Репей есть репей.

Открывается дверь, входит преподаватель чтения хоровых партитур Игнатий Петрович. Ему сорок лет. Он красивый, усталый, безразличный. Выражение лица действительно такое, будто ему сунули под нос дохлую кошку. Лариска напрягается, роняет свои ноты.

Игнатий . Здравствуйте. Кто первый?

Кира и Лариска переглядываются. Лариска поднимает ноты и первая идет к инструменту. Открыла на нужной странице.

Игнатий . Верхний голос пойте. Остальные – играйте.

Лариска  (заиграла очень неуверенно и запела, а точнее, завыла ). Ночева-ла ту-у-чка зо-ло-та-а-я... (сбилась ).

Игнатий . Фа...

Лариска смотрит в ноты. Потом на клавиши. Игнатий подошел и передвинул Ларискин палец.

Лариска . Та-а-я. На-а гру-ди-и уте-е-са...

Игнатий . Ре.

Лариска смотрит в ноты. Потом на пальцы. Потом в ноты.

Игнатий . Пустите...

Согнал Лариску. Сел на ее место. Стал играть, показывая, глухо напевая верхний голос. Играл он прекрасно. Лариска смотрит на Игнатия не отрываясь, и отсвет его вдохновения ложится на ее лицо.

Игнатий  (холодно ). В следующий раз то же самое. (Оборачивается к Кире ). Садитесь.

Кира села за инструмент, раскрыла партитуру «Ромео и Джульетты». Заиграла свободно, талантливо. Игнатий слушает, прикрыв глаза, запрокинув голову. Лариска вросла глазами в его профиль.

Игнатий  (хлопнув в ладоши ). Попробуйте в этом месте сыграть наоборот.

Кира . Как?

Игнатий . Играйте любовь, как смерть. А смерть – нежно. Как любовь.

Кира . Почему?

Игнатий . Потому что любовь всегда сильнее человека. А смерть – иногда – инъекция счастья.

Кира перевернула несколько страниц обратно. Стала играть. Игнатий подтащил свой стул к роялю. Стали играть в четыре руки. Казалось, музыкальный класс был наполнен любовью, как смерть, и смертью, как любовь. Лариска сидела потрясенная и отверженная. Зазвенел звонок. Игнатий тут же поднялся и ушел. Кира и Лариска выходят на улицу. Лариска заплакала.

Лариска . Дура.

Кира . Почему?

Лариска . Только в своей музыке и понимаешь... А ты заметила, как он смеется, как будто произносит букву «т». Т-т-т-т...

Кира . Отстань!

Лариска . Виски у него впалые и стройные, как у коня. Он похож на обросшего, выгоревшего за лето беспризорника.

Кира . На императора, на коня и на беспризорника.

Лариска . А как ты думаешь, я ему хоть немножко нравлюсь?

Кира . Нравишься, нравишься...

Лариска . А с чего ты взяла?

Кира . Вижу.

Лариска . А как ты это заметила?

Кира . Он бронзовеет.

Остановились возле памятника старины.

Лариска . Какой молодец!!!

Кира . Кто?

Лариска . Тот, кто это построил. Он ведь его не себе построил, а нам.

Кира . И себе тоже.

Лариска . Себе чуть-чуть...

Помолчали. Лариска подняла голову.

Лариска . Смотри... Вон плывут моя нежность и печаль.

Кира . Где?

Лариска . Человеческие чувства и голоса не рассеиваются, а поднимаются в небо. А оттуда передаются в более высокие слои атмосферы. Может быть, сейчас где-нибудь в Галактике бродит голос Есенина?

Представляешь... океан. Ночь. Вода черная. Небо черное. Горизонта не видно, сплошная чернота, будто земной шар на боку. Не поймешь: где вода, где воздух... И вдруг... рарака засветится точечкой, и сразу понятно: вот небо, вот море. Просто сейчас ночь, а будет утро...

Кира . А что это – рарака?

Лариска . Морской светлячок. В море живет.

Кира . А при чем тут светлячок?

Лариска . Игнатий – моя рарака. Если он есть – я обязательно выплыву. Конечно, мне до него, как до Турции. Но я буду плыть к нему всю жизнь, пока не помру где-нибудь на полдороге.

Кира . Счастливая... Знаешь, куда тебе плыть...

Лариска . И ты знаешь. У тебя своя рарака. Талант.

Кира . А что мне с него?

Лариска . Другим хорошо.

Кира . Так ведь это другим.

Лариска . Ты будешь жечь свой костер для людей. В этом твое назначение.

Кира . Значит, я буду жечь костер, а ты около него греться?

Лариска . У меня свой костер. Костер любви...

Запела. Кира подхватила второй голос. Поют, глядя друг на друга.

Кира, Лариска . Ночевала ту-чка золотая на груди уте-еса велика-на...

Дом Игнатия

Югославская мебель. Современное понимание красоты и удобства. Никита, семнадцатилетний человек, сидит за швейной машинкой и шьет.

Зоя . Никита, если ты сию минуту не прекратишь это безобразие, я сброшу машинку с седьмого этажа и разобью ее вдребезги.

Никита . А что я делаю?

Зоя . Вместо того чтобы заниматься алгеброй, ты шьешь штаны.

Никита . Не штаны, а джинсы.

Зоя . Это ж стыдно кому-нибудь сказать. Засмеют.

Никита . Почему я должен ориентироваться на мнение каких-то людей, которых я даже не знаю?

Зоя . Твой дед был музыкант, отец музыкант. А ты куда себя готовишь? В сферу обслуживания?

Никита . Раньше было главное – иметь высшее образование. А сейчас – совсем другое.

Зоя . Что же?

Никита . Хорошо делать то, что ты делаешь. Не то, чем ты занимаешься. А то, как ты делаешь свое дело. Время снобов ушло.

Зоя . Значит, я сноб?

Никита . Я этого не сказал.

Появляется Игнатий.

Зоя . Скажи ему!

Игнатий . Что я должен ему сказать?

Зоя . Вместо того чтобы готовиться к экзаменам на аттестат зрелости, он поехал в военторг, купил плащ-палатку и теперь шьет себе штаны...

Никита . Джинсы...

Игнатий . Он хорошо шьет?

Никита . Фирма.

Игнатий . Тогда пусть шьет.

Зоя . Он провалится в институт, и его возьмут в армию.

Игнатий . Армия – не тюрьма.

Игнатий пошел из комнаты.

Зоя . Ну скажи же ему!

Игнатий . Что?

Зоя . Он должен делать то, что должен.

Игнатий . А откуда мы знаем, что он должен, а чего нет... Отстаньте от меня. Я устал.

Зоя . Никита, папа должен сейчас заниматься музыкой. Иди в свою комнату.

Никита забирает шитье. Уходит. Зоя начинает накрывать на стол.

Зоя . Ты совсем не занимаешься ребенком. Такое впечатление, что тебе все равно.

Игнатий . Что ты хочешь?

Зоя . Я хочу, чтобы ты обратил внимание на своего сына и на себя самого. Ты совсем перестал готовиться к конкурсу. Кончится тем, что ты опять провалишься и останешься преподавателем чтения хоровых партитур.

Игнатий . Ну и что? Я работаю в педагогическом училище, которое готовит учителей пения в общеобразовательной школе. Учителя пения должны уметь читать хоровую партитуру. Что тебя не устраивает?

Зоя . Но ведь твои студенты не собираются быть учителями пения. Они все хотят быть Рихтерами и к твоему предмету относятся как к необязательному. Получается, что ты – необязателен.

Игнатий . Зачем ты это говоришь? Кому я необязателен? Себе? Тебе?

Зоя . Лично мне, клянусь Никитой, совершенно все равно, кем ты работаешь. Но у тебя самого будет плохое настроение. У тебя появится комплекс уходящего времени. Комплекс несостоявшейся личности. Посмотри на Нисневича. Бесслухий гудок. Однако прошел конкурс – и теперь пожалуйста, первая скрипка в оркестре. А ты с твоими данными... Если бы ты занимался хотя бы по четыре часа в день.

Игнатий  (безразлично ). Хорошо...

Зоя . С тобой, по-моему, что-то происходит. Тебе все безразлично. Может быть, ты болен? Может быть, у тебя открылась язва?

Игнатий . Нет, не открылась.

Зоя . Откуда ты знаешь?

Игнатий . Я бы почувствовал.

Зоя . Ты совершенно за собой не следишь. Ешь не по режиму. Посмотри на Нисневича. Он твой ровесник, а выглядит на 20 лет моложе. Ты рядом с ним, как дядя с племянником. Посмотри на себя в зеркало: начинающий старик!

Игнатий . Зачем ты это говоришь?

Зоя . Чтобы ты ел. И занимался.

Игнатий подвигает тарелку. Начинает есть.

Игнатий . Ты забыла посолить. Совершенно нет соли.

Зоя . Я не забыла. Соли достаточно в петрушке. Американский доктор Шелтон советует исключить поваренную соль вообще. Назад – к природе. Ведь дикие звери не едят соль.

Игнатий . Я без соли не могу.

Зоя . Привыкнешь.

Игнатий . Но я не хочу привыкать. Почему я должен привыкать к каким-то противоестественным вещам!

Зоя . Человек не собака, ко всему привыкает. Привыкаемость и приспособляемость – это признак высокоразвитой биологической особи!

Игнатий начинает есть.

Зоя . Вот видишь – ешь.

Игнатий . Мне легче съесть вот это, чем с тобой спорить. Хлеб...

Зоя . Хлеб съешь отдельно через два часа.

Игнатий . Почему?

Зоя . Доктор Брэг пишет, что не надо есть все вместе, устраивать в желудке свалку. Дикие звери ведь не едят бутербродов.

Игнатий . Потому что им их не дают. И я не зверь, в конце концов.

Зоя . В конце концов, мне это меньше всего надо. Я же для тебя стараюсь.

Пауза. Смотрят друг на друга.

Зоя . Извини... Я слишком напориста. Да?

Игнатий . Нет. Ничего. Ты права.

Зоя . Я как потный летний душный трамвай, набитый людьми. Да?

Игнатий . Нет. Ты живая. Это хорошо.

Зоя . Игнатий! Ты все делаешь правильно. Никуда не лезешь. Не работаешь локтями. Наверное, ты прав. Но я...

Игнатий . Что?

Зоя . Мне не хватает слов. Ты можешь жить так, как ты хочешь, просто тратить побольше слов.

Игнатий . Каких?

Зоя . Хочешь, я за тебя скажу?

Игнатий . Скажи.

Зоя . «Дорогая Зоя! У меня нет ничего на свете, кроме тебя. Какое счастье, что ты у меня есть».

Игнатий . Так оно и есть.

Зоя . Почему ты этого никогда не скажешь?

Игнатий . Так ты же сама знаешь. Зачем говорить то, что и без того ясно.

Звонит телефон, Зоя снимает трубку.

Зоя . Да... Привет. Долго говорить не могу. Кормлю. Ну откуда же у меня? Не знаю... вообще это сейчас самый дефицит. Ладно, узнаю – позвоню.

Кладет трубку.

Игнатий . Кто это?

Зоя . Римка.

Игнатий . А что она хочет?

Зоя . Мужа.

Игнатий . Опять мужа! А этого куда дела?

Зоя . Разбежались. Не везет ей, бедной. К ее берегу вечно приплывает если не дерьмо, так палка. Спрашивает, нет ли у меня такого же, как ты?

Игнатий . Я? А что во мне особенного? Болезненный, малооплачиваемый, начинающий старик с комплексом несостоявшейся личности.

Зоя . Порядочный человек. А это, кто понимает, самое главное! Да! Тебе письмо пришло от какой-то Гелены. Что это за имя?

Игнатий . Не знаю. Татарское, наверное...

Зоя . Вот!

Протягивает запечатанный конверт.

Игнатий . Прочитай.

Зоя  (вскрывает, читает ). «Дорогой Игнатий! Я помню этот белый южный город с синим тропическим небом. Наши закаты и рассветы и тот пароход, который стоял белой полоской на горизонте...»

Игнатий . Выбрось!

Зоя . Что значит «выбрось»? Она же ждет... Такое красивое письмо... Нехорошо. Надо ответить.

Игнатий . Отвечай сама.

Зоя присела к столу, пишет. Игнатий ест с отвращением.

Зоя  (читает написанное ). «Дорогая Гелена, я тоже помню Сочи и наши прогулки под луной...» А дальше?

Игнатий . Пиши что хочешь.

Зоя . Я должна сосредоточиться... (Уходит. )

Игнатий отодвинул тарелку. Сел к пианино. Стал играть. «Ночевала тучка золотая...»

Зоя  (входя с письмом ). Вот послушай. «Влюбленности похожи на сорванные цветы и на падающие звезды. Они так же украшают жизнь и так же быстро гибнут...»

Дом Киры

Рояль. Книги. Лариска сидит перед зеркалом.

Кира . А зачем ты нижние красишь?

Лариска . Чтобы рамка была. Ведь картина в рамке...

Кира . Очень много краски. У тебя ресницы даже клацают друг о друга, как у куклы с закрывающимися глазами.

Лариска . А чем плохо быть похожей на куклу? Умная кукла – это то, что надо.

Лариска поднялась, стала расчесывать волосы, откидывая их.

Кира . А пудриться не будешь?

Лариска . Нет. Кожа должна чуть-чуть поблескивать, и вообще запомни: надо красить что-то одно.

Кира . А волосы так зачем?

Лариска . Чтобы флюиды...

Кира . Ух ты... Какая красивая ты, Лариска.

Лариска . Как ты думаешь, влюбится?

Кира . А куда денется? Лариска явилась на войну полов в полном боевом оперении!

Кира открывает шкаф, достает оттуда меховое манто.

Лариска . А твои не вернутся?

Кира . Они на дежурстве.

Лариска надевает меха.

Кира . Потрясающе!

Лариска . Но я же не приду на урок в шубе.

Кира . Правда, как кукла из дорогого магазина. Вот если бы я такая была...

Лариска . И что бы ты сделала?

Кира . Ничего. Села бы играть.

Лариска . Ты играешь каждый день по восемь часов. Неужели не надоело?

Кира . Нет. Не надоело. Это форма моего существования. Я – репей.

Лариска . В каком смысле?

Кира . Репей стоит при дороге и ничего не боится – ни ветра, ни пыли. У него крепкие корни. И он защищен колючками. Его никто не сорвет. Вот и я так хочу.

Лариска . Как?

Кира . Быть защищенной своим делом, как колючками. Ни от чего и ни от кого не зависеть. Только от дела. А дело в моих руках. И это никто у меня не отнимет.

Лариска . Не зависеть – так прекрасно!

Кира . А если это не понадобится второй стороне? Что тогда?

Лариска . Но разве можно загадывать вперед? Как получится, так и получится. Ты вообще когда-нибудь целовалась?

Кира . Конечно. Я и сейчас целуюсь. В парадном.

Лариска . И что?

Кира . Ничего. Целоваться – это целоваться. А играть – это играть.

Лариска . Ты рассуждаешь, как старуха. По-моему, ты не права.

Кира . А это время покажет: кто прав, а кто нет... Хочешь надеть обручальное кольцо?

Лариска . Зачем?

Кира . Он удивится и заревнует.

Лариска . Я не хочу быть женщиной с прошлым. У меня никогда никого не было. Ни до него, ни после. Только он. Я рожу ему троих детей. И даже если он когда-нибудь устанет от меня, у него будет прекрасное общество – трое сыновей.

Кира . У него, между прочим, есть и жена, и сын.

Лариска . Но он же не мог ждать меня до сорока лет в одиночестве. Он ждал меня с женой.

Кира . Они тебя вместе ждали... Ты опаздываешь...

Лариска . Значит, так, давай еще раз проиграем: ты – он. Я – я. Начинай.

Кира  (тоном Игнатия ). Маркова, вы опять ничего не выучили.

Лариска . Я люблю вас...

Кира . Но это еще не повод, чтобы не делать домашние задания.

Замолчали. Смотрят друг на друга.

Лариска . Чушь собачья. Давай сначала. Ты – я. Я – он.

Кира  (тоном Лариски ). Я люблю вас!

Лариска . Ну что вы... Маркова... Спасибо, конечно, но я для вас старый.

Кира . Ну и пусть!

Лариска . Я женатый.

Кира . Ну и пусть!

Лариска . Я не имею права.

Кира . Имеете! Я дам вам это право! Я люблю вас!

Лариска . По-моему, так нормально...

Кира . Потрясающе! Он просто все бросит и пойдет за тобой босиком по снегу.

Лариска . Значит, так, я пойду сейчас, а ты придешь через полчаса. Он спросит, где ты. Я скажу: задерживаешься.

Лариска уходит. Кира остается одна. Надевает драгоценности. Выходит на середину сцены. Объявляет тоном конферансье: «Выступает лауреат всемирного, всеевропейского, всесоюзного конкурсов пианистов Кира Алешина! Шопен, „Экспромт-фантазия“!» Садится за рояль. Раздается звонок в дверь. Кира встает, отпирает. Входит десятилетняя сестренка Наташка. Наташка снимает пальто, шапку и все это не вешает на вешалку, а бросает прямо на пол. Кира поднимает за ней.

Наташка . Я должна равняться на Федора Федоровича Озмиттеля.

Кира . Кто это такой?

Наташка . Герой-пограничник. Нас водили в Музей пограничных войск.

Кира . А как ты собираешься равняться?

Наташка . Не знаю. Нам не объясняли.

Кира . Пойдем, я тебя покормлю.

Наташка . Только не пельмени.

Кира усаживает сестру, дает ей поесть. Садится напротив.

Кира . Наташа, а как ты думаешь, я ничего?

Наташка . На характер или на красоту?

Кира . На красоту.

Наташка  (подумав ). Хорошо, но чего-то не хватает.

Кира . Лучше, когда плохо, но что-то есть.

Наташка . У тебя очень красивые волосы. К тебе просто надо привыкнуть.

Кира . А ты себе нравишься?

Наташка . Очень, очень. Я прямо как принцесса. У меня к тебе просьба. Обещай, что выполнишь.

Кира . Смотря какая просьба.

Наташка . Дай мне рубль.

Кира . Зачем?

Наташка . Я пойду в кино. И там выпью лимонаду и куплю мороженое.

Кира протягивает деньги.

Наташка  (берет рубль ). Я так рада, что ты меня понимаешь. Я так боялась, что ты меня не поймешь.

Кира . А чего тут не понять-то...

Задумывается.

Класс

Игнатий играет. Смотрит на часы. Появляется Нисневич. Игнатий поражен. Глядят друг на друга довольно долго.

Нисневич . Не ожидал?

Игнатий . Отчего же? Я тебя ждал.

Нисневич . Сегодня?

Игнатий . Нет. Вообще. Когда-нибудь.

Нисневич . Ты знаешь, зачем я пришел? Отдать долг.

Игнатий . Разве ты мне должен?

Нисневич . Да. Помнишь, ты сломал руку и я занял твое место?

Игнатий . Не ты бы, так другой бы занял.

Нисневич . Пусть бы другой, но не я. Так вот. Я тогда занял твое место, а теперь ты займи мое.

Игнатий . А ты куда? На мое?

Нисневич . Я? На новый виток. Вверх по спирали. На повышение.

Игнатий . Какое может быть повышение у первой скрипки?

Пауза.

Нисневич . Я сказал дирижеру, что ты – самый талантливый из нашего выпуска. Но просто выпал из воза. Нереализованный человек. Черт знает что... Даже старые чайники и те собирают в металлолом и переплавляют их в самолет. А люди остаются нереализованными, ветшают и пропадают. Это бесхозяйственно, в конце концов. Драма для личности и бесхозяйственно в общественном масштабе.

Пауза.

Нисневич . Почему ты молчишь?

Игнатий . А я вот думаю: что лучше – чайник или самолет? Чайник каждый день нужен по нескольку раз. Чай вскипятить. А самолет раз в год. В отпуск слетать.

Нисневич . Не понял.

Игнатий . Я, наверное, чего-то не секу. Но вот в книгах пишут и по телевизору показывают, что положительный герой начинает жить новую жизнь. А по-моему, надо не новую начинать, а жить старую. Работать на старой работе, дружить со старыми друзьями, спать со старой женой. Как говорит один мой пьющий друг: «Никогда хорошо не жили, нечего и начинать».

Нисневич достает фляжку с коньяком и две металлические рюмочки. Разливает.

Игнатий . Мне нельзя. У меня язва.

Нисневич . Пьющие люди отличаются от нас, непьющих, тем, что у них дряблая воля. Им лень что-то менять.

Игнатий . Вот и мне лень. Если что-то менять, то надо менять в себе, а не вовне. А в сорок лет себя не поменяешь.

Нисневич . Обижен?

Игнатий . Почему обижен? Мне действительно хорошо. Я так живу.

Нисневич . Значит, отказываешься?

Игнатий . Считай, что так...

Нисневич . Ну нет... Этого я тебе не позволю. Я тебе должен, так что считай, что дело мое, а не твое.

Игнатий . Все-таки немножечко и мое...

Нисневич дружески толкает Игнатия в плечо. Игнатий, в свою очередь, толкает Нисневича, да так сильно, что тот падает. Возникает неловкая пауза. Нисневич поднимается с пола. Отряхивает руки.

Нисневич . Ничего, ничего... ты у меня и чайником полетишь...

Уходит. Потом возвращается. Забирает коньяк и рюмки. Игнатий остается один. Сидит под властью пережитого разговора. Открывается дверь, входит Лариска, красивая, взволнованная, в мехах.

Лариска . Здравствуйте...

Игнатий . Добрый день.

Лариска  (решившись ). Игнатий Петрович...

Игнатий  (перебивая ). А где Алешина?

Лариска . Она опаздывает...

Игнатий . Садитесь!

Лариска смотрит на него.

Игнатий . Садитесь, садитесь...

Лариска сбросила мех, села за инструмент. Открыла ноты.

Игнатий . Играйте!

Лариска заиграла, но тут же сбилась. Сняла руки. Перестала играть. Обернула к учителю взволнованное лицо.

Игнатий . Что же вы остановились? Играйте дальше.

Лариска повиновалась, стала играть дальше через пень-колоду. Кое-как доиграла до конца. Игнатий посмотрел на часы. Встал, пошел из класса.

Лариска . Игнатий Петрович!

Игнатий  (остановился ). Что?

Лариска . Ничего...

Помолчали.

Игнатий . Вот что, Маркова... Вы совершенно не готовитесь к занятиям. Мы только напрасно время теряем. Я поговорю в учебной части. Пусть вас переведут к Самусенко. До свидания.

Игнатий ушел. Лариска осталась стоять. Появилась Кира.

Кира . Ну что?

Лариска . Ничего.

Кира . Ты ничего не сказала?

Лариска . Он запретил.

Кира . Как?

Лариска . Глазами. Он так посмотрел, что я ничего не могла сказать.

Кира . Ну и что?

Лариска . Выгнал.

Кира . Как?

Лариска . Сказал, что переведет к Самусенко.

Молчат.

Кира . Если бы ты ему не нравилась, он не перевел бы тебя к Самусенко.

Лариска . Оставь меня. Я хочу побыть одна.

Кира  (обеспокоенно ). Что ты собираешься делать?

Лариска . Ничего. Перейду к Самусенко.

Лариска ушла.

Кира . Но почему? Почему? Почему?

Вечер в училище

Играет оркестр, составленный из педагогов и учеников. Игнатий сидит на ударных, лихо стучит в барабан и тарелки. У него совсем другое выражение лица – азартное, счастливое. Он похож на мальчика, которого взяли в цирк. Все пляшут как хотят. Лариска объята ритмом, танцует просто потрясающе. Кира стоит у стены. Лариска замечает ее. Подходит к ней.

Лариска . Ты сегодня потрясающе играла. Но платье... Вот если бы я вышла, то я бы вышла.

Кира . В том-то и дело. Кто-то может выйти, а кто-то может играть.

Лариска . А ты почему не танцуешь?

Кира . Не приглашают.

Лариска . Они, наверное, думают: раз ты хорошо играешь, значит, тебе и так хорошо.

Кира . Наверное...

Помолчали.

Кира . Ты целый месяц меня избегала. Почему?

Лариска . Не догадываешься?

Кира . Нет.

Лариска . Странно. Ты занимаешься у Игнатия?

Кира . Конечно.

Лариска . Сколько времени?

Кира . Сорок пять минут.

Лариска . Двадцать две минуты твои и двадцать две минуты мои.

Кира . Но...

Лариска . Он не просил меня любить его. Я знаю. Моя любовь не пригодилась и плавает над крышами как неприкаянная. А ты – моя подруга, вместилище моих тайн, живешь как ни в чем не бывало и занимаешь мои самые главные двадцать две минуты в жизни.

Кира  (растерянно ). А что я должна была сделать?

Лариска . Перейти к Самусенко.

Кира . Но Самусенко – халтурщик, а Игнатий – педагог.

Лариска . Я не в состоянии тебе объяснить то, что ты не в состоянии понять.

Кира . У тебя свои задачи. А у меня свои. Я хочу быть пианисткой, и все остальное для меня во-вторых.

Лариска . У тебя какая-то этическая глухота.

Кира . Ты хризантема, а я – репей.

Лариска . Ты права. Но ты – не права.

Мимо прошел Игнатий. Лариска напряглась. Забормотала.

Лариска . Не думать, не думать, не думать, не думать...

Кира . Ты сошла с ума?

Лариска . Нет. Это моя гимнастика. Я каждое утро просыпаюсь и повторяю, как молитву: «Мужество, мужество, мужество, мужество...» Раз пятьсот. И перед сном тоже: «Надежда, надежда, надежда, надежда...»

Раздается выстрел. Лариска вздрогнула.

Лариска . Это он.

Кира . Это лопнула шина у грузовика. По-моему, ты сошла с ума.

Лариска . Ну и пусть! Любовь – это и есть умопомешательство. Особенно неразделенная.

Кира . Почему неразделенная? Может быть, у него принципы. Все-таки он – учитель. Ты – ученица. Это безнравственно.

Лариска . Я скажу ему: если он хочет, я брошу училище. Плевать мне на это училище. Сейчас пойду и скажу.

Кира . Я тебя не пущу.

Лариска . Ты пойдешь со мной.

Кира . Это нескромно. Ты бегаешь за ним навитая, раскрашенная. Мужчины ценят скромность.

Лариска . Стой здесь!

Лариска исчезла куда-то и очень скоро вернулась обратно. Волосы у нее мокрые, гладкие, прижатые к темени. Ресницы смыты.

Кира . О! На кого ты похожа!

Лариска . Кусочек рабоче-крестьянского движения. Я ведь родом из деревни Филимоново.

Появляется Игнатий. Смотрит с удивлением. С Ларискиных волос на платье стекает вода.

Игнатий . Маркова! Что это с вами?

Лариска . Я люблю вас, Игнатий Петрович!

Игнатий  (растерянно ). Спасибо...

Лариска . Не за что.

Игнатий . Вот именно, что не за что. За что меня можно любить? Я уже старый.

Лариска . Ну и пусть!

Игнатий . Я не свободен!

Лариска . Ну и пусть!

Игнатий . Я выжженное поле, на котором ничего не взрастет!

Лариска . Ну и пусть!

Смотрят друг на друга не отрываясь. Слышна музыка.

Учительская

Педагоги: Гонорская, Самусенко. Включено радио. Передаются последние известия. Игнатий сидит в кресле. За его спиной стоит Лариска. Она существует только в его воображении.

Лариска . Я все время пишу тебе письма, и мне кажется, я с тобой разговариваю. Родной! Любимый! Единственный! Тебе сейчас грустно. Чем я могу тебе помочь? Ничем. Только тем, что я есть у тебя. А ты у меня. Ты должен знать, что ты есть у меня, а я есть у тебя. Любовь – вот высшая заинтересованность. Считай, что мы с тобой – духовные миллионеры...

Появляется Самусенко. Это лысеющий человек, скрывающий лысину. У него прическа, которая называется «внутренний заем»: волосы от правого уха перекинуты к левому. Они постоянно возвращаются на свое положенное место, то есть к правому уху, и свисают к правому плечу. Самусенко все время их подправляет. Может быть, поэтому, а может быть, по ряду других причин Самусенко постоянно раздражен.

Самусенко  (с раздражением ). Ну вот! Опять не пришла!

Гонорская . Кто?

Самусенко . Маркова. Пропускает восьмое занятие. Месяц. Скоро экзамены за полугодие. Что я покажу?

Гонорская . Может быть, она болеет?

Самусенко . Ее вчера видели в парикмахерской. Маникюр делала. Вот такие ногти. Пианистка! Зачем она пошла в музыкальное училище? Шла бы в манекенщицы.

Гонорская . А чего ты злишься? Ты что, никогда прогульщиков не видел?

Самусенко . А то почему ее перевели ко мне? Она же у Игнатия была. Почему ее подсунули мне? Игнатий!

Игнатий  (очнувшись ). Да?

Самусенко . Почему ты Маркову ко мне перевел?

Игнатий . Она не занималась.

Самусенко . Вот я и говорю. Значит, ему – всех способных, а мне – всех сынков и всех гудков. А потом он, получится – педагог, а я – халтурщик.

Гонорская . Что ты разошелся?

Самусенко . Пусть Игнатий забирает Маркову обратно. Это нечестно. Или пусть ее переведут еще к кому-нибудь. К тебе вот.

Гонорская . Я не возьму. Я вообще предпочитаю парней. Я в девок не верю в принципе. Недаром лучшие врачи, учителя, повара, портные – мужчины.

Самусенко . Но ведь есть женские профессии.

Гонорская . Рожать. И все. Помнишь, у Бунина: женщины живут рядом с людьми и подобны людям, но... дальше не помню.

Самусенко . Но ты же сама женщина.

Гонорская . Поэтому я и знаю.

Лариска ...Когда ты обнял меня в первый раз, Бог тихонечко положил руку на твою спину и вжал тебя в меня. И теперь непонятно – где ты, где я. Я твоя собака. Я буду идти за твоим сапогом до тех пор, пока тебе не надоест. А когда надоест, я пойду за твоим сапогом на расстоянии...

Самусенко . Учти, к экзаменам я ее не допущу.

Гонорская  (испуганно ). Ты что... У нас лучшие показатели в районе. Мы идем впереди Римского-Корсакова, впереди училища Ипполитова-Иванова. Ты хочешь нас подвести?

Самусенко . Пусть Игнатий забирает ее обратно.

Гонорская . Игнатий, ты ее возьмешь себе?

Игнатий  (очнувшись ). Кого?

Гонорская . Маркову...

Игнатий медленно отрицательно качает головой.

Самусенко . Ну вот. Игнатий ее не берет. Ты любишь мужчин. Мне она тоже не нужна. К экзаменам не допущу!

Гонорская . Ну подожди! Может быть, есть какой-то выход...

Самусенко . Есть. Через дверь. Гнать ее надо.

Гонорская . Это неудобно... Мы же ее принимали... Ты, кстати, и принимал...

Самусенко . Это была ошибка. Мы должны ее поправить. Это была общая ошибка, ее и наша. Лучше исключить ее с первого курса, чем она потом всю жизнь будет заниматься не своим делом. Это, конечно, неприятность, но это полезная неприятность. Она потом сама нам спасибо скажет. Все надо делать своевременно, пока не поздно. И даже умирать своевременно...

Самусенко достает из портфеля завтрак, термос, начинает есть и пить. Гонорская стоит задумавшись...

Гонорская . Пока не поздно... Вот и мне надо гнать моего Сеньку, пока не поздно. А то все сама. Все одна. И за мамонтом, и у очага... Вчера прихожу в магазин. А там кур продают. Французские и наши. Так французские в красивых пакетиках, с бантиками, как невесты. А наши лежат, ноги торчат. Три часа варить. И все равно жесткие. А почему? Потому что добытчицы. За каждым червяком полдня бегают... Ладно, отчисляй Маркову. Пусть приказ оформляют...

Звенит звонок. Урок

Кира играет «Ромео и Джульетту» Чайковского. Тему любви. Игнатий прикрывает глаза. Возникает Лариска (или ее голос).

Лариска . Я знаю, я всегда с тобой. Когда ты идешь на работу – я. Слушаешь партитуры – я. Когда ты закрываешь глаза, перед тем как заснуть, видишь мое лицо. Сначала оно будет туманным, и тогда в тебе будет нежность. Потом начнет тебя жечь. И в тебе будет тоска. И тоска запоет в каждой жилочке. Тебе плохо без меня и неудобно, будто из тебя выдрали одно легкое, одну почку и половину сердца...

Музыка прекращается. Игнатий сидит по-прежнему.

Кира . Я сыграла.

Игнатий . Да? Да... Хорошо. Еще раз то же самое.

Кира . Зачем?

Игнатий . Что «зачем»?

Кира . Зачем то же самое, если хорошо?

Игнатий . Да... Действительно. Тогда дальше, сколько успеете.

Кира сидит какое-то время раздумывая: играть или не стоит? Какой смысл играть человеку, который тебя не слышит? Но потом принимается играть – прекрасно и вдохновенно. В конце концов, это его дело: слушать или нет. А ее дело – играть. И притом с блеском. Если получится, конечно...

Дом Лариски

Лариска в красивом длинном платье. Украшает на столе маленькую елочку. Звонки в дверь – стремительные, нетерпеливые, как на пожар. Лариска метнулась к двери, распахнула. Входит Игнатий. Подхватывает Лариску. Кружит ее по комнате. Потом опускает на пол. Оба стоят, молча глядя друг на друга, как после долгой разлуки. Игнатий, что-то вспомнив, направляется к двери.

Лариска  (испуганно ). Ты куда?

Игнатий . Сейчас.

Лариска . Я с тобой!

Игнатий . Ну подожди...

Лариска . Не могу! Я не могу без тебя ни единой минуты. Я и так жду, жду...

Игнатий . Досчитай до десяти. Я приду.

Он выходит из комнаты. Лариска начинает считать.

Лариска . Раз... два... три... четыре... пять...

Игнатий появляется с длинным шарфом.

Игнатий . Вот. Это тебе новогодний подарок. Извини, он дешевый. У меня не было больше денег.

Лариска  (замирая ). А... Какая красота... Ты ничего не понимаешь. Это же самый модный хипповый шарф!

Лариска заворачивается в него. Кружится. Игнатий радуется вместе с Лариской.

Лариска . У меня тебе тоже подарок. (Снимает со своей шеи золотую цепочку с подковкой, вешает на шею Игнатия. ) Все! Недолго маялась старушка в высоковольтных проводах!

Игнатий . Какая старушка?

Лариска . Я эту подковку заколдовала. Теперь всегда будешь меня любить.

Игнатий . Как заколдовала?

Лариска  (берет в руки подковку, бормочет ). Так бы он и скрипел, и болел, и в огне горел. Не мог без меня ни быть, и ни жить, и ни пить, и ни есть...

Игнатий . От тебя мандаринами пахнет.

Лариска . Это хорошо или плохо?

Игнатий . Мандарины – значит, зима. Ты что сегодня делала?

Лариска . Любила.

Игнатий . А еще?

Лариска . Все. Я целый день этим занималась. Сначала я писала тебе письма. Потом гадала на гороскопе. Вот.

Лариска достает листки бумаги. Игнатий садится за пианино, тихо наигрывает.

Лариска . Я – Скорпион. Ты – Лев: характер властный, натура богатейшая. Основная черта характера Льва – доброта.

Игнатий встает из-за рояля.

Лариска . Ты куда?

Игнатий . Никуда. Что с тобой?

Лариска . Я все время боюсь, что ты уйдешь. Когда ты от меня уходишь, у меня обрываются внутренности, как у пчелы. Если пчелу разозлить, она жалит, а потом улетает помирать, потому что вместе с жалом у нее отрываются внутренности.

Игнатий обнимает ее.

Лариска . А если я умру, что ты сделаешь?

Игнатий . Напьюсь.

Лариска . И все?

Игнатий . Напьюсь и заплачу.

Лариска . Мой образ со временем будет высветляться в твоей памяти, и ты полюбишь свою утрату.

Игнатий . Подожди, может, я тебя и так полюблю.

Лариска . Я не верю. Не могу себе представить. У Бунина рассказы о любви всегда кончаются смертью и никогда свадьбой. Наверное, очень сильная любовь должна быть обречена, а я хочу уготовить для нее такую банальную судьбу, как семья, – троих детей, физзарядку по утрам, прогулку перед сном.

Игнатий . Не изводи меня. Я сегодня целый день принимал зачеты. У меня уже слуховые галлюцинации.

Лариска торопливо накрывает на стол. Садятся. Лариска подпирает лицо кулачками и смотрит, как Игнатий ест.

Лариска . Когда ты ешь, я почему-то вижу, какой ты был маленьким.

Игнатий . Какой?

Лариска . В коротких штанишках с лямками. Мне кажется, что ты и не вырос. Мне кажется, что я тебя гораздо старше.

Игнатий . Ешь. А то сидишь и смотришь мне в рот. Я так не могу.

Лариска . Ты широко кусаешь, а потом жуешь с сомкнутым ртом... А когда ты чихаешь, у меня вот здесь, под ложечкой, что-то сдвигается, как будто разражается тихая гроза.

Игнатий . Раньше мне казалось, что я жую и чихаю исключительно для себя.

Лариска . Когда я с тобой, я спокойна и счастлива. И я больше ничего, ничего не хочу. Вот так бы и сидела до второго пришествия... Ешь мед.

Игнатий . Я не люблю мед.

Лариска . У тебя больной желудок. А все, что твое, – и мое тоже. Значит, это наш желудок. И ты не имеешь права распоряжаться им по своему усмотрению.

Игнатий . Уже и желудок не мой. И голова не моя. И кажется, ты права. Я потерял голову и ничего не делаю. Я не могу ни о чем думать, ничего не могу делать.

Лариска . Но ты же занят.

Игнатий . Чем?

Лариска . Ты любишь.

Игнатий . Разве это занятие для мужчин? На страстях живут одни бездельники.

Лариска . Настоящий мужчина не должен бежать от любви. Не должен бояться быть слабым.

Игнатий . Я ненастоящий. Ты принимаешь меня за кого-то другого. Ты меня не знаешь.

Лариска . Это ты себя не знаешь. Ты сильный и талантливый. Ты самый лучший из всех людей. Просто ты очень устал, потому что ты жил не в своей жизни. Ты был несчастлив.

Игнатий . Почему ты так решила?

Лариска . А ты посмотри на себя в зеркало. Такого лица не бывает у счастливого человека. Я имею в виду ту жизнь. До меня. У тебя было такое лицо, как будто у тебя ужасающая мигрень и ты вынужден ее скрывать.

Игнатий . Да?

Лариска . Такое впечатление, что ты прожил всю свою прошлую жизнь и живешь по инерции. По привычке жить.

Игнатий  (после молчания ). Знаешь... Моя любовь к жене умерла. А мы ее не хороним. И она – как мертвец в доме, которого не выносят.

Лариска . Ничего себе... Жить в доме, где мертвец.

Игнатий . Но мы уже привыкли. Если его вынести, то вроде будет чего-то и не хватать. Человек очень сильно привыкает к своим привычкам. В биологии это называется динамический стереотип. Его очень трудно ломать.

Лариска . Ну уж дудки...

Игнатий . Ты еще молодая. У тебя нет привычек. Они тебя не тянут.

Лариска . Ты когда первый раз меня увидел, что подумал?

Игнатий . Не помню. Я не помню своего первого впечатления.

Лариска . А я помню. Я увидела тебя и тут же поняла: что-то произошло. А потом я все время о тебе разговаривала. Как помешанная.

Игнатий . А сейчас?

Лариска . А сейчас я все время строчу тебе письма. И мне кажется, что я с тобой разговариваю.

Лариска достает из письменного стола пачку писем и протягивает Игнатию.

Лариска . Возьми. Прочитаешь.

Игнатий . Опять пачка? Ты просто Бернард Шоу.

Смотрят друг на друга не отрываясь.

Игнатий . Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Пока мы с тобой... пусть у тебя никого не будет.

Лариска . Я буду с тобой до тех пор, пока ты захочешь. А когда ты не захочешь, я умру.

Обнимаются. Лариска кладет голову ему на плечо.

Игнатий . Ты дышишь мне в самое ухо. Как барашек.

Лариска . Почему барашек, а не собака, например?

Игнатий . Мы во время войны жили в эвакуации. Папа был на фронте. Я убегал в овраг и ложился на зеленую траву. А ко мне откуда-то приходил маленький барашек, ложился возле меня и дышал мне в ухо. Как ты сейчас. А мне казалось, что это – душа моего папы. А потом этого барашка съели. А я не ел. Хотя был голод. И папа не вернулся.

Лариска . А я потеряла сразу и папу, и маму, когда мне было тринадцать лет. Они погибли в автомобильной катастрофе. Я помню, пошла в морг, а мне служитель стал выдвигать жестяные листы с трупами. И спрашивал: ваш? Ваш?

Игнатий . О Господи... Почему ты мне раньше это не говорила?

Лариска . Не люблю вспоминать. И ты не помни. Хорошо?

Обнимаются.

Лариска . Ты пахнешь, как цветущее дерево. Я не могу тобой надышаться. И не могу на тебя насмотреться.

Целуются.

Лариска . Ты сейчас о чем-то подумал. О чем ты подумал?

Игнатий . Не рассердишься?

Лариска . Нет.

Игнатий . Под окном проехала машина. Дала гудок. Я подумал: ре-фа-соль.

Лариска . Это, конечно, обидно. Но я привыкну. Я буду слушать с тобой все автомобильные гудки. Я буду тем, что ты хочешь. Ты куда?

Игнатий . Взять сигареты.

Лариска . Я с тобой.

Игнатий . Подожди меня здесь. Посчитай до десяти.

Игнатий выходит из комнаты. Лариска считает.

Лариска . Раз... Два... Три... Четыре... Пять...

Игнатий появляется.

Игнатий . Лариса...

Лариска  (испуганно ). Нет!

Игнатий . Что «нет»?

Лариска . Я знаю, что ты хотел сказать.

Игнатий . Что?

Лариска . Чтобы я поехала на каникулы к бабке в Коломну.

Игнатий . Действительно. А как ты догадалась? Ты что, телепат?

Лариска . По отношению к тебе – да. Я не поеду к бабке.

Игнатий . Я должен подготовить программу. В консерватории вакантное место. Объявлен конкурс.

Лариска . Ну и пусть!

Игнатий . Как ты не понимаешь?

Лариска . А как ты не понимаешь? Если бы у меня была шапка-невидимка, я пошла бы вместе с тобой. Я не могу без тебя.

Игнатий . Но ведь это всего десять дней: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник – и все!

Лариска  (сухо ). Почему я должна ехать к бабке? Я могу остаться здесь, в Москве. А ты занимайся. Пожалуйста...

Игнатий . А что ты будешь делать в Москве?

Лариска . Но жила же я без тебя. Как жила, так и буду жить.

Пауза.

Игнатий  (грустно ). Я знал, что все равно ты когда-нибудь меня бросишь.

Лариска . Я? Почему?

Игнатий . Потому что ты тучка золотая на груди утеса-великана. Утром в путь она пустилась рано, по лазури весело играя. Но остался влажный след в морщине старого утеса...

Лариска . Женатый утес...

Игнатий надевает пиджак.

Игнатий . Мне надо идти...

Лариска . Нет!

Игнатий . Я должен идти. Уже поздно. Через час Новый год!

Лариска . Я пойду вместе с тобой.

Игнатий . Это невозможно.

Лариска . Тогда ты останься здесь.

Игнатий . Я не могу.

Лариска плачет.

Игнатий . Я приду к тебе завтра в восемь утра. Мы не увидимся только девять часов.

Лариска . Это надо считать до пятнадцати миллионов двухсот сорока трех.

Игнатий . А ты не считай. Спи.

Лариска вцепилась в его рукав.

Игнатий  (гладит ее по волосам ). Через час Новый год. Ты напиши желание на бумажке. Потом съешь эту бумажку и запей шампанским. И все исполнится. А потом посмотри новогодний «Огонек» и ложись спать.

Лариска плачет.

Игнатий . Не изводи меня. Я не могу уйти, когда ты плачешь.

Лариска . Я уже не плачу.

Она плачет. Игнатий уходит. Дверь за ним закрывается. Лариска припадает к двери. Считает.

Лариска . Раз, два, три, четыре, пять...

Дом Игнатия

Зоя наряжает елку. Звонок в дверь. Зоя открывает. Входит Никита. Вид у него растерзанный.

Зоя  (в ужасе ). Ты пьяный?

Никита . Я не пьяный.

Зоя . Нет. Ты пьяный.

Никита . Мама, я не пьяный. Я подрался. Возле метро.

Зоя  (оседая на стул ). Как подрался?

Никита . Была такая ситуация, что не вмешаться было невозможно.

Зоя . А если бы тебя ударили ножом? Или ты ударил ножом?

Никита . Но меня не ударили, и я не ударил. Мама, ну что за манера задавать риторические вопросы?

Зоя . Какие?

Никита . Риторические. Вопросы, которые не требуют ответа.

Входит Игнатий. Елка со звоном падает на пол. Зоя поднимает елку, с нее вместо шаров свисают одни нитки. Весь пол усеян сверкающими осколками.

Игнатий . С наступающим!

Зоя . Вот...

Звонит телефон. Игнатий напрягается. Никита берет трубку.

Никита . Да. Это я...

Уходит вместе с телефоном в другую комнату.

Зоя . Он сегодня подрался возле метро. Представляешь? Ты должен с ним поговорить.

Игнатий . Вот тебе подарок. Дешевый, правда, но у меня больше не было денег.

Зоя  (разворачивает ). Шарф... Фабрика «Большевичка»... Зачем ты покупаешь то, что заведомо не может быть применено? Мало в доме хлама... Хотя я буду заворачивать в него кастрюлю с кашей...

Игнатий . Через десять минут Новый год. Давайте поторопимся... Никита!

Появляется Никита. Семья усаживается за стол.

Игнатий . С кем ты подрался?

Никита . Это не я. Это Мишка подрался. Их двое, а он один. Что же, я буду рядом стоять?

Игнатий . А кто был прав?

Никита . Те двое. Но в данной ситуации это не имело значения. Я же Мишке друг.

Зоя . Но Мишка же не прав.

Никита . Значит, по-твоему, я должен был присоединиться к тем двум и бить его третьим...

Зоя . Я позвоню Мишкиному отцу.

Игнатий . А где твои джинсы, которые ты шил?

Никита . Продал.

Игнатий . Зачем?

Никита . Деньги понадобились.

Зоя . Зачем?

Никита . Зачем всем, затем и мне.

Телевизор включен. Нарядная дикторша объявила: «С Новым годом, товарищи!»

Игнатий . С Новым годом!

Все поднимаются. Пьют шампанское. Звонок в дверь. Игнатий напрягается.

Никита . Это ко мне.

Никита открывает дверь. Вваливается радостная компания – человек десять или двенадцать.

Никита . Мам! Мы в мою комнату.

Уходят в другую комнату, и оттуда тут же раздается музыка на всю мощность. Никита забегает в комнату, снимает со стола тарелку и бутылку. Скрывается.

Зоя . Совсем от рук отбился... Что там за девочки? Что за мальчики? Еще научат наркотики курить...

Игнатий . Он не отбился, Зоя. Он вырос.

Едят молча. Зоя некоторое время смотрит на Игнатия. Тот смущен. Ему кажется, Зоя все про него знает.

Зоя . Ты странно ешь. Наклоняешься над тарелкой, как собака над миской. Сиди прямо, а ложку неси к лицу.

Игнатий  (слегка заискивая ). Очень вкусный салат.

Зоя . С ананасом и свежим огурцом...

Появляется Никита и забирает со стола салатницу с салатом. На телевизионном экране появляется Аркадий Райкин.

Зоя . А где седая прядь? У него же была седая прядь...

Появляется Никита. Выносит отцу телефон.

Никита . Это тебя.

Игнатий  (официально ). Я слушаю!...

ГолосЛариски . Игнатий...

Игнатий . И вас тоже.

ГолосЛариски . Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий...

Игнатий . Большое спасибо...

Кладет трубку.

Зоя . Кто это?

Игнатий . Ученица.

Зоя . Влюбилась?

Игнатий . С чего ты взяла?

Зоя . Я нашла письма. Вот. (Показывает письма. ) Что ты молчишь?

Игнатий . А что ты хочешь, чтобы я сказал? Нашла и нашла.

Зоя . Прочитать?

Игнатий . Как хочешь...

Зоя разворачивает одно из писем. Читает вслух.

Зоя . «Сегодня я проснулась в шесть утра. За окном крыши, крыши, как в Париже. И облака». Почему в Париже?... «Крыши – это не ты. А облака – это ты». Чушь какая-то... «Я сейчас пишу тебе и люблю. Но как... Нежность стоит у самого горла. Хочется качаться, как мусульманин». Она татарка?

Игнатий . Нет.

Зоя . А почему мусульманин?

Игнатий . Мусульмане, когда молятся, качаются.

Зоя . Значит, она на тебя молится?

Игнатий . Там все написано.

Зоя . «Спасибо тебе за это утро. За это чувство. Ты сейчас еще спишь. Спят твои реснички на щеках, и живот вздымается, как у щенка, в такт дыханию. Спит мой синеглазый боженька, и ему снятся лошади. Аве Игнатий». Очень красивое письмо... Надо же... Я тебе ничего подобного не писала... Она красивая?

Игнатий . Очень красивая.

Зоя . Так. Что это, любовь?

Игнатий . Да.

Зоя . Что же делать?

Игнатий . Ты помоги мне.

Зоя . Как?

Игнатий . Потерпи.

Зоя . Значит, ты будешь любить, а я терпеть?

Игнатий молчит.

Зоя . Что я должна делать?

Игнатий . Не знаю.

Зоя . Может, мне уехать?

Игнатий . Ни в коем случае! Воспоминания будут так настойчивы! Я тут же пойду к ней.

Зоя . Ну так и иди к ней. Кто тебя держит?

Игнатий . А ты? А Никита? Я без вас не могу. Здесь моя корневая система. Я больше нигде не приживусь.

Зоя . Тогда оставайся с нами. Тебя никто не гонит.

Игнатий . А она? У нее нет ни отца, ни матери, ее выгнали из училища. Как она будет жить? На что она будет жить? Без денег, без профессии. Одна, в большом городе...

Зоя . Таких много по стране. Ты же не станция спасения.

Игнатий . Я не имею права не думать об этом, иначе получится законченный рисунок подлеца.

Зоя . Ты что, ее соблазнил?

Игнатий . Нет. Это не моя инициатива. Я, можно сказать, сопротивлялся изо всех сил.

Зоя . Тогда в чем твоя подлость?

Игнатий  (после молчания ). Я ее люблю.

Зоя поднимается, выходит из комнаты. Возвращается с чемоданом. Раскрывает его. Начинает собирать вещи. Игнатий наблюдает молча.

Зоя . Тебе теплое белье положить? В твоем возрасте уже пора носить кальсоны.

Игнатий молчит. Зоя заканчивает сборы. Закрывает чемодан. Вручает Игнатию.

Игнатий  (потрясенно ). Спасибо, Зоя...

Зоя . Ну о чем ты говоришь... Мы же друзья.

Игнатий берет чемодан. Уходит. Тут же возвращается.

Игнатий . А ты? Ты отдала мне двадцать лет жизни, у тебя не было других интересов, кроме меня и Никиты. Я так не могу.

Зоя . Оставайся с нами.

Игнатий . А она?

Зоя . Ну хорошо, пусть у тебя будут две. Она и я. Как ее зовут?

Игнатий . Лариска.

Зоя . Пусть у тебя будут я и Лариска.

Игнатий  (растерянно ). Это как?

Звонит телефон.

Зоя . Это она. Возьми трубку и пригласи ее к нам на Новый год.

Игнатий . У меня такое впечатление, что ты надо мной издеваешься.

Зоя . Почему? Пусть придет к нам в гости. Потанцует, поест, в конце концов. Что она сидит одна, как заяц? Войди в ее положение.

Звонит телефон.

Зоя . Сними трубку.

Игнатий . Позови ты.

Зоя . Я с ней не знакома. Вот ты нас представишь друг другу, и уж потом я буду ее приглашать...

Игнатий . Да?... (Раздумывает. )

Поднял трубку и тут же положил ее на место.

Игнатий . Не могу. По-моему, в этом есть что-то ненормальное.

Зоя . Ну посуди: ты же все равно от Лариски не откажешься, и тебе все время придется врать – то у тебя концерты, то у тебя прослушивания, будешь крутиться как уж на сковородке, все нервы себе разболтаешь. У тебя два пути развития: врать или не врать. Я предлагаю – не врать. В Дании все так давно живут и не делают из этого трагедии.

Телефон звонит. Игнатий подходит к аппарату. Стоит в нерешительности.

Дом Лариски

Лариска сидит посреди комнаты на стуле и не отрываясь смотрит на телефон. Из-за стен, сверху и снизу доносятся музыка и топот. Люди празднуют Новый год. Лариска подходит к столу, пишет на листке бумаги желание. Потом жует эту бумагу. Жует довольно долго, и чувствуется, что ей противно. Звонит телефон. Лариска схватывает трубку.

Лариска . Да! (Разочарованно. ) А... Кира... Спасибо... Не могу долго говорить. Жду звонка. Потом...

Лариска бросает трубку и начинает ходить по комнате из угла в угол. Считает: двенадцать тысяч восемьсот сорок девять, двенадцать тысяч восемьсот пятьдесят. Звонок. Лариска схватывает трубку.

ГолосИгнатия . Это я.

Лариска рыдает.

ГолосИгнатия . Ну вот. Опять за старое. Ты же обещала.

Лариска . Я больше не могу. Я не умею без тебя.

Игнатий . Приходи ко мне.

Лариска  (растерянно ). Куда?

Игнатий . Ко мне домой. Дом ты знаешь. Третий подъезд. Пятый этаж. Квартира восемьсот девять. Все вопросы потом.

Короткие гудки. Лариска стоит, держа трубку в опущенной руке. Вид у нее ошарашенный. Кладет трубку. Торопливо набирает номер.

Лариска . Кира... Я тебя очень прошу – ты можешь сосредоточиться?

Кира . Сосредоточилась.

Лариска . Теперь слушай. И ты должна мне сказать не то, что я хочу от тебя слышать. А то, что ты думаешь на самом деле. Договорились?

Кира . Хорошо, скажу, что думаю.

Лариска . Поклянись.

Кира . Ну, началось...

Лариска . Мне только что позвонил Игнатий и велел, чтобы я пришла к нему домой. Это как понимать?

Кира . А чего там понимать: решил на тебе жениться.

Лариска . Почему ты так думаешь?

Кира . Ну а зачем он тебя зовет? Не с семьей же знакомить.

Лариска . Но он был у меня днем и ничего не сказал.

Кира . Днем он еще сам не знал. Днем он колебался. А сейчас решил.

Лариска . Ты думаешь?

Кира . Конечно. Поэтому он и снял тебя с училища.

Лариска . Не понимаю.

Кира . Тебя же отчислили. Ты что, не знаешь?

Лариска . Первый раз слышу.

Кира . Три дня назад. На доске висит приказ за номером сорок один дробь девяносто три.

Лариска . Это значит, до меня выгнали сорок и одного человека?

Кира . Господи, ну о чем ты думаешь... Неужели тебе Игнатий не сказал?

Лариска . Нет. Ничего не сказал.

Кира . Значит, он решил жениться и не хочет, чтобы ты оставалась в училище. Меньше разговоров...

Лариска рыдает.

Кира . Ты чего?

Лариска . Я не выдержу... Такое счастье... Теперь я не умру. Понимаешь?

Кира . Нет.

Лариска . День – это макет всей жизни. Утро – детство, день – зрелость, вечер – старость, а ночь – смерть. А мы – вдвоем, и нет смерти.

Кира . Счастливая... А как ты до него доберешься? Машины же не ходят.

Лариска . А я пешком.

Кира . От тебя до него километров сорок.

Лариска . Сорок километров до счастья...

Проход Лариски. Сквер

Посреди огромная елка в электрических лампочках. Каждая лампочка выкрашена в свой цвет. В домах огни – разноцветные, как лампочки. Пестрая музыка. Под руку, мелко шагая, идут старик со старушкой.

Лариска . С Новым годом! С новым счастьем!

Старушка . А у нас старое счастье.

Лариска . У меня тоже будет старое счастье.

Идет молодая компания. Патлатые ребята поют под гитару, вернее, воют, как юные шакалы.

Компания . С Новым годом!

Лариска . Со старым счастьем!

Компания . Идем с нами!

Лариска . Я уже иду!

Дом Игнатия

Зоя и Игнатий играют в подкидного дурака. Игнатий проигрывает.

Игнатий . Ты сдала мне все шестерки, а себе все козыри!

Зоя . Но ты же сам тасовал колоду.

Игнатий . Все равно это нечестно.

Зоя . Игра есть игра.

Звонок в дверь.

Зоя . Иди открой.

Игнатий . Открывай сама. Твоя идея, ты и открывай.

Зоя . Но мы не знакомы. В следующий раз я буду и приглашать, и открывать.

Звонок в дверь. Никита выглядывает.

Никита . Звонят же.

Зоя . Не твое дело.

Игнатий . Я не пойду. Я боюсь.

Появляется Лариска. Широко шагнула. Остановилась. Смотрит на чемодан, стоящий посреди комнаты.

Лариска . Ты сказал, чтобы я пришла. Я пришла.

Игнатий . Молодец. Раздевайся.

Зоя . Познакомь нас.

Игнатий . Да, действительно. Знакомьтесь... Это моя жена Зоя. А это моя ученица Лариса Маркова. Пожимают друг другу руки.

Зоя . Я думала, вы другая. Мне Игнатий много про вас рассказывал. Я почему-то думала: вы меньше ростом. Проходите, пожалуйста!

Проходят в комнату.

Зоя . Садитесь...

Усаживаются за стол. Лариска не отрываясь глядит на Игнатия.

Зоя . Вы знаете, раньше, в молодости, мы встречали Новый год широко, шумно. А последние пять лет – никуда не хочется идти, и звать никого не хочется. Все-таки Новый год – это семейный праздник. Игнатий, поухаживай за гостьей...

Игнатий кладет Лариске еду на тарелку, наливает в рюмку водку. Появляется Никита.

Никита . Пап, у Волковых внизу есть гитара?

Игнатий . Ты же у кого-то брал, ты что, не помнишь?

Никита . Я забыл, не то у Волковых, не то у Трегубовича.

Зоя . Познакомьтесь. Это наш сын Никита. Никита, это папина ученица Лариса Маркова.

Знакомятся.

Никита . Мам...

Зоя . Не пойду. Иди сам.

Никита . Ну почему?

Зоя . А потому. Когда надо что-то просить и унижаться, вы посылаете меня.

Никита уходит.

Зоя . Вам не скучно с нами? Может быть, хотите к молодежи?

Лариска . Нет. Спасибо. Нам не скучно.

Зоя приносит альбом. Раскрывает.

Зоя . Игнатий, Лариса, садитесь поближе.

Все садятся в один ряд.

Зоя . Это Игнатий во время войны. Видите, лысый, в девчоночьем платье... А это он в третьем классе, сорок седьмой год. Тогда школьной формы не было, все в чем попало... А это мы с ним в консерватории. У меня прическа смешная, «венчик мира» назывался. А Игнатий – стиляга. Прическа под Тарзана. Тогда зарождался джаз, считалось – запрещенная музыка. Помнишь, тебя чуть не выгнали за джаз. А сейчас этих джазов, ансамблей, Господи... И всего двадцать лет прошло... А это мы в первый год замужества. Какой ты смешной... А вот Игнатий в желудочном санатории, в Дорохове, а это за ручку с ним культработник Лида. Я потом ей на письма полгода отвечала... А вот Никита маленький, полтора года. Реветь собрался. Он тогда всего боялся, даже фотоаппарата... Вам интересно?

Лариска . Очень интересно. Но нам пора домой. Моя хозяйка волнуется, когда меня нет. Не спит.

Зоя . Что вы сказали?

Лариска . Я сказала, что хозяйка волнуется.

Зоя . Нет, перед этим.

Лариска . Что нам с Игнатием у вас очень интересно.

Зоя . Нет, после этого.

Лариска . Что нам пора домой.

Зоя . Кому «нам»?

Лариска . Мне и Игнатию. Не у вас же мы будем жить.

Лариска подходит к чемодану. Поднимает его.

Лариска . Нетяжелый... Пошли.

Игнатий и Зоя растерянно переглядываются. Лариска ничего не может понять.

Лариска . А зачем ты меня звал?

Зоя . А зачем вы пришли?

Лариска . Я пришла выходить за него замуж.

Зоя . Тогда вам придется выйти за нас обоих, вернее, за нас троих: за него, за Никиту и за меня.

Лариска . Не понимаю.

Зоя . У него большой сын, маленькая зарплата и язва двенадцатиперстной кишки.

Лариска . Ну и что?

Зоя . А то. Он зависим: физически, материально и морально.

Лариска . Я не понимаю, от чего можно зависеть, кроме любви.

Зоя . Пока вас не было на свете, пока ваши родители еще только познакомились, он уже родился, вырос и женился. И это никуда не денешь.

Лариска . Я не понимаю.

Зоя . Вы что, глухая? Вы меня не слышите?

Лариска . Извините, я вас слышу, но не понимаю. Мы разговариваем на разных языках, как китаец и француз.

Зоя . Я говорю на языке здравого смысла.

Лариска . А я на языке любви. Мы не поймем друг друга.

Зоя . Ну хорошо, говорите с ним на своем языке.

Лариска подходит к Игнатию, поднимает к нему лицо. Смотрит в самые глаза.

Лариска . Ты любишь меня?

Игнатий . Да.

Лариска . Почему предаешь?

Игнатий . А почему предают? От трусости.

Лариска . Почему трусишь?

Игнатий . Не верю.

Лариска . Мне или себе?

Игнатий . Себе. Я – пуля на излете с комплексом несостоявшейся личности, с комплексом уходящего времени. Укомплексованный начинающий старик.

Зоя . Я же вам говорю: это современный типичный мужчина, который ничего не может решить. Вы зависите от него, а он – от всего на свете.

Лариска . Но я люблю тебя.

Зоя . Заладила: люблю, люблю... Он не знает, что с этим делать. Ваша любовь для него роскошь, которую он не может применить. Это как если бы ему подарили золотой шлем Тутанхамона. Он вбил бы в него гвоздь и приспособил на даче как рукомойник.

Лариска . А что же мне делать?

Игнатий . Перестань любить меня.

Лариска медленно опускает чемодан.

Лариска . Ты хочешь, чтобы я перестала любить тебя. Но я вся – ЛЮБОВЬ. Я не могу сделать так, чтобы любовь умерла, а я осталась. Я могу убить ее только вместе с собой.

Лариска идет к двери. Игнатий загораживает ей дорогу.

Лариска  (тихо ). Выпусти меня, пожалуйста.

Игнатий . Я не могу тебя отпустить. Как ты пойдешь по городу в таком состоянии...

Лариска . Тогда пойдем со мной.

Игнатий . Я не могу бросить Зою в таком состоянии. Что Никита скажет своим друзьям?

Лариска . Тогда дай мне уйти.

Игнатий . Я не могу...

Лариска  (растерянно ). Да что же это такое... И не берут, и не выпускают. Заговор какой-то...

Она разбегается и пытается прорваться. Игнатий ее не выпускает. Заиграла очень громкая музыка. Старшеклассники распространились по всему дому, танцуют, топоча, как стадо мустангов.

Лариска  (в смятении ). Это какой-то сумасшедший дом...

Игнатий . Успокойся. Выпей.

Он наливает ей стакан водки. Лариска выпивает. Молодежь пляшет вокруг нее, вовлекает Зою. Танцует и Зоя – каким-то неистовым танцем отчаяния. Лариска оглядывается по сторонам, как бы ища выход. И вдруг нашла. Метнулась к окну, отомкнула шпингалеты. Рванула на себя балконную дверь, посыпались труха и вата, повисли полоски бумаги, которой клеят стекла. В квартиру ворвался морозный воздух. Свет гаснет.

Больничная палата

В палате трое больных: Спящая – пятьдесят лет. Нина – тридцать лет. Наталья – сорок лет. Спящая спит. Нина читает газету. Наталья не слушает, думает о своем. Сидит, уставившись в одну точку.

Нина  (читает ). «...Утверждена программа технического перевооружения и реконструкции двадцати промышленных предприятий. Осуществление этой программы позволит дополнительно повысить производительность труда на одиннадцать процентов, сберечь десятки миллионов рублей, высвободить для работы на других участках около трех тысяч человек...»

Наталья . Я просто не знаю, что мне делать. Я уже отупела от потерь. Я уже ничего не боюсь.

Нина . Значит, не судьба. Значит, он не твой человек. Пусть себе уходит.

Наталья . Мой... Мой. Я же знаю. Мы вместе ели. Отламывали от одного куска. Все вместе. А теперь все врозь. Я не могу...

Наталья напрягла скулы, чтобы не заплакать.

Нина . Объявится. Ну куда он от тебя денется?

Наталья . Объявится... Но в каком качестве? Забежит на полчаса. Во что выродится эта наша любовь? В интрижку?

Нина . Да ну уж... любовь... Сколько ты его знала?

Наталья . Десять дней.

Нина . Идиотка. Из-за десяти дней с ума сходить. Что можно понять за десять дней?

Наталья  (страстно ). Все! Это бывает ясно за один час, когда твой человек. А тут десять дней...

Наталья мысленно обошла памятью эти десять дней и пришла в отчаяние.

Наталья . Все остальные рядом с ним амбалы.

Нина . Амбал – это что?

Наталья . Не знаю. Сарай. Или плита бетонная. Что мне делать?

Нина . Забудь! Сколько ты его знала? Десять дней? Ну вот десять дней и положи на обратную раскрутку. Тебя что, никогда не надували?

Наталья . Надували.

Нина . И ты что, каждый раз с ума сходишь? Неужели не привыкла?

Наталья . Я верю... Я каждый раз верю...

Нина . Ой, дуры бабы. Господи... Я десять лет со своим проваландалась. Не десять дней. Десять лет. И то ничего! Я его осудила своим судом! Своим военным трибуналом: расстрелять как предателя! Я его расстреляла и в землю зарыла! А теперь забуду. В больницу легла! Сделаю новокаиновую блокаду центра памяти.

Наталья . Как это?

Нина . Пятнадцать уколов через день.

Наталья . И что?

Нина . Все забудешь на какое-то время.

Наталья . А разве можно жить без прошлого?

Нина . У тебя бывает так, что тебе кажется, что когда-то это уже было? Точно такая же ситуация?

Наталья . Бывает.

Нина . Это память предков. А бывают предчувствия?

Наталья . Конечно. Только подумаю о человеке, а он позвонит.

Нина . Это память потомков. Первое время можно обойтись памятью предков и потомков. А потом уж наберешь свою память.

Наталья думает.

Наталья . А как же он? Он без моей памяти сразу станет старый.

Нина . А тебе-то что до него? Ты вон в больнице, а он к тебе даже не пришел ни разу. И не знает, что ты тут.

Наталья . Я не хочу его забывать. Я вообще ничего не хочу забывать.

Появляется новенькая. В руках у нее книжка и пакет с яблоками.

Новенькая . Здравствуйте.

Нина . Проходите.

Новенькая . А какая тут койка свободна?

Наталья . Хотите у окна?

Новенькая . Спасибо...

Начинает располагаться.

Нина . Тоже из-за любви?

Новенькая . Что?

Нина . Из-за любви с ума сошла? Тоже женатого полюбила?

Новенькая . Нет... У меня все хорошо.

Нина . А чего же в нервную палату попала?

Новенькая . Я все время плачу.

Наталья . Почему?

Новенькая . Я не знаю. У меня есть все, что нужно человеку для счастья. Но я все равно плачу.

Нина . Чего ж ты плачешь?

Новенькая . Врачи говорят, что это для баланса психики. Невозможно быть только счастливой. Это ненормально.

В углу палаты завозилась спящая больная.

Новенькая  (шепотом ). Мы мешаем...

Наталья . Не беспокойтесь. Она всегда днем спит.

Новенькая . А что с ней?

Нина . Обратная реакция. Днем спит, а ночью читает, гуляет, в общем – живет ночью.

Новенькая . А почему это получается?

Наталья . У нее квартира возле Курского вокзала и окна выходят на Садовое кольцо. Днем там очень шумно и угарно. А ночью тихо и воздух свежий. Она уже привыкла. И собаку свою приучила.

Новенькая . А зачем она лечится?

Нина . Это же ненормально.

Новенькая . А разве человек не может сам себе устанавливать нормы?

Нина . Нет. Не может. Человек живет в обществе и должен подчиняться его законам.

Во время разговора появляются Лариска и врач. На Лариске больничный халат, который ей непомерно велик. Лариска садится на свою постель. Врач присаживается рядом. Делает пометки в истории болезни.

Лариска . Что вы пишете?

Врач . Заполняю историю болезни.

Лариска . Мою?

Врач . Нет у тебя никакой болезни. Ты просто дура.

Лариска . Почему?

Врач . Ну разве можно ставить себя в такое дурацкое положение?

Лариска . Чем дурацкое? Тем, что я не разбилась?

Врач . Если бы ты разбилась, это было бы самое дурацкое положение.

Лариска . Я искала выход.

Врач . Но разве это выход? В окно?

Лариска . Я ничего не могла изменить. И не могла смириться.

Врач . Надо было потерпеть.

Лариска . Невыносимо. Каждый вздох так больно...

Врач . Но это же все равно не выход. Это грех.

Лариска . Кому от этого плохо, кроме меня?

Врач . Сколько людей больных и старых благословляют каждый день. А ты хотела уйти сама.

Лариска . Он мне сказал.

Врач . Он сказал, чтобы ты умерла?

Лариска . Он сказал, чтобы я его не любила.

Врач . Ты бы погибла, а он сел бы перед телевизором новогодний «Огонек» смотреть.

Лариска . Дело же не в том, где он будет сидеть. Дело в том, о чем он будет думать.

Врач . И о чем он будет думать?

Лариска . А знаете, почему я не разбилась?

Врач . Потому что ты упала в большой сугроб.

Лариска . Вовсе нет. Потому что я полетела не вниз, а вверх. К звездам. Я еще успела подумать: а правда, что любовь поднимается вверх и плавает в высоких слоях атмосферы. Там же нет света. Поэтому я влетела во мрак.

Врач . Между прочим, ты могла оттуда и не вернуться.

Лариска . Ну и что? Поговорили бы и забыли. Мертвые скоро забываются.

Врач . Ты говоришь так, будто твоя жизнь сама по себе ничего не значит.

Лариска . Мне не нужна жизнь, в которой нет его.

Врач . Ты сейчас не должна об этом думать.

Лариска . Хорошо, я не буду думать. Но вот скажите...

Врач . Не скажу.

Лариска . Но знаете, он...

Врач . Не знаю.

Врач поднимается. Выходит из палаты. Лариска сидит, прислонившись к стене. У нее такой вид, будто из нее вытащили позвоночник. Нина подходит к ней. Смотрит с осуждением.

Нина . Ну и видочек у тебя. Как будто размазали по стене. Жаль, что ты себя не видишь.

Лариска . Больно жить.

Новенькая заплакала. Спящая засмеялась.

Нина . Ну что мне с вами делать! Надо взять себя в руки! Понимаете, вам никто не поможет, если вы сами себе не поможете! Я сегодня утром проснулась. Тошнит, руки дрожат. Посмотрела на себя в зеркало – зеленая, под глазами синее. Я сказала себе: «Нина, ну кто тебе поможет, если ты сама себе не поможешь?» Сделала гимнастику. Открыла форточку, подышала по йоге. Все, буду мальчика рожать.

Наталья . От кого?

Нина . От себя. Я сама – и отец и мать. Как это называется, когда и мужик, и баба вместе?

Новенькая . Евнух.

Нина . Да нет. Евнух – это ни то и ни другое. А когда и то и другое?

Наталья . Гермафродит.

Нина . Ага. Точно. Вот так и я. Сама за себя замуж выйду. Сама себя содержать. Сама себя развлекать. А что? Не мы первые, не мы последние...

Новенькая . А как вы думаете, что-нибудь переменится?

Нина . Конечно. Нам сейчас тридцать. Будет сорок. Потом сорок пять.

Новенькая . А в сорок пять чего?

Нина . Надо у Натальи спросить.

Наталья . Все то же самое. Только морщин побольше и скорее устаешь. И волосы красить каждые десять дней. А так то же самое.

Лариска . А что же делать?

Спящая проснулась.

Спящая . Танцевать.

Нина . О! Проснулась.

Лариска  (тихо ). Я серьезно спрашиваю.

Спящая . И я серьезно отвечаю. Когда человеку весело, он танцует и через движения выплескивает радость. А можно наоборот. Начать танцевать, и тогда радость извне проникает внутрь. Как бы инъекция радости. Это мое собственное открытие.

Нина . А ну поднимайтесь!

Нина подошла к Лариске.

Нина . Вставай!

Лариска поднялась, но тут же качнулась к стене.

Нина . Ноги не держат! Совсем с ума сошла!

Нина отдернула Лариску от стены. Та сделала несколько шагов и опустилась на колени. Нина потащила ее вверх.

Нина . Вставай! Мне нельзя тяжести поднимать!

Лариска встала.

Нина . Пой!

Лариска . «Ночевала тучка золотая...»

Нина . Ну вот, завыла, как баптист. Другую. Веселую!

Наталья . Отстань от нее!

Нина . Не отстану! А ну выходите все!

Сгоняет больных на середину палаты. Достает из тумбочки кассету. Заряжает в кассетный магнитофон. Простенький вальс просочился в палату.

Нина . Джон Ласт. У меня дома его пластинка есть. С длинными волосами и с белым цветком. Педераст, наверное...

Наталья . Почему ты так думаешь?

Нина . Они там все педерасты. Там тоже свои проблемы. Танцуйте!

Больные начали кружиться с раскинутыми руками. Лариска чертила какой-то угловатый рваный рисунок, как замученная бабочка. Потом нежный простенький вальс приласкал ее. Движения стали осмысленнее. Они кружили в тесной палате, сталкиваясь, как бабочки крыльями.

Через десять лет

Комната Киры, обклеенная афишами на всех языках. На каждой – портрет Киры и ее фамилия. Звонок в дверь. Появляется Наташка. Ей 20 лет. Открывает дверь. Берет у почтальона письмо. Расписывается.

Наташка . Кира! Тебе письмо!

Появляется Кира. Ей – двадцать восемь. Она изменилась, но, как это часто бывает с талантливыми людьми, изменилась в лучшую сторону. Кира раскрывает письмо, читает.

Кира . «Уважаемая Лариса Григорьевна! Приглашаем Вас на юбилей нашего училища...» Почему Лариса Григорьевна?... Наверное, в мой конверт вложили письмо, адресованное Лариске. Значит, мое письмо попало к ней. Ты Лариску помнишь?

Наташка . Еще бы... Как она живет?

Кира . Уехала к бабке в Коломну. Там вышла замуж за военного инженера. За москвича. Сейчас в Москве живет. Где-то на проспекте Вернадского.

Наташка . Сколько вы не виделись?

Кира . Лет десять.

Наташка . Странно... Как можно так дружить, а потом так не видеться.

Кира вдруг начинает торопливо одеваться.

Наташка . Ты куда?

Кира . А по справочному адрес дадут?

Наташка . Если знаешь фамилию и год рождения.

Кира . Ее новая фамилия – не то Сашко, не то Митько...

Наташка . Купи телевизионную программу.

Наташка отходит к окну, стоит одиноко, понурившись.

Кира . Ты чего?

Наташка . Мне грустно...

Кира . В двадцать лет грустно не бывает.

Наташка . Ты просто забыла.

Дом Лариски. Лариска, тридцатилетняя, цветущая, лохматая, орудует в недрах домашнего хозяйства. Звонок в дверь. Лариска открывает. На пороге Кира – вся в заграничных нарядах. Узнали друг друга. Стоят, парализованные неожиданностью. Лариска первая перевела дух.

Лариска . Ну, ты даешь...

Кира прошла. Сняла шубу.

Лариска . Норка... Ни фига себе... Я бы боялась носить.

Кира . Почему?

Лариска . Снимут, еще и убьют.

Появилась девочка семи лет, копия Лариски.

Лариска . Это моя дочь. А это тетя Кира.

Девочка . Тетя Кира, вы очень модная. (К матери. ) Дай мне рубль.

Лариска . Зачем?

Девочка . Я должна сходить в галантерею. У нашей учительницы завтра праздник солидарности.

Кира . А что это за праздник?

Лариска . Восьмое марта. Сделаешь уроки, потом пойдешь.

Кира . У тебя, по-моему, еще есть ребенок...

Лариска . Двое... Девчонки. Средняя ушла на работу, в детский сад. А младшая на балконе. Спит.

Кира . Сколько ей?

Лариска . Пять месяцев. Вчера научилась смеяться и целый день смеялась. А сегодня целый день спит. Отдыхает от познанной эмоции.

Кира . У тебя домработницы нет?

Лариска . Не люблю посторонних людей в доме. Лучше я устану, зато спокойна.

Кира . Еще будешь рожать?

Лариска . Мальчишку хочется.

Кира . А зачем так много?

Лариска . Из любопытства. Интересно в рожу заглянуть, какой получился.

Кира . Дети – это надолго. Всю жизнь будешь им в рожу заглядывать. Больше ничего и не увидишь.

Лариска . А чего я не увижу? Гонолулу? Так я ее по телевизору посмотрю. В передаче «Клуб кинопутешествий».

Кира . А костер любви?

Лариска . Я посажу вокруг него своих детей.

Лариска поставила вино в красивой оплетенной бутылке. Поставила на стол пельмени.

Лариска . Пельмени сама приготовила из трех сортов мяса.

Кира . Ну, ты даешь... (Ест. ) Потрясающе!

Лариска . Все деньги на еду уходят. Мой муж сто килограммов весит.

Кира . Такой толстый?

Лариска . У него рост – метр девяносто шесть, так что килограммы не особенно видны. Вообще, конечно, здоровый...

Кира . А чем он занимается?

Лариска . Думаешь, я знаю...

Лариска разлила вино.

Лариска . За что выпьем?

Кира . За исполнение желаний. Помнишь, ты хотела родить троих детей. И родила.

Лариска . Но не тому, кому хотела...

Пьют.

Лариска . А помнишь, ты хотела стать лауреатом и объездить весь мир? Стала и объездила.

Кира . Ну и что?

Лариска . Добилась. Доказала.

Кира . В искусстве ничего нельзя доказать окончательно.

Лариска . Африка... Америка... С ума можно сойти. Как там?

Кира . Для меня везде одинаково. Сцена – моя рабочая площадка. А Шопен – везде Шопен.

Лариска . А как там публика одета?

Кира . А я не вижу. Они же сидят.

Лариска . У меня твоя пластинка есть.

Ставит пластинку на проигрыватель. Звучит прекрасная музыка. Сидят в молчании.

Лариска . Потрясающе!

Кира . Правильно. А заболеешь, стакан воды подать некому. Публика послушает, похлопает – и по домам. А я в пустую гостиницу.

Лариска . А ты почему развелась?

Кира . Профессия развела. Я же все время играю. На семью времени не остается.

Лариска . А разве нельзя и то и это?

Кира . Может, можно, но у меня не получается. Знаешь почему?

Лариска . Почему?

Кира . Я не умею зависеть. Зависеть – это ведь тоже талант.

Лариска . Независимость – это свобода.

Кира . Свобода в больших количествах – это одиночество.

Лариска переворачивает пластинку. Звучит «Ночевала тучка...». Кира разливает вино.

Лариска . За что выпьем?

Кира . За рараку.

Лариска . За какую рараку?

Кира . А ты забыла? Светлячок, в море живет. Помнишь, ты собиралась плыть за ним, как до Турции?

Лариска . Ну и доплыла бы... И что бы было?...

Кира . Ты его потом когда-нибудь видела?

Лариска . Один раз. На улице. Он нес два батона. Без авоськи.

Кира . А он тебя видел?

Лариска . Нет, не видел. Я на другую сторону перебежала. А где он сейчас?

Кира . А ты не знаешь?

Лариска . Нет.

Кира . Он умер.

Лариска медленно поднялась со стула.

Кира . От инфаркта. Или от тромба. Мгновенно, как от пули. На рассвете. В шесть утра.

Пауза. Лариска стоит с неподвижным лицом.

Лариска  (тихо ). Ну как же... Ведь мы же ни о чем не поговорили... Ведь я не сказала ему самого главного... Я не сказала, что я на него совсем не обижаюсь...

Лариска плачет и вдруг становится похожа на прежнюю Лариску.

Кира . Непостижимо...

Лариска . Это я виновата. Со мной бы он не умер.

Кира . У него был инфаркт, перенесенный на ногах. Думали, что это желудок. А это было сердце. При чем тут ты?

Лариска . Со мной бы он не умер. Зачем я его тогда отдала? Зачем струсила? Ведь я была сильнее.

Кира . Непостижимо... Неужели это действительно не проходит?

Лариска . Это проходит вместе с человеком.

Пластинка кончается. Пауза.

Лариска . Мне больше нечем жить.

Кира . Счастливая!

Появляется девочка с тетрадью.

Девочка . Мама, у меня «у» не соединяется.

Лариска молча смотрит перед собой.

Кира  (берет тетрадку ). Ты следующую букву подвинь поближе. Видишь хвостик от «у»? Он должен утыкаться прямо в бок следующей буквы.

В глубине квартиры закряхтел ребенок.

Девочка  (радостно ). Проснулась! Мама, она плачет или смеется?


Занавес

Вместо меня

Киносценарий 

СЦЕНА МАЛЕНЬКОГО ТЕАТРА. ИНТЕРЬЕР

На маленькой сцене разыгрывается действие шекспировской пьесы. Луч прожектора высвечивает восседающего на троне бородатого человека. Царственными жестами он отдает распоряжения расположившимся у его ног вассалам. Молодая прекрасная женщина просит пощады. Но он неумолим. Рыдающую женщину уводит безжалостная стража. Та же участь постигает ближайшего советника короля. Он уходит на казнь с высоко поднятой головой. Зато молодой белокурый человек с лицом предателя пользуется неожиданной милостью – король прижимает его к груди и оказывает всяческие знаки внимания. Маленький зал театра заполнен едва на треть. Когда занавес опускается, звучат жидкие аплодисменты.

ГРИМЕРНАЯ КОМНАТА. ИНТЕРЬЕР

Вначале снимается парик. Отклеивается борода. Седые усы. Всклокоченные брови. Теперь в зеркале отражается молодой человек лет под тридцать – Дима. Дима закуривает, но женская рука вынимает из его губ сигарету. В зеркале появляется молодая женщина – та самая, которая на сцене умоляла Диму о пощаде.

Маша . Сегодня нужно забрать у мамы девочек.

Дима . Сегодня я не могу.

Маша . Интересно, чем же ты так занят?

Дима . У меня встреча с одним нужным человеком. Он обещал дать денег на спектакль.

Маша . А потом надо будет выпить с нужным человеком, обмыть несуществующие деньги на спектакль, который никогда не будет поставлен, потом с нужным человеком посетить несколько нужных мест, где будет выпито море уже с ненужными людьми, которые будут жаловаться друг другу на жизнь...

Дима . О Господи, опять все сначала!...

Маша . Нет, Димочка, на этот раз уже конец!

Маша встает с места и продолжает говорить, быстро переодеваясь, так что к концу монолога оказывается в джинсах, майке и кожаной куртке.

Маша . Это, Димочка, конец! Ты у меня во где сидишь вместе со своими непризнанными гениями, сраными спектаклями, на которых три убогих человека в зале, со своим бездельем и пьянством! Боже, как мне все это надоело!

Лицо Димы в зеркале каменеет, глаза превращаются в две злобные точки.

Маша . А ты заметил тетку в третьем ряду, которая что делала весь спектакль? Спала, мой дорогой! И я слышала ее храп! Тишина – и храп в зале. Как тебе это? Больше не могу!

Дима  (встает со стула и медленно, угрожающе движется к Маше ). Ты... Ты... Ты понимаешь, что ты несешь? Еще одно слово, и...

Маша . Да сколько угодно – все тебе скажу, директор погорелого театра! Ты что, не понимаешь, все это на фиг никому не нужно! Все разбежались кто куда, устраивают свою жизнь – Ульянкина в Испании нашла себе мужика и счастлива, у Петровой бизнесмен, да, конечно, на твой взгляд, обыватель, но зато живут по-человечески, делают ремонт в квартире. Все давно уже всё поняли, один ты со своей гениальностью все никак не поймешь – не получилось, Дима, надо смириться, не получилось! А я не хочу вместе с тобой идти на дно, потому что... Потому что я хочу еще жить, и у меня есть девочки, и... Это тебе на них плевать, а у меня денег нет купить тетрадки для школы...

Маша садится на коробку с реквизитом и начинает плакать. В комнату заглядывает Славик – актер с предательски невинным лицом. Он уже переодет – хороший пиджак и джинсы.

Славик . Дим... Опаздываем. Неудобно – люди серьезные.

Дима . Сейчас.

Славик скрывается за дверью. Дима идет к дверям. Останавливается.

Дима . Ты подумай хорошенько, что тебе надо. Поищи мужика в Испании или еще кого-нибудь, только не забудь – завтра репетиция. Опоздаешь – выгоню из театра.

Маша в ответ хохочет. Дима выходит из комнаты, хлопнув дверью.

УЛИЦЫ МОСКВЫ. НАТУРА. ВЕЧЕР

Славик осторожно ведет машину в городском потоке. Дима расположился рядом, невесело смотрит на роскошные иномарки, проносящиеся справа и слева.

Славик . Твоя задача – поменьше говорить. Ты – художник, гений. Ничего не понимаешь в деньгах. Для них огромная честь – потратить деньги на твой спектакль. Все остальное предоставь мне.

Дима . Хорошо.

Славик . Намекни им, что этой постановки ждет весь мир.

Дима . При чем здесь весь мир? Я десять лет мечтаю о «Борисе», и плевать я хотел на весь мир.

Славик . Вот этого не надо говорить. Они плевать хотели на твоего «Бориса», а весь мир их очень даже интересует.

Дима . Тогда я вообще не буду говорить.

Славик . Ладно. Молчи. Предоставь все мне. И еще один момент – надо поменьше выпивать. Так, для вежливости. Грамм сто пятьдесят, не больше.

Дима . Тогда я вообще не буду пить.

ПУСТОЙ ЗАЛ РОСКОШНОГО РЕСТОРАНА. ИНТЕРЬЕР

За богато сервированным столом сидят Дима, Славик и два молодых человека, похожих друг на друга, как братья-близнецы. Это потенциальные спонсоры.

Славик  (с рюмкой в руке ). За наше будущее сотрудничество, за встречу искусства и бизнеса, за современных Мамонтовых и Морозовых, которые не дадут погибнуть российскому театру...

Все чокаются и пьют. Только Дима, не выпив, ставит рюмку на стол.

1-й спонсор . Дмитрий... э-э... Евгеньевич, что же вы...

Дима . Извините. Не пью.

1-й спонсор . Да мы тоже не пьем, но только так, за знакомство.

2-й спонсор молча закусывает, пристально и недоброжелательно поглядывая на Диму.

Славик . «Борис Годунов» – большая загадка в русской драматургии. Достаточно сказать, что хрестоматийная вещь практически не ставилась на сцене.

1-й спонсор  (настороженно ). Почему?

Славик . Не всем по зубам разгадать загадку гения. Тут нужен второй гений, равный Пушкину.

1-й спонсор . И кто этот второй гений?

Славик . Дмитрий Евгеньевич. Прошу любить и жаловать.

1-й спонсор . Вот за него мы сейчас и выпьем. За цвет, так сказать, нашей интеллигенции. Прошу поднять бокалы.

Дима . Извините, я не пью.

2-й спонсор . Не уважаешь.

Славик . Дмитрий Евгеньевич, ради такого случая можно нарушить правило.

Дима . Никак не могу-с... Покорнейше прошу избавить...

2-й спонсор  (с сочувствием ). В завязке, что ли?

1-й спонсор  (бодро ). Не будем насиловать человека. Пусть лучше расскажет о пьесе. Например, есть ли там хорошая женская роль?

За столом наступает тишина. Славик вдруг неестественно смеется, будто услышал хорошую шутку. Спонсор удивленно смотрит на него.

1-й спонсор . Это на самом деле важный вопрос. Потому что у нас на эту роль есть потрясающая актриса. Девочка – можно рехнуться. Ноги от горла, здесь – во, глаза на пол-лица. И между прочим – потрясающе танцует. Там у вас не надо танцевать? Кстати, вот и она. Жанночка, птичка, садись к нам!...

Из дверей ресторана к столику направляется длинноногая дива. Прекрасные, лишенные выражения глаза равнодушно скользят по лицам окружающих. Заметив спонсора, она улыбается искусственной улыбкой и, склонившись, целует его в щеку.

1-й спонсор . Жанночка, познакомься, у Димы для тебя есть классная роль!

Дима неожиданно громко смеется. Весело оглядывает стол. Тянется за бутылкой.

Дима . Ну что, ребята, теперь, пожалуй, выпьем?...

УЛИЦЫ НОЧНОГО ГОРОДА. НАТУРА

Славик и Дима бредут по пустым улицам. Славик поддерживает за плечо Диму, который сильно пьян.

Дима . Куда мы идем? Ты можешь мне ответить, куда мы идем? Что здесь вообще происходит?

Славик  (устало ). Мы идем домой.

Дима останавливается, пристально смотрит на приятеля.

Дима . А я знаю, кто ты! Ты – моя нянька! Всю жизнь за мной таскаешься. Спрашивается – зачем? Нет, ты скажи мне, зачем?

Славик . Давай домой. Ну что мы здесь стоим? Уже совсем близко...

Дима . Какие гады! Ты видел когда-нибудь раньше такие противные рожи? Помнишь, как они жрали? Особенно тот, с лысинкой. Я бы дал ему сыграть лакея. Типичная лакейская рожа. (Кричит. ) Товарищи, лакеи правят всем! Проснитесь, господа, лакеи заняли все места! Спасайся кто может!!!

Славик . Тихо, прошу тебя, тихо...

Дима внимательно смотрит на него. Пьяно пошатываясь, берет за лацкан пиджака.

Дима . Ты тоже лакей. Мой лакей. Ты уже на первом курсе за мной таскался, а знаешь почему?

Славик молчит, уставившись в землю.

Дима . Ты знал – актер-то ты говно. Искал, к кому прилепиться...

Славик глядит на пьяного, ухмыляющегося Диму. Неожиданно коротко замахивается и бьет его в лицо. Потом разворачивается и шагает прочь. Дима остается лежать на мостовой под бледным мигающим светофором.

ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ. ИНТЕРЬЕР. УТРО

Сержант выводит из камеры двух изрядно потрепанных людей – Диму и его случайного соседа – мордатого заспанного парня. Диме возвращают часы, несколько мелких помятых купюр, ремень от брюк.

Сержант . Распишись. Борис Годунов, говоришь? Знакомая фамилия. Где-то я ее уже слышал. А то, что ты нас всю ночь лакеями обзывал, так это тебе повезло, ребята были добрые. В другой раз тебе за лакеев так бы вломили...

Дима . Извините. Это не повторится.

Он расписывается и идет к выходу.

Парень . Эй, командир, подожди! Подвезу.

Парню выдают радиотелефон, толстую золотую цепь, перстень и туго набитый долларами бумажник.

Парень . А остальное?

Сержант  (неловко ). Не могу.

Парень . Он мне дорог как память. У меня и разрешение есть – дома забыл. Отдай, пожалуйста!

Сержант со вздохом вынимает из ящика стола огромный пистолет.

УЛИЦЫ МОСКВЫ. НАТУРА. УТРО

В сером утреннем потоке движется новенькая «БМВ». Ночной сосед Димы по камере ведет автомобиль. Дима расположился рядом.

Парень . Трал. То есть меня зовут – Володя Трал. (Продолжая начатый в камере разговор. ) Не прав ты, Боря. То есть в чем-то ты, конечно, прав, но только в мелочах. А в главном – все не то. Ты вот все просишь, и никто тебе не дает, а главного ты не понимаешь: надо не просить, а требовать. Посмотри вокруг: все это твое. Надо только прийти и взять.

У ДОМА ДИМЫ. НАТУРА. УТРО

Автомобиль останавливается у подъезда, из которого двое грузчиков выносят мебель.

Дима . Не знаю, как остальное, но вот это – точно мое.

Дима выходит из автомобиля и подходит к двум мужчинам, держащим шкаф.

Дима . Что здесь происходит, любезнейшие? А ну-ка верните шкаф на место! Он, между прочим, мой.

1-й грузчик.  Иди-иди отсюда, не мешай!

Дима  (становится поперек дороги ). Это грабеж средь бела дня!

Грузчики продолжают двигаться прямо на Диму. Ему приходится отойти в сторону, но далеко грузчикам не удается уйти – Володя Трал стоит перед ними с пистолетом в руках.

2-й грузчик.  (со вздохом ). Опять, черт!

Трал . Положи шкаф, козел!

Грузчик  (обернувшись назад, в глубь подъезда ). Хозяйка! Ты уж разберись тут со своими мужиками! Нам тоже зазря помирать не хочется...

Из подъезда появляется Маша. С недоумением смотрит на Трала с пистолетом, потом на Диму.

Маша . Бедненький... Где ты провел ночь? Тебя били спонсоры?

Дима . Подожди, я тебе все объясню! А где девочки? Что здесь происходит?

Маша . Я от тебя ухожу. (Грузчику. ) Смешно – терпела этого человека шесть лет. Считала его гением. (Смеется. ) Гений! Из вытрезвителя.

Дима . Чушь. Ты никуда не уйдешь! Я не смогу без тебя.

Грузчик  (деликатно ). Очень тяжело держать...

Трал  (направляя на него пистолет ). Поговори у меня тут! (Маше. ) Он тебя любит! С мужиком всякое может случиться, так что – сразу уходить? Поверь мне, Боря еще поднимется, ты в соболях гулять будешь!

Маша . Уже Боря?... А что, тебе даже идет – Борис. Очень мило. Только ты все больше смахиваешь на самозванца. Слишком много времени у меня ушло, чтобы тебя распознать. И я никакая не Марина Мнишек. Я – домохозяйка. Буду ходить в халате целый день. Возить детей на теннис. Отдыхать на Кипре. Немного растолстею. Это все, что я хочу.

2-й Грузчик . Я сейчас упаду. Все. Я падаю.

Трал  (Диме ). Если она растолстеет – кому она нужна? Я тебя познакомлю с такими шкурами – глаз не оторвешь!

Маша . Есть люди, которым я нужна любая.

Дима . И кто же эти люди?

Трал  (оживляясь ). Да, кто?

Маша . Ты их не знаешь. Пропусти. Мне пора идти.

1-й грузчик.  Стреляй, гад! Все равно подыхать. Я бросаю шкаф на счет «три». Раз...

Дима . Я сделаю «Бориса». У меня есть деньги.

Маша . Я это слышала шесть лет подряд.

Дима . Это будет грандиозный спектакль. Ты сыграешь Марину Мнишек.

Маша . Это уже не важно. Я люблю другого мужчину.

1-й грузчик.  Два...

Дима . Ты все врешь. У тебя никого нет. Ты не можешь меня бросить! (Кричит. ) Я не отдам девочек! Ты хочешь сказать, что они будут жить с чужим мужчиной?!

Маша . С чужим, но с МУЖЧИНОЙ!

Маша бьет ладонью о крышку шкафа, который тут же с треском рушится на ступеньки. Маша вдруг плачет и идет прочь. За ней плетутся грузчики с обломками шкафа в руках. Дима и Трал наблюдают, как отъезжает грузовик с мебелью, в котором на переднем сиденье, рядом с водителем, сидит Маша.

Трал  (задумчиво ). Она хоть и шкура, но кое-что говорит правильно. Тебе, Борис, надо круто менять образ жизни. Под лежачий камень, как мы знаем, вода не течет. Есть тут у меня одна идея... «Капусты» подзаработаешь, осмотришься, а там и решишь, куда направить усилия. Поехали!

КВАРТИРА ДИМЫ. ИНТЕРЬЕР. УТРО

В двух маленьких комнатках царит разгром. Из мебели осталась только тахта со сломанной ножкой. По полу разбросаны обрывки газет. Треснутый телефонный аппарат стоит посередине комнаты. Дима садится на пол и снимает трубку. Набирает семь цифр. В трубке слышится возбужденный мужской голос.

Голос ...Слава Богу, я тебя нашел! Ты можешь быть через сорок минут у «Метрополя»? Я тебе потом все расскажу, ничего не спрашивай, только не говори «нет», это вопрос жизни и смерти. Ну пожалуйста, приезжай!...

ГОСТИНИЦА «МЕТРОПОЛЬ». ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

Дима и Трал проходят мимо подозрительно глядящего швейцара и останавливаются в ожидании лифта.

Трал . Какой-то сумасшедший дед из Англии хочет посмотреть места, где он родился сто лет назад, а перед этим проехать Волгу на пароходе. У него денег – туча. Миллиардер. Уехал отсюда ребенком – почти ни во что не врубается в нашей жизни и поэтому ищет себе типа помощника, ну там секретаря, чтобы тот ему все по пути объяснял, туда-сюда, помогал, если надо. И за это отваливает... (Шепчет Диме на ухо сумму. )

Они выходят из лифта, шагают по ковровым коридорам.

Дима . Такого не бывает.

Трал . Твое дело – загорать у бассейна за хорошие бабки. Только сильно не бухай. Ты еще нужен обществу!

Дима . Зачем?

Трал . Потому что ты – уникален, твою мать! (Критически осматривает Диму. ) Хорошо бы тебе побриться. Старик, говорят, любит аккуратных. Ладно, и так сойдет!... Пошли.

Трал открывает дверь, и они оказываются в просторной гостиной номера люкс.

ЛЮКС В ГОСТИНИЦЕ. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

Молодой человек, одетый как с витрины модного магазина, указывает приятелям на кресла. Не сказав ни слова, молодой человек уходит в кабинет, оставив за собой не до конца прикрытую дверь. Из-за двери слышны два голоса – молодой и старческий.

Старик  (за кадром )...И вы готовы отложить свои дела, чтобы составить мне компанию в этом путешествии?

Молодой . Да. С удовольствием.

Старик . Вы человек не очень занятой? Настолько, что можете плавать на корабле, развлекая старика? А что бы вы хотели больше всего?

Молодой  (неуверенно ). В каком смысле?...

Старик . В том смысле, что хотелось бы знать ваше сокровенное желание, если таковое, конечно, присутствует.

Молодой . У меня много желаний. К сожалению, не всегда есть возможность осуществить их.

Старик . В этом мы с вами похожи. Правда, причины, мешающие осуществлению наших желаний, разные. Я, к примеру, большой любитель танцев. Но теперь мои ноги не слушаются меня, они парализованы, хотя желание танцевать осталось столь же сильное, как и в молодости.

Молодой  (непосредственно ). Имея много денег, можно обойтись без танцев.

Старик . Вы думаете? Впрочем, возможно, вы правы. Деньги – большая сила, не зря же я посвятил им всю свою жизнь. Будьте любезны, станцуйте для меня.

За дверью воцаряется пауза. Переглянувшись с Тралом, Дима встает с кресла и приближается к открытой двери. Он видит силуэт мужчины, сидящего в кресле у окна, и молодого человека, растерянно стоящего перед ним.

Леша . Вы... имеете в виду буквально – станцевать?...

Старик . Да, молодой человек, я имею в виду танец – знаете, когда ногами выделывают всякие кренделя.

Леша . А... какой танец вы...

Старик . На ваш выбор. Впрочем, нет, давайте матросский, «Яблочко» – вприсядку с канатами. К сожалению, у меня нет музыкального сопровождения, попробуйте уж так! Танцуйте! Ну же!...

Натужно улыбнувшись, молодой человек делает одно движение, другое и изображает нечто похожее на танец «Яблочко».

Старик . Быстрее. Быстрее! Быстрее, говорю вам!...

Молодой человек начинает семенить ногами, смешно и нелепо.

Старик  (кричит ). Вяло! Я танцевал не так! Надо выкладываться в танце, надо забыть обо всем!... Танцуйте! Ну?!

В этот момент Дима не выдерживает – он решительно возвращается к Тралу, который слу – шает сцену в кабинете с явным удовольствием.

Дима  (в ярости ). Злобный, омерзительный старикашка – наслаждается унижением людей!

Трал . Да, веселый дедок. И денег у него куча. Можно потерпеть!

Тем временем из кабинета выходит молодой человек, несколько растрепанный после танца. Подавленно оглянувшись, он покидает гостиную.

Старик  (за кадром, по-английски ). Саймон, там кто-то есть? Пригласи, пожалуйста!

Трал . Иди, я тебя здесь подожду.

Дима . Не понимаю, что мне там делать? У меня нет желания танцевать.

Трал . Если деньги нужны – станцуешь! Давай.

Холеный молодой человек молча распахивает перед Димой дверь кабинета. Дима неохотно идет к старику, сидящему в кресле. В дверях оглядывается на Трала. Тот ободряюще подмигивает. Оказавшись в кабинете, Дима пытается разглядеть лицо хозяина комнаты – оно скрыто полумраком.

Дима . Предупреждаю – я сегодня не танцую.

Старик  (спокойно ). Вначале представьтесь, молодой человек. Вас не научили в детстве этому правилу?

Дима  (неловко ). Может быть, у меня свои правила...

Старик . Вот оно! С этого все и началось – стали плевать на правила, потом на людей, потом на страну. Я так себе все и представлял... (Задумывается .) Молодой человек, я не был здесь семьдесят лет, и я не знаю ВАШИХ новых правил. Поэтому позвольте мне придерживаться своих – представьтесь, будьте добры.

Дима  (неохотно ). Дмитрий Евгеньевич.

Старик . Александр Сергеевич Гагарин. Очень приятно познакомиться. Дмитрий Евгеньевич, дорогой, возможно, в вашем представлении матросский танец – занятие, неприемлемое для взрослого мужчины. Но я смотрю на это совершенно иначе – всю свою жизнь, пока ноги слушались меня, я старался танцевать при первом удобном случае. Я просто любил это занятие. Я и сейчас его люблю, но мое тело больше не приспособлено для него.

Дима . Вы прекрасно знаете: если бы не деньги, никто не стоял бы тут перед вами по стойке «смирно» и не изображал бы клоуна.

Старик  (весело ). А вам не нужны деньги? Вы тот самый уникальный и единственный человек, который не нуждается в деньгах?

Дима . Нет, почему же? Конечно, мне нужны деньги. Но только не для того, чтобы...

Старик . Стоп. Садитесь, пожалуйста, в ногах правды нет. Разговор такой интересный... Располагайтесь как дома.

Дима садится в кресло напротив старика, с независимым видом закидывает ногу на ногу.

Старик . Вы курите? Курите, пожалуйста, я очень люблю папиросный дым с тех пор, как мне пришлось бросить.

Дима закуривает. Старик с наслаждением вдыхает дым, на мгновение замирает, закрыв глаза.

Старик . Хорошо... Могу я попросить вас о маленьком одолжении? Вон в том ящике возьмите коробку сигарет и попробуйте покурить их. Уверен, вам понравится. Я всегда вожу их с собой. Пожалуй, это лучшие сигареты, которые я знаю.

Дима достает красивую коробочку, садится в кресло и закуривает сигарету.

Старик  (жадно ожидая реакции ). Как? Хороши?

Дима . Да-а...

Старик  (еще раз с наслаждением вдохнув дым ). Итак, мы говорили о деньгах. Зачем они вам?

Дима . Ну... Во всяком случае, не для того, чтобы купаться в роскоши, есть, пить и помыкать другими.

Старик . Но ведь вы никогда и не купались в роскоши, насколько я понимаю? Как же вы можете судить?

Дима . Просто у меня другие понятия о радости, которую можно получать от жизни.

Старик  (с удовольствием ). Расскажите мне о вашем понимании радости.

Дима  (с иронией ). Извольте. Мне кажется, что деньги нужны для того, чтобы что-то создавать. К сожалению, те, у кого эти деньги есть, не имеют ни малейшей потребности в созидании. А настоящие творцы никогда не имеют денег.

Старик  (качает головой ). Печально. Но это касается, так сказать, высшего предназначения. А жизнь? Сама жизнь – разве она не есть уже чье-то гениальное создание? Разве в нее не вложен труд творца? Разве она не стоит того, чтобы наслаждаться каждой секундой существования? (Горячо. ) Вам не понять этого, потому что у вас в запасе много жизни, но я... я физически ощущаю, как проходят мгновения. Как жизнь иссякает. И все, что хочется, – продлить ее как можно дольше. Но я – немощный, больной старик. Я не могу позволить себе всего того, что люблю, – то самое, что вы так не цените, – еду, вино, женщин, да что там говорить: я не могу даже ходить своими ногами и прикован к этому проклятому креслу. (Замолкает, опустив голову. ) Сколько вы хотите за то, чтобы сопровождать меня в поездке?

Дима  (с сочувствием ). Мне очень жаль, но я не могу сопровождать вас.

Старик . Почему?

Дима . У меня есть дела.

Старик . Дела можно отложить. Сколько?

Дима . Извините, мне нужно идти. Я не тот человек, который вам нужен.

Дима встает с кресла и делает шаг к двери. Трал из приемной делает ему выразительные жесты: вертит пальцем у виска, грозит кулаком.

Старик  (про себя ). Достиг я высшей власти; шестой уж год я царствую спокойно. Но счастья нет моей душе.

Дима останавливается в дверях.

Дима  (продолжает ). Не так ли мы смолоду влюбляемся и алчем утех любви, но только утолим сердечный глад мгновенным обладаньем...

Дима  и Старик  (вместе заканчивают ). Уж, охладев, скучаем и томимся?...

Пауза.

Старик  (грустно ). Иногда мне кажется, что это про меня...

Дима . Это вы-то «охладев, скучаем и томимся»?... С вашей жаждой жизни?

Старик  (устало, вдруг поникнув ). Жизни?... О чем вы? Мне осталось-то...

Старик берет со стола ручку и что-то пишет на листке бумаги. Дима видит худую кисть, покрытую пигментными пятнами, которая, кажется, с трудом движется.

Старик . Взгляните. Эта сумма вас устроит?

Дима склоняется над листком. На лице Димы отражается недоверие к громадности цифры. Поняв это по-своему, старик приписывает еще один ноль.

УЛИЦЫ МОСКВЫ. НАТУРА. ДЕНЬ

Дима и Трал быстро шагают по тротуару.

Дима  (возбужденно )...Если даже мне придется две недели танцевать «Яблочко» – ради «Бориса» я сделаю и это. Кроме того, Старик не так плох, как может показаться. В сущности, больной одинокий человек. Со своими тараканами, конечно. А кто без тараканов? В его-то возрасте? (Останавливается. ) Неужели я буду делать спектакль? Трал, это все на самом деле? Он действительно даст эти деньги?

Погруженный в свои мысли, Трал, кажется, не слушает Диму.

Трал . Говоришь, приписал нолик?

Дима . Ну да... Легко!

Трал  (озабочен чем-то ). Ну, я пошел, увидимся еще...

Трал идет в другую сторону.

Дима . Подожди! Спасибо... Возьми мой телефон, адрес... Как мы встретимся?

Трал  (на ходу ). Я тебя сам найду.

Трал напоследок улыбается через плечо и исчезает в толпе.

КВАРТИРА ДИМЫ. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Дима набирает телефонный номер. Отвечает ему детский голос.

Девочка . Але?

Дима . Настя, это папа. Как дела?

Настя . Хорошо. (Шепотом. ) Только тебе нельзя сюда звонить!

Дима . Почему?

Настя . Мама сказала, что ты шпион и теперь в секрете. А если ты будешь звонить нам, тебя могут поймать!

Дима . Но ты же не расскажешь никому, что я звонил? И никто меня не поймает!...

Настя . Я-то не расскажу, но Машка может проболтаться... Она и так все время ревет.

Дима  (после паузы ). Скажи ей, что я только на время шпион. Скоро это кончится.

Настя . А когда?

В это время в трубке слышится голос тещи.

Теща . Это с кем ты там разболталась? Это что, маму?...

Настя  (торопливо ). Все, пока!

Слышатся короткие гудки. Дима кладет трубку. Смотрит вокруг на пустую, разгромленную квартиру. В прихожей – сложенная сумка с вещами.

ПРИСТАНЬ РЕЧНОГО ВОКЗАЛА

НАТУРА. УТРО

От пристани отходит теплоход. Громко, на всю округу, играет музыка. На палубе, облокотившись о поручни, стоит Дима. Он бросает окурок в воду, щурится на солнце и исчезает из виду.

КАЮТА ЛЮКС. ИНТЕРЬЕР

Каюта представляет собой три просторные комнаты, обставленные с намеком на роскошь. Дима бросает на пол свою сумку, отодвигает занавеску и прохаживается по комнате. Распахивает дверцу шкафа: на плечиках аккуратно развешаны костюмы и рубашки. На видном месте красуется смокинг. Дима удивленно рассматривает гардероб.

Старик  (за кадром ). Пора переодеваться к завтраку, мой дорогой. Будем пунктуальны.

Дима . Вам помочь?

Старик . Спасибо, но у меня для этого есть Саймон, он прекрасно справляется.

Дима приоткрывает дверь в соседнюю комнату. Через щель он видит, как молчаливый молодой человек застегивает на старике пиджак. Старик тем временем продолжает говорить.

Старик  (за кадром ). Саймон – слуга в пятом поколении. Он берет на себя всю черную работу по обслуживанию моего никчемного тела...

Дима тем временем начинает переодеваться: белая рубашка, светлые брюки, галстук, пиджак.

Старик  (продолжает за кадром )...К тому же Саймон не знает ни одного слова по-русски. Что может быть лучше для нашего путешествия?

Дима рассматривает себя в зеркале: облик его разительно переменился.

Дима . А галстук – это обязательно?

Старик . Обязательно.

Дима входит в комнату старика. Тот разворачивается в кресле и придирчиво его осматривает.

Старик . Я в вашем возрасте выглядел поэлегантнее, но ведь и времена изменились...

РЕСТОРАН ТЕПЛОХОДА. ИНТЕРЬЕР

Дима и старик занимают удобный столик у окна, откуда хорошо просматривается весь ресторан. Слуга Саймон расположился за спиной старика в почтительном молчании. Посетители ресторана завтракают под негромкую музыку, с любопытством приглядываясь друг к другу.

Старик  (по-английски ). Саймон, ваше место вон за тем столиком. Идите завтракать, я вас позову, если вы понадобитесь.

Саймон направляется к своему месту.

Старик  (Диме ). Кстати, я не выяснил: как у вас с иностранными языками? Английский?

Дима отрицательно мотает головой.

Старик . Французский? Может быть, немецкий? Жаль. (Официанту, склонившемуся над столом. ) Черной икры. И побольше. Шампанского – самого дорогого. Оно у вас холодное, я надеюсь. (Диме. ) Вы любите икру?

Дима . Кто же ее не любит? Не так часто я ее ем.

Старик  (оглядываясь по сторонам ). Расскажите мне о людях вокруг нас. Что вы думаете о том лысом господине с дочкой, который так громко смеется во-он за тем столом?

Дима с удивлением узнает Жанну, которую еще недавно прочили на главную роль в его спектакле. Жанна вяло ковыряется вилкой в тарелке, всем своим видом выражая смертельную скуку. Ее спутник, напротив, жадно и неэстетично ест. Это мужчина лет под пятьдесят, со следами бессонницы на лице.

Дима  (улыбаясь ). Ну... Начнем. Во-первых, это никакая не дочка. Это его любовница. Из манекенщиц. Пребывает в раздражении, что он потащил ее кататься по Волге вместо того, чтобы повезти в Париж. Она тянет из него деньги и подарки, может быть, он даже купил ей квартиру. Он сам бизнесмен среднего уровня, запуган до смерти, женат. За соседним столиком – те двое с одинаковыми лицами – это его охранники...

Старик  (потрясен ). Браво! Вы становитесь буквально моими глазами.

Старик разглядывает девушку, в то время как официант расставляет на столе икру в металлических вазочках, барашки сливочного масла, шампанское в ведерке со льдом. Официант хочет налить шампанского в бокал старика, но тот отрицательно машет рукой.

Старик . Нет-нет-нет, мне категорически запрещено, а вот моему молодому другу налейте полный бокал. Я говорю – полный. Вот так. Выпьем за благополучное начало нашего путешествия. И до дна.

Старик жадно следит, как Дима опрокидывает в себя бокал шампанского.

Старик . Закусите икрой. Нет, не надо намазывать на хлеб – ешьте ее ложечкой, икры много, не жалейте ее. Официант, еще шампанского господину!

Дима пьет, поедает икру ложкой. Время от времени поднимает глаза от стола и натыкается на жадный, внимательный взгляд старика.

Старик . Вам вкусно?

Дима  (сыто улыбаясь, с наслаждением откидываясь в кресле ). Замечательно!

Старик . Ешьте еще, не стесняйтесь.

Дима . Я совершенно не стесняюсь. Но я, кажется, сыт.

Старик . Ешьте, сделайте мне удовольствие!

Дима . Пожалуй, еще чуть-чуть...

Старик . Шампанского!

Дима  (вяло ковыряя икру ложкой ). Честно говоря, у меня от шампанского изжога. Я предпочитаю водку.

Старик  (азартно ). Но мне сейчас хочется шампанского! Выпейте за меня. Залпом. До дна. Съешьте икры. Нет, не так! Съешьте полную ложку.

Дима . Но я больше не могу!

Старик  (злым шепотом ). Вы здесь для того, чтобы делать то, что я вам скажу! Это ваша работа. Ешьте!

Дима понимает наконец, что происходит. Он берет в руки ложку и как автомат начинает есть икру. Старик тем временем негромко комментирует происходящее.

Старик . Вот это и есть – жизнь. Когда-то я не отказывал себе ни в чем, я ни в чем не знал чувства меры – я жил. А теперь я лишь жадный наблюдатель. Ешьте! Я сейчас закажу еще. Официант!

Дима . Я больше не могу.

Старик . Запейте шампанским. А теперь вот что. Пригласите на танец ту самую девушку, которую вы так безжалостно описали.

Дима . Но она здесь не одна. И не принято танцевать за завтраком, во всяком случае – в этой стране.

Старик . Я говорю – пригласите ее!

Дима . Меня изобьют эти мордовороты. Вы этого хотите?

Старик . Уверен, вы с ними справитесь. Вперед! И закажите музыкантам танго.

Дима медленно поднимается из-за стола. Через равные промежутки времени его тело вздрагивает – от икры и шампанского у него началась икота. Нетрезво улыбаясь и привлекая к себе внимание, он направляется к оркестру. Коротко переговорив с музыкантами, он, пошатываясь, двигается к столу, за которым сидят лысый бизнесмен и его юная подруга. Двое одинаковых, как близнецы, телохранителей напряженно наблюдают за происходящим. В наступившей зловещей тишине руководитель ансамбля с треском дует в микрофон и произносит:

Певец . Для нашего гостя из туманной Англии в честь его долгожданного возвращения на родину это танго дарит ему друг.

Приблизившись к девушке, Дима икает и склоняет голову.

Девушка  (бизнесмену ). Я говорила, что есть еще люди, которые умеют развлекаться, а не только жрать и пить!

Торжествующе сверкнув глазами, она поднимается из-за стола, обнимает Диму за плечи и, увлекаемая его нетвердой рукой, движется в танце. Телохранители замирают на месте в позе готовых к прыжку хищников – лысый бизнесмен останавливает их властным жестом. Все присутствующие в ресторане захвачены танцем в исполнении Димы и Жанны.

Девушка . Как ваш спектакль? Слава Богу, встретила нормального человека на этом корыте! Вы что, крутой? Вы в каком номере? (Заговорщически. ) Этот козел в десять уже спит – можно повеселиться. В принципе он не очень злой, но в какие-то моменты может и убить.

Дима делает сложное па – бросает партнершу себе на колено.

Жанна  (восторженно хохочет ). А я-то думала, что умру здесь со скуки!

Бизнесмен печально кивает своей охране. Старик подается вперед в своем кресле, с жадным любопытством ожидая продолжения. Двое очень коротко стриженных мужчин, отстранив танцующую Жанну, умело наносят по Диме целый град ударов. Он даже не пытается сопротивляться и вскоре оказывается на полу. Но телохранители не успокаиваются – они продолжают бить Диму ногами. Присмиревшая Жанна возвращается на свое место за столом и флегматично пьет кофе.

Старик  (по-английски ). Саймон, мне кажется, пора вмешаться.

Бессловесный слуга вынимает из-за воротничка салфетку, встает из-за стола и в два прыжка оказывается за спинами бойцов. Молниеносными движениями профессионала Саймон наносит противникам несколько ударов. Потом, ловко бросив их через себя, укладывает на пол, завернув руки за спину. Там они и остаются лежать, жалобно поскуливая.

МЕДПУНКТ КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР

Дима лежит на узкой металлической койке. Голова его перебинтована, на лице – пластырь. Молодая женщина в белом халате рассматривает его, покуривая сигаретку. Некоторое время они смотрят друг на друга.

Женщина . Вот законченный образ героя нашего времени. Вначале вступает в бой с бандитами, потом два часа блюет черной икрой. Вы съели ее недельный запас. Что это: жадность или самоутверждение?

Дима  (мучительно раздвигая губы ). Это не я.

Женщина . А кто?

Дима . Тот старик в кресле... Это долго объяснять. В общем, я живу вместо него.

Женщина . Интересно. И как вам вместо него живется?

Дима . Как видите... Сегодня ему хотелось икры и шампанского. Потом ему захотелось станцевать танго.

Женщина . Интересно, хотелось ли ему быть побитым?... Ведь били-то вас...

Дима со стоном садится на постели.

Женщина  (продолжает ). Господи, кто бы за меня пожил! Хотя бы денек. Устраивал бы каждый вечер промывание желудка пьяным, спасал бы утопающих в бассейне, лечил бы раны после драк...

Дима . Вам всем этим приходится заниматься? Кто вы?

Женщина . Оля, судовой врач. А находитесь вы сейчас в медпункте. Вообще-то по своей специальности я реаниматолог. Теперь решила уйти в плавание. Здесь хоть какие-то деньги.

Дима . Врачи, мне казалось, неплохо зарабатывают...

Оля . Это смотря какие врачи. Ко мне, например, больные всегда попадали в бессознательном состоянии. А как только приходили в себя и чувство благодарности начинало просыпаться в них, их переводили в другое отделение, где были другие врачи. Я в каком-то смысле была человеком с того света, а там деньги не платят.

Дима  (улыбается ). Дима. (Протягивает руку. ) Похоже, мы с вами родственные души. Я тоже плыву за деньгами.

Оля  (пожав протянутую руку ). Только вы меня предупреждайте, когда вы – это вы, а не тот пожилой джентльмен, который дожидается вас на палубе!

КАЮТА БИЗНЕСМЕНА. ИНТЕРЬЕР

Жанна рыдает, упав на кровать. Подавленные телохранители сидят по углам. Бизнесмен нервно ходит по каюте, выкуривая сигарету за сигаретой.

Бизнесмен ...Ты знаешь: единственное, что я не прощаю, – это ложь. Никогда не ври мне, слышишь? Никогда! Теперь я спрашиваю: откуда ты его знаешь? Скажи правду, и я тебе ничего не сделаю!

Жанна  (сквозь рыдания ). Я... уже говорила... Он режиссер, ставит спектакль с танцами – ты же знаешь, как я хочу быть актрисой! Меня... познакомили с ним несколько дней назад...

Бизнесмен . Кто?

Жанна . Я... не помню...

Бизнесмен  (остановившись перед ней ). Что он делает здесь?!

Жанна . Откуда я знаю! Наверное, отдыхает...

Бизнесмен  (телохранителям ). Не спускайте с него глаз. Слышите? Чтобы я знал каждый его шаг!

ПАЛУБА ТЕПЛОХОДА. НАТУРА

С первого взгляда старика не разглядеть – со всех сторон он окружен отдыхающими, которые, затаив дыхание, слушают его рассказ. Дима шагает к нему, прислушиваясь.

Старик ...И тогда я выстрелил и попал ему точно в шляпу! Он так и остался стоять как вкопанный. Потом развернулся и ушел – и больше мы не виделись. Это было пятьдесят лет назад, но я помню все, как будто все это случилось вчера. (Заметив Диму. ) А вот и мой юный друг, который пострадал за честь женщины!...

Дима . Нам надо поговорить. Немедленно.

РЕКА. НАТУРА

Солнце освещает теплоход, плывущий по реке.

КОРМА КОРАБЛЯ. НАТУРА. ИНТЕРЬЕР

Старик и Дима расположились в шезлонгах на корме. Отсюда виден бассейн, в котором плещутся отдыхающие. Атлетически сложенный молодой человек – Саймон – мастерски прыгает с вышки, сделав в воздухе сальто.

Старик . Итак, вы хотели что-то обсудить. Я вас слушаю.

Дима . Я, кажется, начинаю понимать, для чего я здесь. Не могу сказать, что мне нравится эта роль, но, если следовать вашей логике, кто платит, тот и музыку заказывает. Мне очень нужны эти деньги. Они мне нужны настолько, что я готов вытерпеть многое...

Старик . Кстати, для чего вам деньги?

Дима . Не важно. Я ведь не обязан объяснять эти вещи? Это не входит в контракт?

Старик . Конечно, нет.

Дима . Прекрасно. Тогда давайте говорить как деловые люди. Вам нужно, чтобы я делал то, чего хочется вам, но вы не можете этого себе позволить по состоянию здоровья. Я правильно понял свою роль?

Старик . Если исключить мерзкое словосочетание «состояние здоровья», все остальное звучит очень разумно.

Дима  (ядовито ). Не будем гоняться за красивыми выражениями. Это всего лишь сделка.

Старик . Все можно делать красиво. Впрочем, если вам больше по душе примитив – извольте.

Дима  (ернически ). Благодарю-с... Короче говоря, я согласен делать то, что вы хотите. Однако есть какой-то предел, через который я не могу переступить. Поэтому...

Старик  (перебивает ). И где этот предел? Так сказать – грань дозволенного? Чего бы вы не сделали никогда?...

Дима . Я бы поставил вопрос иначе: мне нужно получше узнать вас и вашу жизнь, чтобы хоть немножко представлять себе, чего мне ждать в будущем.

Старик . О-о!... Если я вам расскажу о том времени, когда я имел иное «состояние здоровья», вы тут же оставите меня. Впрочем, о самом ближайшем будущем я готов сообщить вам прямо сейчас – обратите внимание на ту очаровательную даму, которая идет от бассейна!

Дима приглядывается и видит судового врача Олю, которая, улыбаясь, идет прямо к ним. Она только что выкупалась, в одном купальнике, мокрые волосы скользят по плечам – без белого халата ее просто не узнать.

Дима  (тихо ). Это та самая грань, о которой я говорил.

Старик  (тихо ). «Грань» – просто очаровательна. Я рад, что у нас схожие вкусы.

Оля  (приближаясь ). Приятно, черт возьми, когда при твоем приближении мужчины начинают шептаться!

В этот момент корабль делает резкий крен.

КАПИТАНСКАЯ РУБКА. ИНТЕРЬЕР

Капитан – мужчина лет под пятьдесят, коренастый, с брюшком и густыми седыми баками. Он безуспешно пытается вырваться из крепких рук, которые его держат. Двое стриженых телохранителей прижимают капитана к стене капитанской рубки. Лысый бизнесмен стоит за штурвалом, беспорядочно поворачивая его из стороны в сторону.

Капитан . Ну хорошо. Я сделаю это! Но этого никто – слышите, никто – не должен знать! И прекратите вертеть штурвал – мы сядем на мель!

Бизнесмен с облегчением выпускает из рук штурвал и вытирает пот с лысины.

Бизнесмен  (телохранителям ). Идите купаться, ребята. (Капитану .) Гляньте-ка вон туда и расскажите мне об этой милой компании...

Капитан прикладывает к глазам бинокль. В окулярах появляются Дима, старик и Оля. Все трое хохочут до слез.

КОРМА КОРАБЛЯ. НАТУРА. ИНТЕРЬЕР

Старик, Дима и Оля расположились у бортика. Старик неузнаваем. Лицо его буквально светится от удовольствия.

Оля ...У бассейна сегодня вы – главная тема. А правда, что вы самый богатый человек в Англии?

Старик . После королевы. Но ей деньги достались по наследству, а я всего добился сам.

Дима  (с иронией ). А еще Александр Сергеевич в прошлом заядлый танцор.

Оля . Правда?

Старик . Почему же в прошлом? Я и сейчас хоть куда!

Неожиданно старик отталкивается от бортика и делает на коляске замысловатый пируэт под музыку, которая доносится из репродуктора.

Старик . Могу я попросить вас об одном одолжении? Только заранее скажите: да. Прошу вас!

Оля . После этого танца – все, что угодно! Просите.

Старик . Через неделю я уеду домой, и вряд ли мы еще встретимся. Вы такая очаровательная, милая девушка, и вы напоминаете мне одного человека, которого я знал много лет назад... Позвольте мне поухаживать за вами во время нашего путешествия?

Оля  (смущена ). Хорошо, конечно... Можно только мечтать о таком кавалере.

Старик . Сегодня вечером я хочу пригласить вас в бар. Поболтаем, немного выпьем, можно потанцевать...

Оля . Ну конечно!

Старик . Спасибо. А теперь обратите внимание на маленький аттракцион, который происходит у бассейна.

Все трое поворачиваются к бассейну. На вышке стоит Саймон. Делает неторопливую разминку, играя мускулами. Потом переворачивается и встает на руки. Двое одинаковых телохранителей в плавках крадучись подбираются к нему сзади. Саймон, кажется, не замечает их и продолжает стоять на руках. Оказавшись в метре от него, телохранители бросаются с двух сторон на Саймона. В последнее мгновение он успевает увернуться, и оба бойца с шумом валятся в воду.

КАЮТА ЛЮКС. ИНТЕРЬЕР. ВЕЧЕР

Саймон ловким движением отсекает кончик сигары. Протягивает ее Диме и дает прикурить. Старик вдыхает дым, зажмурившись от удовольствия. Они сидят в креслах напротив друг друга.

Дима  (глядит на часы ). Вам пора на свидание, Александр Сергеевич. Неудобно опаздывать.

Старик . Вот и я думаю: почему вы еще не одеты?

Дима . При чем тут я?

Старик . Какая женщина! Сколько обаяния, юмора, шарма!... И вы заставляете ее ждать! Нехорошо. Саймон, принесите, пожалуйста, все к свиданию!

Из спальни появляется Саймон с огромным букетом роз и коробочкой, перевязанной лентой. Дима удивленно смотрит на «набор для свидания».

Дима . Что-то я вас не понимаю.

Старик  (Диме ). Неужели вы подумали, что я сам пойду в бар? У меня не тот возраст и... состояние здоровья. Сегодня вы меня замените. Только помните – это я ухаживаю за этой женщиной. Я целую ей руки. Я сегодня подарю ей этот браслет. Это со мной она будет целоваться на палубе. Помните об этом и не осрамитесь, пожалуйста! (Подавленно .) Согласитесь, иногда меня не так уж плохо заменять... Ну что вы смотрите? Идите! Она уже ждет!

БАР КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. ВЕЧЕР

Холеный молодой человек с массивным перстнем на безымянном пальце наливает в рюмку коньяк. Ставит перед Олей, криво улыбаясь.

Бармен . Кого на этот раз подцепила?

Оля . Не твое дело.

Бармен  (фальшиво сожалея ). Да-а, теперь уже не мое. А жаль. По-моему, мы чудесно проводили время в прошлом рейсе. Не понимаю, что с тобой произошло: пробегаешь мимо, будто мы не знакомы... (Серьезно .) Оля, что случилось? Тогда, конечно, нехорошо получилось с той шмарой из Астрахани, но я же был пьян, ты сама вспомни! Все равно как если бы это был не я.

Оля . А кто, интересно?

Бармен . Ну все, я уже пострадал, искупил свою вину, прошусь обратно. Ты примешь обратно своего песика?

Оля . Песик, отстань, а, сил уже нет!

Бармен  (зло ). Понятно – нарыла кого-то! Только имей в виду: они тут прокатятся и исчезнут. Ты здесь – девушка на рейс, и не больше того.

Оля  (допивая коньяк ). Вот сволочь!

Она встает от стойки и хочет уже уходить, когда в дверях появляется Дима с букетом роз. В то время, когда он целует ей руку, Оля успевает бросить торжествующий взгляд на бармена.

Оля . А где Александр Сергеевич? Он не придет?

Они садятся за столик.

Дима . А вам бы хотелось, чтобы пришел он, а не я?

Оля . Только не говорите, что вы – это не вы, а он. Этот розыгрыш затянулся. Вы такой напряженный, что-нибудь случилось?

Дима . Нет.

Оля . Тогда расслабьтесь, говорите что-нибудь, будьте самим собой! Я рада, что вы пришли.

Дима . Я тоже очень рад... Вот, я принес вам подарок.

Оля . Обожаю подарки!

Дима ставит на стол коробочку. Оля развязывает ленту, открывает... Видит золотой браслет с бриллиантами, несколько мгновений молча смотрит на браслет.

Оля . Вы с ума сошли! Я не могу этого принять.

Дима . Это красивая вещь. Берите. И не думайте ничего плохого, просто возьмите – и все.

Он надевает браслет ей на руку. Поворачивает к свету. Задерживает ее руку в своей. Неожиданно целует запястье. За всей этой сценой наблюдает бармен. Отставив стакан в сторону, он включает громкую музыку.

Дима . Пойдемте танцевать.

Оля молча повинуется. Они выходят на середину бара и не в ритм танцуют медленный танец.

Дима  (танцуя ). Конечно, это не мой подарок. Я бедный театральный режиссер и ни разу в жизни не дарил женщинам бриллианты. Я хотел бы встретить вас в другое время и в другом месте – я был бы тогда свободен. А сейчас я играю роль, на которую мне пришлось согласиться. Но то, что я чувствую, – не роль, а... Все на самом деле.

Бармен выключает музыку. Дима и Оля продолжают кружиться в танце.

Оля  (долго, внимательно смотрит ему в глаза ). Мне все равно. Не хочу ничего знать – роль это или нет. Плевать я хотела на все твои роли!

Оля обнимает Диму за шею и целует его в губы. Разъяренный бармен выключает свет.

ПАЛУБА КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. НАТУРА. НОЧЬ

Дима и Оля стоят у поручней.

Оля . Пойдем к тебе? Я не хочу, чтобы сегодня все закончилось вот так. Знаешь, это как сон. Вот проснусь завтра – все как прежде.

Дима . Я живу не один.

Оля . Тогда можно остаться у меня. Соседка придет поздно...

Дима . Надо потерпеть всего одну неделю, только одну – и все будет хорошо!

Он обнимает ее, целует, гладит по голове.

Оля  (с иронией ). Через неделю тебе разрешат меня любить? Или через неделю ты сойдешь с корабля и забудешь все это как страшный сон?...

Дима молчит, глядя на воду.

Оля . Извини за навязчивость, но я женщина, и мне нравится, когда меня не только гладят по голове. Обычно бывает и еще что-то... А может, ты все это делаешь только потому, что выполняешь задание Старика? Да?

Дима молчит.

Оля . Бедняжка!... Каково выдерживать домогательства судовой девки!

Дима . Оля, прекрати. Ты же знаешь, что это не так!

Оля . Я ничего не знаю. Извини. Спокойной ночи.

Она идет прочь по палубе. Дима делает шаг за ней, но останавливается, смотрит ей вслед и идет в противоположную сторону.

КОРИДОРЫ КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Дима шагает по темному коридору. Неожиданно чья-то рука ложится ему на плечо. Ладони закрывают глаза. Дима замирает на месте. Женский голос слышится у него над ухом.

Голос. Тсс... Ну куда ж ты пропал? Я целый час жду в этом противном коридоре. А теперь надо бежать – пока он не проснулся!...

Убрав ладони со своих глаз, Дима видит Жанну. Она торопливо смотрит на часы.

Жанна . У нас есть еще пять минут... (Пытается его поцеловать .) Меня так возбуждает опасность!... Ты мне тогда еще понравился, в ресторане, – ты такой несчастный!...

Жанна впивается Диме в губы.

Дима . Извини, но я не могу.

Жанна . Почему?

Дима  (доверительно ). Я боюсь. Я ужасный трус!

Жанна . Фу-у... Он совсем не страшный, только любит пугать. И если бы не этот груз, которым он набил весь корабль, он был бы даже веселый!

Дима . Какой груз?

Жанна  (оглядываясь ). Это тайна! Про это нельзя говорить, а то – ужас! Милый, когда мы будем делать наш спектакль?... Я же мечтаю о сцене всю свою жизнь! Я же могу и петь, и танцевать... (Косит глазом на часы .) Точно убьет, он спит теперь плохо!

Дима с трудом отдирает ее руки от своей шеи и быстро шагает по коридору.

Дима  (на ходу ). Давай подождем, когда будет время. Спокойной ночи!...

КАЮТА ЛЮКС. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Дима проходит через темную гостиную, стараясь не шуметь, берется за ручку двери в свою комнату, но вдруг слышит за спиной голос.

Старик . Я не сплю. Садитесь в кресло.

Дима садится напротив старика. Некоторое время они молча сидят друг против друга в темноте.

Старик . Рассказывайте.

Дима . О чем?

Старик . Вы прекрасно знаете, что я хочу знать.

Дима . Ну... Я пришел в бар. Там была Оля... Она...

Старик . Она?...

Дима . Я бы хотел выпить.

Дима наливает в стакан коньяку и выпивает залпом.

Старик . Как она была одета?...

Дима . Платье и... Какая разница?!

Старик . Платье короткое? Вам понравились ее ноги? Они должны быть смуглые и чуть блестящие от загара. Вы целовались? У нее должны быть прохладные губы, и пахнет от нее бассейном и немного шампунем... Она страстная и быстро возбуждается в объятиях, она задыхалась, и ее руки становились бесстыдными.

Дима . Я вижу, вы все прекрасно знаете и без меня!

Старик . Да, я знаю! Но между знанием и чувством – дистанция огромного размера. И меня интересует чувство, живое человеческое чувство – запах, вкус ее кожи, что она шептала, когда вы целовали ее! Я хочу видеть, как вы занимаетесь любовью, ощущать это так, как будто я, а не вы, люблю ее, я хочу, чтобы вы сделали это для меня!...

Дима  (поражен ). Я что-то не понимаю... Вы хотите подглядывать за нами?

Старик . Да, я хочу подглядывать, я хочу смотреть на вас в этот момент, и вы должны это сделать, потому что я вам плачу деньги!

Дима  (смеется ). Да вы просто извращенец! Как это называется?... Эксгибиционизм!

Старик . Плевать я хотел, как это называется! Я могу позволить себе то, что хочу. Вам никогда не понять, что со мной происходит: вы для этого слишком ординарны!

Дима, вскакивая на ноги, склоняется над стариком.

Дима . Этого – не будет! Даже если я буду умирать с голоду под забором – этого не будет!

Старик  (спокойно ). Вы нарушаете наш договор.

Дима . Да, я с наслаждением нарушаю наш договор! И постараюсь как можно скорее покинуть эту посудину!

Старик . Интересно, каким образом?...

КОРМА КОРАБЛЯ. НАТУРА. НОЧЬ

Дима перелезает через поручни, делает шаг и оказывается на самом краешке палубы. Смотрит вниз. Освещенная полной луной, пенится вода. Высота кормы отсюда кажется огромной. Некоторое время Дима смотрит вниз, зажмуривается и «солдатиком» прыгает вниз.

РЕКА. НАТУРА. НОЧЬ

Поначалу пришлось бороться с течением. Но вскоре корабль оказался вдалеке – его огни тают в ночи. Дима остается один посреди темной воды. Освещенный луной, он плывет в сторону берега, вдруг переворачивается на спину и громко смеется, кричит от радости на всю реку: «Свобода, свобода, свобода!...»

БЕРЕГ РЕКИ. НАТУРА. НОЧЬ

Шатаясь, Дима выходит на берег и падает на песок. Смотрит на звездное небо. Отчетливо произносит: «Все! Это все!...»

ЗАГОРОДНОЕ ШОССЕ. НАТУРА. НОЧЬ

Дима голосует на пустынном шоссе. Останавливается грузовик. Распахивается дверь...

КАБИНА ГРУЗОВИКА. НАТУРА. НОЧЬ

Машина скачет на ухабах, кажется, вот-вот рассыплется на кусочки. Шофер, молодой парень, говорит, почти не глядя на дорогу.

Шофер ...Убью, как пить дать! Голыми руками задушу! Ты представляешь, я сплю, а она за стенкой с этим гадом, при живом муже! Ну я выпил, конечно, с вечера, так что же теперь – мне не жить, что ли?!

Дима . Вы смотрите на дорогу...

Шофер . Да пошло оно все в жопу, плевать я хотел на эту дорогу, я, может, жить не хочу!...

Дима . Вы меня высадите на ближайшей станции, а дальше делайте что хотите!

Шофер . На какой станции?

Дима . На железнодорожной...

Шофер резко жмет на тормоза. Грузовик подпрыгивает на месте и, чуть не перевернувшись, останавливается.

Шофер (весело ). Слушай, ты где, по-твоему, находишься?...

Дима . То есть как где?...

Шофер . Ты на острове, чмо! Здесь нет железной дороги. Здесь есть одна бетонка. Одна машина, в которой ты сейчас сидишь. Один магазин, от него – все мои несчастья. Одна женщина, моя жена. И эти сволочи-туристы, небритая мразь в палатках, которые...

Дима . А уехать отсюда можно? Или я здесь навсегда?

РЕЧНАЯ ПРИСТАНЬ. НАТУРА. НОЧЬ

Грузовик тормозит на самом краю пристани, чуть не рухнув в воду. Дима спрыгивает на дощатый помост.

Дима . Спасибо, что подвез! Ты не переживай – куда она от тебя денется! Туристы уплывут, ты останешься...

Шофер . Да ладно, чего там... Поеду расскажу жене, что познакомился с настоящим артистом.

Дима . Да какой я артист...

Шофер . Жалко, бумаги нет, а то моя будет ругать, что автограф не взял. Ну, бывай!

С треском продавив несколько досок, грузовик исчезает на единственной здесь дороге. Дима снимает с себя мокрую одежду и, оставшись в трусах, ложится прямо на помост. Несколько мгновений смотрит на звезды и вдруг засыпает.

ПРИСТАНЬ НА РЕКЕ. НАТУРА. УТРО

Дима просыпается от яркого солнца, которое светит прямо в глаза. Щурится. Но солнце вдруг исчезает. Дима открывает глаза и видит над собой силуэт женщины, склонившейся над ним.

Оля . Как чудесно ранним утром первым сойти на берег и позагорать до завтрака! Вы подаете пример здорового образа жизни всем отдыхающим. Кроме того, вы снова вводите в моду эти милые трусики в разноцветный горошек.

Дима садится на досках, смотрит по сторонам. У пристани стоит пришвартованный теплоход. У поручней собрались пассажиры, которые весело смотрят на Диму. Среди лиц на палубе мелькает ядовитая улыбка Александра Сергеевича Гагарина. Гладко зачесанный, розовощекий Саймон машет Диме ручкой. Дима поворачивается к Оле.

Дима . Давай сбежим отсюда. Куда угодно. Прямо сейчас. Я не могу вернуться на корабль.

Оля задумчиво смотрит на серые прибрежные камни, унылую пристань, пожухлую траву у дороги.

Оля . Здорово! Будем жить на этом острове всю жизнь... Как Робинзон Крузо и Пятница. Заведем козу... Будем какать на камнях, питаться подлещиками и танцевать для байдарочников танец живота за банку сгущенки... Но если все это с тобой, то я согласна!

Мгновение они смотрят друг на друга и одновременно начинают хохотать в голос.

КАЮТА ЛЮКС. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

На кровати – аккуратно выглаженный костюм, рубашка, приложен галстук. Дима некоторое время рассматривает очередной дневной туалет. Потом сбрасывает перепачканный вчерашний костюм и надевает на себя свои собственные вещи: джинсы, майку, куртку. Дима выходит в гостиную и садится напротив старика. Демонстративно закуривает «свою» сигарету.

Старик . Доброе утро. С тех пор как вы уплыли, ничего особенного не произошло – рутинная корабельная жизнь. Подозреваю, что вы провели это время более увлекательно, чем мы с Саймоном. Поздравляю, вы хороший пловец, чего я, признаться, не ожидал...

Дима  (подстраиваясь под тон ). Благодарю. Всегда рад вас приятно удивить. Однако сейчас, похоже, я снова вас удивлю. Я хочу разорвать наш контракт – не перебивайте меня, – думаю, что я непригоден для той цели, с которой вы меня пригласили...

Старик сочувственно кивает, слушая Димин монолог, всем своим видом выражая понимание.

Дима . Я не осуждаю вас, Александр Сергеевич, за то, что вы творите, но позвольте мне остаться в стороне от...

Старик . От чего? Как бы вы это назвали?

Дима  (подбирая слова ). От... ваших... экстра – вагантных фантазий. Так вот. Я продолжу путешествие, но уже как свободный пассажир, а не ваш служащий. Стоимость путевки я вам, естественно, возмещу по приезде в Москву.

Старик  (машет руками ). Ну что вы, Дмитрий Евгеньевич, не хватало вам еще платить за мою авантюру! Нет уж, позвольте, эти незначительные расходы я возьму на себя! А как же с деньгами? Они вам больше не нужны? Ведь была же какая-то благородная цель, ради которой вы пошли на это приключение?...

Дима . Деньги-то мне по-прежнему нужны, Александр Сергеевич, вопрос – какой ценой?!

Старик . Да, интересно, какая цена у денег?

Дима . По-моему, все просто. Та, которую ты готов платить.

Старик  (задумчиво ). В разное время мы готовы платить разную цену... Ну да ладно!... Рад буду общаться со «свободным пассажиром». Хочу посмотреть, какой вы на свободе.

БАССЕЙН НА ПАЛУБЕ. НАТУРА. ДЕНЬ

Оля расположилась под тентом, поставив у ног медицинский чемоданчик. Она в белом халате и черных очках. Расслабленной походкой Дима проходит мимо нее, бросая слова на ходу.

Дима . С рабством покончено. Свобода нас встретит радостно у входа!... Так-то.

Оля . Поздравляю.

Дима . Искупаемся?

Оля . Я на работе. Это вам, отдыхающим, тут лафа, а мне вас лечить.

Дима . Полечите меня сегодня, доктор. Я неизлечимо болен!

Оля . На что жалуетесь, больной?

Дима . Это особая болезнь. Она причиняет мне невыносимые страдания, но я не жалуюсь. Я готов их терпеть всю жизнь!

Оля . В таком случае я отказываюсь вас лечить. Постараюсь сделать вас хроником.

Дима . Сегодня после шести?

Оля . Идет!

Дима подходит к бассейну. Ловит на себе многозначительный взгляд Жанны, которая, вся блестящая от масла для загара, жарится на солнце. Негромко простонав, Дима отворачивается от нее, сбрасывает майку и джинсы, становится на бортик бассейна и, сладко потянувшись, рыбкой ныряет вниз. Под водой он открывает глаза и повсюду видит ноги купальщиков. Дима ныряет глубже, делает несколько гребков и лицом к лицу сталкивается с таким же, как он, ныряльщиком, лицо которого кажется ему знакомым. Ныряльщик неожиданно хватает Диму за ноги и тянет вниз. С трудом вырвавшись из объятий неизвестного, Дима выныривает на воздух. Через мгновение рядом с ним из-под воды появляется мускулистый мужчина, который, вдохнув воздуха, начинает раскатисто хохотать.

Дима  (узнавая ). Трал? Не может быть! Трал!

Трал . Я! А под водой не узнал! А ну-ка еще разок!

Трал наваливается Диме на плечи и увлекает его под воду...

РЕСТОРАН. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

В зале полупустого ресторана играет струнный квартет. Дима и Трал сидят за столиком, уставленным закусками.

Дима ...Как же ты меня отыскал? Хотя какая разница, ты же все можешь! Как я рад тебя видеть! Честное слово, будто родное лицо встретил...

Трал . За встречу!

Они выпивают, закусывают бутербродами с икрой.

Дима  (возбужденно ). Ты даже представить себе не можешь, что ты для меня сделал! По гроб жизни не забуду...

Трал  (улыбается ). А-а... Понял, что значит жить с бабками!

Дима . Нет, дорогой, бабки тут ни при чем, тут есть кое-что посерьезнее!

Трал  (настороженно ). Посерьезнее бабок? Ты шутишь. Золото?... Иконы?...

Дима таинственно улыбается.

Трал  (медленно ). Не может быть... Наркотики?! В его-то возрасте!

Дима смеется во весь голос.

Дима . Ничего ты не понимаешь! Я встретил женщину. Поразительную женщину. Она такая... Она умная, красивая, она все понимает!... Мне с ней так легко и весело и грустно одновременно... Это нельзя рассказать словами, Трал! Ты сам увидишь, я тебя с ней познакомлю сегодня вечером!...

Трал  (строго ). Подожди. Это все хорошо. Ты лучше расскажи, что с основной работой – как старикан?

Дима . Старикан? А что с ним станется? Честно говоря, он оказался порядочной сволочью. Я больше у него не работаю. Знаешь, я теперь многое понял – свобода не продается ни за какие деньги...

Трал  (перебивает ). Что-о?! Какая такая свобода?! Ты фильтруй базар!

Тяжелая пауза нависает над столом.

Трал . Ты что думаешь, я тебя сюда отправил, чтобы телок снимать?! У этого старикашки столько денег, сколько в мечтах у министра финансов. Короче, брат, мне нужно точно знать, какие у него слабые места, где живут дети, внуки, к кому он еще привязан, мне ходы к нему нужны, ты понял? Я тебе, брат, услугу оказал, денег дал заработать, а ты теперь кинуть меня собираешься? Нехорошо...

Дима  (побледнев ). То есть... вы хотите сказать, что я должен... шпионить за...

Трал . Да пошел ты! Козел! Тут пахнет большими бабками, а ты мне туфту гонишь! Братаны на стреме сидят, и, если что-нибудь вдруг сорвется, они, Боря, кидалово не простят!... (Неожиданно мирно .) Ладно. Рассказывай все, что знаешь.

Дима встает из-за стола. Тушит сигарету в пепельнице. Тщательно придвигает стул.

Дима . Я режиссер, а не бандит с большой дороги! И я не буду участвовать в грабеже старого безобидного человека. Я сейчас пойду и предупрежу его обо всем. Да, и еще: я никакой не Боря. Меня зовут Дима.

Дима с удивлением замечает, что Трал совсем не слушает его. Взгляд Трала остановился на чем-то, видимо, очень привлекательном. Дима следит за его взглядом и замечает Жанну, которая входит в ресторан.

Трал (восторженно ). Кто это?!

Дима, не ответив, проходит мимо Жанны и исчезает в дверях.

РЕКА. НАТУРА. НОЧЬ

Освещенный огнями корабль отчаливает от острова и, набирая скорость, плывет по реке.

ПАЛУБА У БАССЕЙНА. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Дима подходит к бассейну, оглядывается. Вокруг никого нет, только издалека слышатся музыка и голоса подгулявших пассажиров. Дима садится в шезлонг у краешка бассейна, закуривает и смотрит на подсвеченную прозрачную воду. Неожиданно по дну бассейна проходит тень... Дима вглядывается... И видит Олю, которая плывет под водой. Она выныривает у самых Диминых ног, кладет руки на кафельный бортик и улыбается.

Оля . Я купаюсь только вечером, когда никого нет. Прихожу сюда ночью и долго плаваю... Иди ко мне.

Дима . Ты никакой не доктор. Ты русалка, которая поселилась на корабле и завлекает путешественников. Скажи честно, многие погибли в пучине этого бассейна?

Оля  (задумчиво ). Все спаслись... Ты что, ревнуешь?

Дима . Да, я ревную.

Оля  (вдруг смеется ). Вот и глупо! Можешь быть спокоен, эта сцена у бассейна играется впервые. Ну, иди ко мне. Сейчас же!...

Дима поднимается, начинает снимать рубашку. Оля брызгает на него водой, еще раз и еще, и Диме не остается ничего другого, как упасть в воду прямо в одежде. Оля обнимает его за шею и долго, нежно целует в губы, расстегивая под водой рубашку... Вскоре они, обнаженные, стоят в бассейне, не в силах оторваться друг от друга. На мгновение Дима открывает глаза... Прямо на палубе перед бассейном в инвалидном кресле сидит старик. Луна освещает его лицо. Взгляд устремлен на Диму и Олю, занимающихся любовью. Дима замирает на мгновение, но Оля не позволяет ему остановиться, и ему приходится продолжать, Дима закрывает глаза...

ПАЛУБА КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Бармен Боря выходит из музыкального салона и, закурив, останавливается у поручней. Внимание его привлекает старик в кресле, застывший на краю палубы. Боря делает шаг к нему, но вдруг замирает, заметив, что старик внимательно смотрит на что-то. Боря перегибается через поручни и видит... обнаженных Диму и Олю в бассейне. Некоторое время бармен не в силах оторвать от них глаз. Потом он переводит взгляд на старика, поглощенного зрелищем. Боря понимающе кривится и исчезает в темноте.

КАЮТА ЛЮКС. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

В тишине они сидят друг против друга – старик и Дима.

Старик . Сегодня я устрою себе маленький праздник. Выкурю сигарету. Подайте, пожалуйста, портсигар.

Дима . Вам нельзя.

Старик . И это придает особое удовольствие...

Старик прикуривает, с наслаждением выпускает дым.

Старик . Я хочу поблагодарить вас за сегодняшний вечер. Вы с блеском выполнили все условия контракта, поэтому я не могу считать его недействительным – по окончании нашего путешествия вы получите обещанную сумму. Более того, сегодня вы показали мне кое-что такое, что я в своей молодости не смел реализовать. Видимо, и в этих вопросах многое совершенствуется. Так что сегодня вы были не просто «мной», а как бы «мной» в современном варианте. Браво!

Дима . Я был собой, и никем другим.

Старик  (внимательно на него смотрит ). Зачем вам деньги?

Дима . Я хочу поставить спектакль «Борис Годунов». Я режиссер-неудачник. Вот такая история.

Старик . Почему вы просто не попросили денег на «Бориса»? Думаю, я не отказал бы вам...

Дима  (удивленно ). Но теперь ведь уже поздно?...

Старик . Теперь у нас контракт.

Дима . Я хочу вам сказать одну вещь. Поверьте, это очень важно. Долго объяснять, но... В общем, вам не стоит продолжать путешествие. Утром – остановка. Вы должны сойти со всеми вещами и больше не возвращаться на корабль. Не надо спрашивать почему, поверьте, я знаю, что говорю! Возвращайтесь домой, вы не найдете в этой стране того, чего ищете. Она давно уже другая, чужая вам, и вы здесь – чужой. Вам просто опасно здесь находиться.

В каюте повисает пауза. Старик начинает медленно говорить.

Старик . Мне было пять лет, когда меня увезли из России. Я помню, что мы долго плыли на пароходе, вначале по реке, потом по морю... Дом, в котором я прожил детство, остался далеко позади, и много лет потом я жил, не вспоминая его. Однажды – я был уже взрослым человеком – мне приснился наш дом в России так, как будто не прошло больше сорока лет... С тех пор дом не отпускает меня. Кажется, я мог бы с закрытыми глазами найти каждую тропинку... (Поднимает взгляд на Диму, улыбается .) И вы хотите, чтобы я уехал домой, когда остался день до цели, к которой я стремился тридцать лет? Вы говорите, это опасно? Что может быть опаснее рака крови?...

Дима опускает глаза. На этот вопрос он не может ответить.

БЕРЕГ РЕКИ. НАТУРА. УТРО

Корабль швартуется у пристани маленького старинного приволжского городка. Голос по громкоговорителю сообщает под бравурную музыку: «ГОСПОДА ОТДЫХАЮЩИЕ, СЕГОДНЯ ВЫ МОЖЕТЕ СОВЕРШИТЬ ЭКСКУРСИЮ ПО ГОРОДУ, ПОСЕТИТЬ КРАЕВЕДЧЕСКИЙ МУЗЕЙ, РАЗВАЛИНЫ МОНАСТЫРЯ И РЫНОК...»

КАЮТА БИЗНЕСМЕНА. ИНТЕРЬЕР. УТРО

Голая Жанна стоит посередине каюты с выражением лица обиженным и одновременно брезгливым. Двое телохранителей тщательно наматывают на бедра и талию Жанны длинный плотный бинт, тщательно прошитый нитками, которые создают на ленте подобие карманов. Бизнесмен курит в кресле, в который раз монотонным голосом давая Жанне инструкции.

Бизнесмен ...Как бы гуляешь по городу. Приходишь на улицу Клары Цеткин...

Жанна . А это мужчина или женщина?

Бизнесмен . Кто?

Жанна . Клара Цеткин?

Бизнесмен  (тихо свирепея ). Клара Цеткин – это женщина, германская революционерка!

Жанна . Тогда почему не Цеткина, а Цеткин, как мужчина?...

Бизнесмен  (тихо, с ненавистью ). Мы говорим о другом, Жанна. Пожалуйста, сосредоточься, моя милая, это очень важно. Итак, я повторяю: на улице Клары Цеткин ты находишь детскую поликлинику, рентгеновский кабинет...

Жанна  (телохранителям, капризно ). Ну вот, намотали, теперь я буду толстая! Можно здесь чуть поменьше, а то такая задница...

Бизнесмен  (злобно шипит ). Жанна! Я тебя умоляю! Слушай очень внимательно. В рентгеновском кабинете ты скажешь: «Запишите мою девочку на среду», – и тебе должны ответить: «Есть только в четверг после четырех...»

Жанна  (озабоченно глядя в зеркало ). Вот здесь надо чуть поменьше...

Бизнесмен  (кричит ). В четверг после четырех, ты слышишь, дура!!!

Жанна . Я все слышу, и не надо обзываться, а то вообще не пойду!

Бизнесмен . Там с тебя все снимут, и ты опять станешь стройной, моя птичка. А теперь повтори все с самого начала.

РАЗВАЛИНЫ МОНАСТЫРЯ. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

Пассажиры бродят под глухими сводами старинного монастыря. Здесь собрались все – Дима со стариком и Саймоном, Жанна, бизнесмен с телохранителями, среди толпы незнакомых нам туристов можно разглядеть Трала в черных очках. Дима проходит мимо Трала, демонстративно не замечая его. Но Трал не обращает на него внимания – он буквально пожирает глазами Жанну, которая, неожиданно увлекшись остатками фресок на стенах, отделилась от своей компании. Трал подходит к ней поближе, оглядывается по сторонам и, не раздумывая ни секунды, кладет ладонь на попу Жанны.

Жанна . Вот так сразу?!

Трал  (прислушиваясь к своим ощущениям ). Мой размер. Такого еще не было: с первого раза – мой самый любимый размер! Ты мне сразу понравилась еще на расстоянии, а теперь можешь считать, что я твой.

Жанна . Вы всегда так быстро переходите к делу?

Трал  (философично ). Жизнь так коротка, а работы так много, что не хочется терять драгоценных минут счастья!...

Со стороны за этой сценой наблюдают бизнесмен и его телохранители. Взгляд бизнесмена падает на руку Трала, лежащую на попе Жанны. Лицо бизнесмена сморщивается, как от кислятины.

Бизнесмен . Идиотка! А это кто еще такой? Откуда он взялся?

Трал и Жанна тем временем, беседуя, идут к выходу.

Бизнесмен  (телохранителям ). Идите за ними и не выпускайте из виду ни на секунду. (Чуть не плача .) За что мне такое несчастье, Господи, почему ты так меня не любишь?...

Жанна и Трал выходят из монастыря.

Жанна ...Так какая у вас работа? Не надо быть таким скрытным! Говорите!

Трал  (на мгновение задумавшись ). Ну-у... Я импресарио.

Жанна  (сделав огромные глаза ). Не может быть! Как интересно...

Они выходят на улицу, сопровождаемые на расстоянии двумя телохранителями. Вслед им со страдальческой гримасой смотрит бизнесмен. Старик, Саймон и Дима осматривают облупившиеся фрески на стенах. Дима переглядывается с Олей, которая, расположившись на камне, ест мороженое из стаканчика.

Старик . Вот наконец-то я нашел что-то старше себя! (Отворачивается от стены .) Не понимаю, почему бы не отреставрировать все это? У старости тоже должен быть приличный вид.

Дима  (ядовито ). Вот и спонсируйте это, кто вам мешает?

Старик  (подумав ). Нет, я слишком жадный.

Оля доедает мороженое, бросает в урну стаканчик и сталкивается лицом к лицу с барменом Борей.

Боря  (широко улыбаясь ). Как жизнь?

Оля . Не жалуюсь.

Боря . Полюбила ночные купания?

Оля  (с отвращением ). Подглядывал? Это у тебя уже что-то старческое, извращенец ты мой!

Боря  (с притворным сочувствием ). Бедная девочка... Делают с тобой что хотят!

Оля . Не ты же делаешь? Вот и вали отсюда!...

Боря . Не понимаешь... У этого номера я был не единственным зрителем. Это к вопросу о стариках.

Потрясенная догадкой, Оля молча смотрит на ехидное лицо бармена.

Боря . Еще чуть-чуть, и тебя попросили бы выступить на бис. Но ты не беспокойся – старик был доволен. Так слюни и текли.

На последних словах Оля поднимается с места, быстро проходит через толпу туристов и, приблизившись к Диме, бьет его по лицу с такой силой, что он оказывается на полу, на мгновение потеряв сознание. Проделав это, Оля поворачивается к старику.

Оля . Совсем забыла поблагодарить вас за вчерашний вечер. Вы все чудесно устроили.

Старик . Спасибо. Но это был не я.

Оля . Странно. Значит, я обозналась.

Она с отвращением смотрит на Диму, который приходит в себя, вытирая из-под носа кровь.

Дима  (с пола ). Ты сломала мне нос...

Оля . Надеюсь. До встречи в медпункте.

Оля поворачивается и идет прочь.

УЛИЦЫ ПРИВОЛЖСКОГО ГОРОДКА. НАТУРА. ДЕНЬ

Трал и Жанна, беседуя, гуляют по маленькому рынку. На приличном отдалении за ними следуют телохранители бизнесмена.

Жанна ...Я всегда знала – что бы ни случилось, я стану звездой. И ничто не сможет мне помешать, потому что, когда человек чего-нибудь по-настоящему хочет, он обязательно этого добьется, ведь правда? Скажите, Трал?

Трал  (серьезно ). Правда. Я сам пример упорства в жизни. С раннего детства я мечтал быть... импресарио. И стал им. Хотя все были против, даже мои собственные родители!...

Жанна . Как это хорошо!

Трал . И ты будешь звездой. Обещаю!

Жанна смотрит на него огромными прекрасными глазами, на которые наворачиваются слезы.

Трал . Пойдем на корабль.

Жанна . Пойдем.

Они быстро, взявшись за руки, уходят с рынка. Телохранители бизнесмена на мгновение теряют их из вида, мечутся в толпе и вдруг видят Саймона, который с интересом рассматривает набор матрешек. Значительно переглянувшись, телохранители крадучись приближаются к Саймону и, оказавшись у него за спиной, одновременно бросаются на него. Завязывается драка. Через несколько мгновений телохранители лежат на земле. Саймон невозмутимо покупает матрешек и покидает рынок. Телохранители поднимаются на ноги, оглядываются по сторонам – Жанна и Трал бесследно исчезли.

УЛИЦЫ ГОРОДКА. НАТУРА. ДЕНЬ

Жанна и Трал шагают к реке. Вдруг Жанна останавливается и смотрит на название улицы на стене, мучительно что-то вспоминая. На металлической табличке написано: «Ул. КЛАРЫ ЦЕТКИН».

Трал  (обнимая ее за талию ). Что случилось, моя милая?

Жанна  (задумчиво ). Что-то я забыла. (Радостно .) Вот! Клара Цеткин была женщина, так?

Трал . Возможно.

Жанна . Тогда почему она ЦЕТКИН, а не ЦЕТКИНА?

Трал  (уверенно ). Это кличка, а не имя. Пошли, моя звездочка!

КАЮТА ТРАЛА. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

Трал и Жанна страстно целуются, едва войдя в дверь. В поцелуе продвигаются к кровати. Задыхаясь, падают на нее. Рука Трала движется от коленки Жанны к бедру. Гладит бедро и движется выше...

Жанна . Подожди.

Она встает с кровати, поправляет платье. Выходит на середину каюты, делает «лицо» и высоким опереточным голосом начинает петь.

Жанна . Без женщин нам никак...

Трал смотрит на нее влюбленными глазами и начинает хлопать. Жанна, войдя в раж, подхватывает юбку и выдает самый настоящий канкан, выбрасывая высоко вверх обтянутые чулками длинные ноги. В самый разгар танца что-то белое, похожее на сахарную пудру, начинает лететь у нее из-под юбки. Жанна продолжает вдохновенно танцевать, не замечая потрясенного Трала.

Трал . Это... что?

Жанна  (легко ). А, наркотики... Скажи, тебе понравилось?... А эти ничтожества в театре говорят, что я плохо двигаюсь! Ты бы посмотрел на старух, которые изображают из себя маленьких девочек!

Ни слова не отвечая, Трал выглядывает в коридор и тщательно запирает каюту. Потом, оставляя следы на белой пыли, подходит к Жанне и ловким движением ощупывает бинты на ее талии. Сажает ее напротив себя.

Трал . Рассказывай. Все с самого начала.

Жанна . Ну... Он обещал устроить меня на главную роль.

Вдруг она начинает плакать горькими слезами, размазывая по лицу тушь вперемешку с белым порошком.

Жанна  (рыдая ). Знаешь, как плохо, когда ты одна и никого у тебя нет, а ты приехала из Тирасполя и даже жить негде, а все только тащат в кровать и обещают помочь и ничего не делают... А я хочу быть актрисой во что бы то ни стало!...

Трал . Ты будешь актрисой. Но вначале ты кое-что сделаешь для меня.

МЕДПУНКТ КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. ДЕНЬ

Оля накладывает Диме пластырь на нос. Он пытается обнять ее, но Оля отстраняется.

Оля . До свадьбы заживет.

Дима  (усмехаясь ). Когда свадьба?

Оля . Это ваше личное дело, больной. А нам запрещено входить в личные отношения с пассажирами.

Дима . Прекрати. Ты все поняла не так. Я не знал, что старик... смотрит на нас.

Оля . Знал – не знал... Какая разница! Вначале я думала, что все это шутка – жить за кого-то. Но теперь я понимаю, что все это – всерьез. Любовь – это для свободных людей, а ты застрял где-то между... Да и потом, известно, чем кончаются курортные романы.

Дима . Я тебя люблю. Я не могу без тебя.

Оля . Прекрати. Ты сам прекрасно понимаешь, что это не так.

Дима . Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Оля смотрит на него и вдруг начинает смеяться во весь голос.

Оля  (сквозь смех ). А у тебя разве нет жены?! Зачем тебе еще?

Она замечает слезы в глазах Димы. Отворачивается в сторону. Прикуривает две сигареты: одну – себе, другую – ему. Они молча курят, сидя друг против друга.

РЕСТОРАН НА КОРАБЛЕ. ИНТЕРЬЕР. ВЕЧЕР

Под негромкую музыку струнного квартета пассажиры ужинают. За столом – Дима с пластырем на носу, старик, Саймон.

Старик  (Диме ). Не надо кукситься, мой дорогой, завтра – мое родовое имение, а это, как вы знаете, цель нашего путешествия. А дальше – свобода, театр, может быть, мировая слава. Как вы думаете?...

Дима молчит, уткнувшись в тарелку.

Старик . Представляю, как я вам надоел... Ну потерпите еще чуть-чуть, только один день. Ладно, я обещаю, что с этой минуты не попрошу вас делать что-то экстравагантное. Идет?

Дима не отвечает.

Старик . Вижу, вы сердиты не на шутку. (Мечтательно .) Только в юности можно так серьезно переживать из-за курортных романов... Я вам завидую!...

Дима демонстративно встает из-за стола и выходит из ресторана. За столом бизнесмена. Телохранители жадно едят, опустив украшенные синяками глаза.

Бизнесмен  (в крайней степени подавленности ). Так ты уверена, что он ничего не понял?

Жанна . Ну да! Мы говорили про музыку. Не могла же я прямо у него на глазах все сделать? А он прицепился как банный лист. Между прочим, он похвалил, как я пою!

Бизнесмен  (глядя на Трала, который с аппетитом ест в другом конце ресторана ). Так кто, ты говоришь, он такой?

Жанна . Импресарио. Между прочим, самый настоящий!

Бизнесмен(про себя ). Господи, клянусь тебе, никогда больше, никогда я на это не пойду. Сейчас закончу – и все, в первый и последний раз!... Завяжу, Господи, вернусь в семью, дам денег на церковь...

Жанна  (с беспокойством ). Ты что там бормочешь?

Бизнесмен . Молчи, сука!...

РЕКА. НАТУРА. НОЧЬ

Корабль, освещенный огнями, плывет в ночи.

ПАЛУБА КОРАБЛЯ. ИНТЕРЬЕР. НОЧЬ

Убедившись, что никого нет поблизости, бизнесмен достает из кармана радиотелефон и трясущимися пальцами набирает номер.

Бизнесмен  (тихо, в трубку ). Да, это я... Непредвиденные обстоятельства – образец товара не дошел. Но все в силе, посмотрите образец на месте. Там же будет вся партия. Безопасность гарантирована. Деньги имейте с собой. Да, отвечаю... Завтра, в имении.

Бизнесмен кладет телефон в карман, быстро крестится и исчезает в темноте. В то же время на другом конце палубы говорит по телефону Трал.

Трал  (в трубку )...Утром, в имении. Пусть братва выезжает прямо сейчас. Большая партия. Нет, не стремно – кажется, лохи, в первый раз везут. Бывай.

Трал прячет телефон в карман и, закурив, прогуливается по палубе. У поручней он видит Диму. Становится рядом.

Трал  (добродушно ). Ладно тебе злиться... Хрен с ним, с дедушкой. Пусть живет. Вижу, он теперь тебе как родственник.

Дима . Ошибаешься...

Трал . Ты вот что... Если денег не будет давать, ты мне скажи, я из него вытрясу.

Дима . Не стоит...

Трал . Как знаешь. Мне сейчас вот что интересно – ты вроде в театре разбираешься? Расскажи, какие там ходы-выходы?

Дима . Тебе-то зачем?

Трал . Надо. Хочу оставить свой след в искусстве.

ПРОСЕЛОЧНАЯ ДОРОГА. НАТУРА. УТРО

Три такси проносятся по дороге. В головной машине, кроме водителя, четверо в кожаных куртках. Бритый наголо на переднем сиденье ведет неторопливый разговор с водителем.

Бритый ...И что там теперь в этом имении?

Шофер  (преувеличенно доброжелательно ). А ничего там нет, одни разваленные стены! Ума не приложу, чего там делать?... Вот могли бы посетить нашу церковь, очень красивая, или, например, баню...

Дорога идет вдоль реки, поэтому видно, как к пристани подходит теплоход.

Бритый . И кто же там жил, в этом имении?

Шофер . А кто его знает?... Буржуи какие-то, помещики. Никто уж не помнит.

Вереницу такси обгоняют три новеньких джипа.

Бритый  (глядя им вслед ). Богатеет провинция!

В переднем джипе рядом с водителем расположился желчного вида мужчина в кепке, со следами бессонной ночи на лице.

Мужчина . Не нравится мне это все... Развалины, собачье говно под ногами, как в дешевом кино. И девка его не пришла на рентген... (Смотрит на такси в зеркальце заднего вида .) И эти туристы с фотоаппаратами, тошнит от них.

Шофер . Шеф, если что не так, все разнесем к чертовой матери!

Мужчина . Тебе бы только разнести!... Козел!

Впереди виднеются контуры усадьбы.

МАЛЕНЬКАЯ ПРИСТАНЬ. НАТУРА. УТРО

Бизнесмен с двумя телохранителями ступает на дощатую пристань. В его руках – металлический чемоданчик. Бормоча про себя молитвы и незаметно крестясь, он шагает в сторону усадьбы. Трал следует за ним на расстоянии, с внешней беспечностью разглядывая живописные окрестности. Постепенно туристы разбредаются кто куда. На опустевшей пристани остаются только Дима и старик в кресле. Старик смотрит на остатки усадьбы, стоящей на холме. В глазах старика поблескивают слезы.

Старик . Здесь все другое, я иначе представлял этот дом. Может быть, не идти туда?...

Дима  (злорадно ). Ну уж нет! Вы пойдете туда как миленький. Вы должны получить то, что хотели.

Старик . Я боюсь.

Дима  (безжалостно ). Что ж... Посмотрим, что время сделало с вашим детством.

Дима толкает кресло, и ровным шагом они двигаются к усадьбе. Узкая тропинка бежит среди кустов репейника, приближаясь к обломкам каменных стен. Старик молчит.

Дима . Ну что, узнаете каждую тропинку? Можете с закрытыми глазами пройти по комнатам? Чувствуете запахи кухни? Слышите шум самовара на веранде, жужжание пчел над блюдечком с медом на обеденном столе?...

Старик . Прекратите!

Дима  (поворачивает его в разные стороны ). Смотрите! Вот оно, ваше прошлое! Не нравится? Признаться, мне тоже! Жалкое, убогое прошлое, над которым вы пускали слюни сорок лет подряд. И что получается в итоге? Смешная вещь – ничего у вас нет! Вы прожили бессмысленную, полную дешевых трюков жизнь, оставшись под конец ни с чем – одно светлое воспоминание превратилось в грязную помойку!...

Они уже идут между облупленных стен – когда-то это было двором усадьбы.

Дима . Вы так цените свою жизнь, так носитесь с ней, так дрожите над каждым мгновением – и все ради чего? Чтобы наслаждаться несчастьем других!

Старик . Вы не должны быть таким жестоким.

Дима останавливает коляску, склоняется над стариком, лицом к лицу.

Дима . Ах вот как! Жестокость – это не то, что я к вам испытываю. Я вас ненавижу так, как человек вообще способен ненавидеть. Я мог бы вас убить здесь, прямо сейчас, и – видит Бог – не испытывал бы жалости. Вы – исчадие ада, и я счастлив, что говорю вам это. Вы превратили меня в ничтожество, в холуя, и я не знаю, как мне теперь жить. Вы отняли у меня любимую женщину, превратив мою жизнь в забаву, в анекдот! И вы говорите, что я – жесток?...

Старик  (неожиданно улыбается ). Я ценю ваш пафос. С удовольствием продолжу этот разговор... Потом. А сейчас позвольте мне побыть в тишине.

Дима отходит от кресла.

Старик . Благодарю.

Наступает тишина, в которой вдруг отчетливо проступают звуки: жужжание шмеля, шум ветра в деревьях, пение птиц.

Старик . Вы правы, тут все изменилось... Все не то... Но есть вещи, которые не меняются, – это то, что в воздухе... Слышите? И еще не изменились запахи, я помню их с самого детства. Они те же, что и тогда, когда я ползал по траве, еще не умея ходить. Я помню запах мятой травы на руках в моем детстве... Будьте добры, сорвите мне несколько травинок.

Дима . Нет.

Старик . Я просто хочу растереть их в ладонях... Сделайте мне удовольствие. Это будет моя последняя просьба.

Дима . Нет.

Старик . В конце концов, у нас есть договор, и вы должны это сделать.

Дима . Нет.

Старик . Вы не получите ни копейки денег. Вы никогда не поставите свой спектакль. Вы так и останетесь неудачником, который никому не нужен. Вы понимаете, что вы делаете сейчас?

Дима  (кричит ). Нет!!!

Старик отворачивается от него. Он смотрит на траву, которая совсем близко, в метре от кресла. Старик упирается ладонями в подлокотники так, что костяшки на пальцах белеют, делает огромное усилие и вдруг встает на ноги. И остается стоять, не в силах сделать один шаг к своей цели. Старик плачет. Дима отворачивается от него. В полной тишине где-то рядом, в глубине усадьбы, раздается выстрел. За ним еще один и еще, а потом начинается настоящая пальба. Старик падает на землю. Под грохот перестрелки Дима видит бизнесмена, который выбегает из-за стен и проносится мимо.

Бизнесмен  (пробегая ). Господи, спаси меня, сохрани, Господи, дай мне остаться живым, и я никогда, никогда!...

Не раздумывая, Дима подхватывает старика на руки и что есть сил бежит прочь из усадьбы, в которой идет настоящий бой.

Старик  (на руках у Димы ). А кресло? Мы что, бросим его прямо там? Вам известно, сколько оно стоит?...

Бескрайние русские просторы. Поле. Широкая река внизу. Темный лес на другой стороне реки. Небо в облаках. И маленькая фигурка бегущего Димы со стариком на руках.

МОСКВА. ПОДЪЕЗД ТЕАТРА. НАТУРА. ЗИМА

Снег опускается на многочисленные автомобили, стоящие у театра.

ЗАЛ ТЕАТРА. ИНТЕРЬЕР

В полной тишине зрители смотрят финальную сцену «Бориса Годунова» – народ безмолвствует. В зале мы видим почти всех наших героев. Бизнесмен с женой и взрослой дочерью. Отдельно – два телохранителя. Они невольно поглядывают на Саймона, который сидит рядом с Олей во втором ряду.

Саймон  (Оле шепотом ). Почему... он... молчать? Это же – безобразий!

Оля . Не молчат, а безмолвствуют.

Саймон . Почему? Англичан бы не молчать. Англичан бы – говорить в лицо!

Оля . Тс-с! Тут русские. Они тебе не англичан.

Саймон берет ее за руку и смотрит на Олю с восхищением. Это видит бармен Боря, вздыхает с грустью и отворачивается к сцене. Трал осторожно толкает локтем соседа по креслу.

Трал  (шепотом ). Смотри, моя-то как? Фантастика!

Сосед . Где?

Трал . Во-он, видишь, за той шикарной шапкой! Это она.

На сцене среди безмолвствующего народа – Жанна в шубе.

Трал  (с любовью ). Моя ласточка, как играет!

Впереди зала на специальном кресле – старик. В глазах его, устремленных на сцену, стоят слезы. Занавес медленно закрывается. Гром аплодисментов.

КУЛИСЫ ТЕАТРА. ИНТЕРЬЕР

Борис Годунов и Марина Мнишек стоят у занавеса перед выходом на поклон. Годунов – Дима. Мнишек – его жена Маша.

Маша . Не трясись ты так. Мне передается.

Дима . Пошли? Уже пора.

Маша . Еще чуть-чуть. Пусть еще похлопают.

Дима  (через мгновение ). Все. Идем.

Занавес медленно раскрывается. Дима и Маша, взявшись за руки, медленно идут к рукоплещущему залу...


Конец

Джентльмены удачи

Киносценарий 

По желтой среднеазиатской пустыне шагал плешивый верблюд. На верблюде сидели трое в восточных халатах и тюбетейках. За рулем (то есть у шеи) восседал главарь – вор в законе и авторитет по кличке Доцент. Между горбами удобно устроился жулик средней руки Хмырь, а у хвоста, держась за горб, разместился карманник Косой.

Ехали молча, утомленные верблюжьей качкой.

Навстречу жуликам повстречался старик узбек.

– Салям алейкум! – заорал Косой, обрадовавшись новому человеку.

– Алейкум салям, – отозвался старик.

– Понял... – с удовлетворением отметил Косой.

Старик продолжал свой путь, а жулики свой.

– Хмырь, а Хмырь, – Косой постучал соседа по спине, – давай пересядем, а? У меня весь зад стерся. Доцент, а Доцент! Скажи ему!

– Пасть разорву! – с раздражением отозвался Доцент.

– Пасть, пасть, – тихо огрызнулся Косой.

В песке торчал колышек, а на нем табличка в виде стрелы:

«АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

№ 13. 2 км».

Жулики спешились.

– Уложи верблюда, – распорядился Доцент и стал карабкаться на вершину бархана.

– Ляг! – приказал Косой верблюду. – Ложись, дядя!

Верблюд не обратил на приказ никакого внимания. Он стоял, старый и высокомерный, перебирая губами.

– Слышь? Кому говорят? Ложись, скотина. Пасть разорву!

Верблюд оттопырил губу и плюнул в лицо Косому.

– А-а!! – завопил Косой. – Ты что дурак, шуток не понимаешь?!

– Тихо ты! – одернул Доцент с бархана. С высоты он оглядывал перспективу в полевой бинокль.

До самого горизонта лежала пустыня, как застывшее море. Потом, приближенные биноклем, выступили какие-то древние развалины, палатки, люди...

Стояла ночь. Над пустыней взошла луна.

– Пора, – сказал Доцент.

Он лег на живот и пополз по-пластунски. Хмырь тоже лег и пополз. Далее следовал Косой, а за ним безмолвно и преданно зашагал верблюд.

– Доцент, а Доцент, – растерянно позвал Косой. – Верблюд...

– Гони! – приказал Доцент, обернувшись.

Косой встал, и его лицо оказалось вблизи от верблюжьей морды. Верблюд узнал Косого и оттопырил губу...

– А ну тебя... – Косой махнул рукой и побежал догонять товарищей. Верблюд не отставал.

Возле входа в древнюю усыпальницу дежурил сторож. Он сидел на камне, положив берданку на колени.

За его спиной послышались шорохи. Сторож обернулся, но не успел ничего увидеть, потому что его схватили, повалили, связали и засунули в рот кляп...

Сухо щелкнула в замке отмычка. Заскрипела дощатая дверь, наспех сколоченная археологами. Жулики ступили в усыпальницу.

Жидкий свет фонарика выхватил из темноты каменный свод, гробницу, дощатый стол. На столе тускло мерцал золотом древний шлем...

– Порядок, – тихо сказал Доцент.

– У-у-уа! – вдруг прорезало тишину ночи.

– Верблюд! – выдохнул Хмырь, цепенея от страха. – Заткни ему глотку! – приказал он Косому.

– Да ну его! Он кусается!

Из палатки археологов выглянул бородатый ученый, профессор Мальцев. Пошел по направлению к усыпальнице.

– Кто тут? – крикнул он в темноту.

Доцент выхватил нож и застыл, прижавшись к двери.

– Доцент, а Доцент, спрячь перо! – испуганным шепотом умолял Косой. – Не было такого уговора...

– Глаза выколю! – прохрипел Доцент.

На полдороге профессор остановился.

– Опять эти кошки... – пробормотал он и беззлобно припугнул: – Кыш!

Евгений Иванович Трошкин – заведующий детским садом № 83 Черемушкинского района Москвы – стоял у себя дома в ванной комнате и брился электробритвой, вглядываясь в свое лицо.

Он привык к своему лицу, не находил в нем ничего выдающегося и, уж конечно, не мог знать, что как две капли воды похож на вора-рецидивиста по кличке Доцент. Только Трошкин в отличие от Доцента был лыс.

Он кончил бриться и вышел на кухню. Здесь над тарелкой манной каши колдовали две женщины – мама и бабушка.

Трошкин сел, подвинул к себе тарелку с кашей и развернул свежую газету. Мама и бабушка присели напротив и с благоговением смотрели на него.

– Во! Опять насчет шлема, – сказал Трошкин, найдя что-то в газете, и прочел: – «Начальник археологической экспедиции профессор Мальцев Н.Г. предполагает, что пропавший шлем относится к четвертому веку до нашей эры и является тем самым шлемом Александра Македонского, который, по преданию, был утерян им во время индийского похода...»

– Какое безобразие! – сказала мама.

– Найдут, – успокоил Трошкин.

– Не найдут! – с жаром возразила бабушка. – Вон у Токаревых половичок пропал – нужная вещь, и то не нашли!...

А во Всесоюзном угрозыске, в своем кабинете, полковник Верченко показал профессору письмо и отложил в сторону.

– Союз архитекторов, коллектив Тульского оружейного завода, отдел культуры ЮНЕСКО... Уже и ЮНЕСКО подключили?

Мальцев кивнул.

– Товарищ профессор! – взмолился Верченко. – Ну зачем вы все это организовываете?! Неужели вы думаете, что мы без этих писем не будем искать ваш шлем? Это же наша работа...

– Да-да, понимаю, – согласился Мальцев.

– Вот и хорошо, – умиротворенно похвалил полковник. – Давайте я вам отмечу пропуск, а то вас так не выпустят... Мы будем держать вас в курсе...

– Спасибо, только один маленький вопросик... Я вчера говорил с профессором Лаусоном из Кембриджского университета. Он сказал, что, если понадобится, он может по своим каналам подключить к розыску Интерпол...

Верченко нажал кнопку, сказал в селектор:

– Славина ко мне! Вы бы лучше вместо того, чтобы звонить по Интерполам, охраняли свои находки как следует, а не бросали где попало! – упрекнул он Мальцева.

– У нас сторож был...

– Сторож! – передразнил полковник. – Это для вас шлем – историческая ценность. А для жуликов это просто кусок золота... Они могут его переплавить, распилить, наконец, продать за границу...

– О-о-о! – застонал профессор.

Вошел лейтенант Славин, белобрысый, подтянутый, и положил на стол папку.

– Личности преступников установлены. – Полковник достал из папки снимки. – Ермаков, Шереметьев, – на стол легли тюремные фото Косого и Хмыря, – Белый. – Он показал фотографию Доцента. – Рецидивист, очень опасный преступник...

– Можно? – Мальцев взял у полковника снимок, вгляделся. – Отвратительная рожа... – чуть не плача от ненависти, сказал он. – Вы их поймаете?

– Безусловно, – заверил Верченко.

– Спасибо, – благодарно кивнул Мальцев и встал, но тут же вкрадчиво предложил: – А может, Глебу Иванычу позвонить?

– А что Глеб Иванович?! – раздражаясь, воскликнул полковник. – Я, конечно, очень уважаю Глеба Ивановича, но он тоже не Господь Бог и не гончая собака!

Зазвонил телефон. Полковник схватил трубку.

– Верченко слушает! – казенно и раздраженно отозвался он, и вдруг лицо его переменилось и голос стал приветливым. Он даже встал: – Да, Глеб Иваныч... Ну конечно, Глеб Иваныч!... Так точно, Глеб Иваныч!...

Профессор на цыпочках вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь...

В проходной он отдал пропуск, вышел на заснеженную московскую улицу и, увидев подходивший к остановке автобус, бросился за ним...

В автобусе сдавленный со всех сторон современниками профессор еле вытащил из кармана пятак.

– Передайте, пожалуйста, – вежливо постучал он в спину впереди стоящего гражданина.

Гражданин обернулся, и рука Мальцева застыла в воздухе: прямо перед ним в пыжиковой шапке стоял его злейший враг – Доцент!

Грабитель взял из пальцев профессора пятак, передал дальше.

– Полундра! – предупредил себя ошеломленный Мальцев.

Автобус остановился, дверцы разомкнулись, грабитель вышел. Мальцев ринулся за ним.

Профессор преследовал, как заправский детектив, теряясь в толпе, пытаясь остаться незамеченным, хотя преследуемый не обращал на него никакого внимания. Он свернул в переулок и скрылся за оградой. На воротах была вывеска:

ДЕТСКИЙ САД № 83

Мальцев прижался носом к стеклу. В окне были видны бандит, застегивающий пуговицы белого халата, и женщина в белой шапочке. Она что-то говорила, и он рассеянно посмотрел в окно.

Мальцев моментально присел, боясь быть увиденным.

– Плохо едят! – жаловалась Трошкину молодая воспитательница Елена Николаевна.

Трошкин вошел в столовую. За столиками дети скучали над манной кашей. Оглядев ребят, Трошкин громко объявил:

– Товарищи! Завтрак в детском саду сегодня отменяется!

– Ура-а-а! – восторженно закричали «товарищи».

– ...Мы совершим полет на космической ракете на Марс. Командором назначается Дима. Дима, ты сегодня командор. Прошу взять в руки космические ложки. Подкрепитесь основательно. До обеда ракета не вернется на Землю.

Дети судорожно схватили ложки и стали запихивать в рот «космическую» манную кашу.

– Гениально! – прошептала Елена Николаевна.

В это время дверь в столовую приотворилась, заглянул участковый милиционер.

– Евгений Иванович, можно вас на минуточку? – виноватым шепотом попросил он.

– Здравствуй, Петя, – поздоровался Трошкин. – Ты извини, я сейчас занят.

– Вот тут гражданин настаивает, – виновато сказал Петя, и в тот же момент из двери на середину столовой с такой стремительностью, будто им выстрелили, вылетел Мальцев.

Он схватил Евгения Ивановича за горло и заорал:

– Попался!

– Пустите! Вы что, с ума сошли?! – пытался вырваться Трошкин.

– Отдавай шлем, подлец! Ты Доцент, а я профессор!...

В подмосковном дачном поселке за низким заборчиком стоял летний садовый домик, заваленный до окон снегом. Оттуда доносилась песня:


Стучат колеса, и поезд мчится,
Стучат колеса на ветру-у...
И всю дорогу мне будет сниться
Шикарный город на южном берегу.

Хмырь и Косой пировали за дощатым столом. Перед ними стояла начатая бутылка «Московской» и лежали соленые огурцы на газетке.

– За Доцента! – Косой поднял стакан.

– Да, это тебе не мелочь по карманам тырить, – авторитетно заметил Хмырь. – Теперь тысяч по сто каждому обломится.

Они чокнулись и выпили.

– А что ты с ними будешь делать? – поинтересовался Косой.

Хмырь не ответил, усмехнулся снисходительно – было ясно, что он найдет деньгам достойное применение.

– А я машину куплю с магнитофоном, – размечтался Косой, – пошью костюм с отливом и – в Ялту! – Во все горло он запел:


Я-я-ялта, где растет голубой виноград.
Ялта, где цыгане ночами не спят,
Ялта, там, где мы повстречались с тобой,
Там, где море шумит о прибрежный гранит,
Поет прибой...

В ворсистом пальто и каракулевой шапке пирожком, со спортивной сумкой в руках Доцент медленно шел по тропинке среди заснеженных сосен. Поселок дышал тишиной и покоем, и Доцент, казалось, был покоен и тих, но все до последней клеточки было напряжено в нем...

У калитки он остановился, постоял несколько секунд, потом вдруг резко обернулся: никого...

Доцент быстро вошел в домик.

– Ну? – встрепенулся Хмырь.

– Толкнул? – спросил Косой.

– Толкнул... грузовик с откоса, – пробурчал Доцент, зачем-то отодвигая комод. – Рыбу я ловил.

– Рыбу? – удивился Хмырь. – Какую рыбу? Где?

– На дне. В проруби у лодочной станции...

Доцент достал из-за комода пистолет и сунул его за пояс.

– Пушка! – вытаращил глаза Косой. – Зачем она тебе?

– Ты, Косой, плавать умеешь? – спросил Доцент.

– Куда плавать?

– Ну нырять...

– Это щас, что ли? В такую холодину? Не было такого уговора! Пусть Хмырь ныряет!

– Засекли нас, – серьезно сказал Доцент.

– С чего ты взял? – испугался Хмырь.

– Чувствую. Я всегда чувствую. Расходиться надо. – Он подошел к столу. – Встретимся завтра в семь у Большого театра...

Он взял бутылку и стал пить прямо из горлышка.

– Ни с места! – раздался отчетливый приказ.

– Все! Кина не будет, электричество кончилось! – отозвался Косой и первым поднял руки.


Нам не страшен серый волк,
Серый волк, серый волк!

– пели три «поросенка» в костюмах и масках: в детском саду № 83 шла подготовка к Новому году.

Дети сидели на стульчиках, как зрители, аккомпанировал на рояле Евгений Иванович Трошкин.

– Хорошо, – похвалил он и похлопал в ладоши. Дети тоже захлопали. – Теперь Серый Волк!

Из-за занавеси вышел худенький и робкий Серый Волк и тоненьким голосом затянул:


Я злой и страшный Серый Волк,
Я в поросятах знаю толк...

– Не так, Дима. Вот смотри... – сказал Трошкин, поднимаясь с места.

Он снял с Димы маску волка, надел ее на себя и, моментально преобразившись в волка, зарычал:

– Р-р-р...

В дверь заглянула воспитательница Елена Николаевна.

– Евгений Иваныч, там этот... ненормальный пришел...

Профессор Мальцев ждал Трошкина в кабинете заведующего.

– Здравствуйте, дорогой товарищ Трошкин. Садитесь, – любезно предложил он. Трошкин сел напротив Мальцева.

– Грабителей я поймал! – сообщил профессор.

– Поздравляю.

– Не с чем. Шлема при них не оказалось – я там все перерыл. А где он, они не говорят. Молчат.

– Продали, наверное, – предположил Трошкин.

– Может быть. А может, и спрятали. Теперь это можете выяснить только вы!

– Я? – удивился Трошкин. – Каким образом?

– А вот каким... – Мальцев достал из портфеля фотографию, спрятал за спину. – Закройте глаза! – потребовал он.

– Зачем?

– Закройте, не бойтесь!

– А я и не боюсь.

Трошкин зажмурился. Мальцев быстро вытащил из-за спины портрет Доцента, закрыл ладонью его лоб, чтобы скрыть челку, и скомандовал:

– Можно!

Трошкин открыл глаза.

– Кто это? – спросил профессор.

– Не знаю, – пожал плечами Трошкин.

– Это вы!

– Да, вроде я... – неуверенно согласился Трошкин.

– Ага! – обрадовался Мальцев. – А это вовсе и не вы!

Он убрал ладонь, открывая доцентовскую челку.

– Да, не я... – еще больше удивился Трошкин.

– Так вот, дорогой мой, я вам приклеиваю парик, рисую татуировки и сажаю в тюрьму! Согласны?

– Зачем? – растерялся Трошкин.

– Родная мать не отличит, кто есть кто! – Профессор забегал по кабинету. – Это моя идея! – похвастал он.

– Ничего не понимаю, – сказал хмуро Трошкин.

– Суд уже был, – сообщил Мальцев. – Тем двоим дали по четыре года. Они так, мелочь... А этому, – профессор ткнул в портрет, – восемь! Отвратительная личность, мародер! У него еще и пистолет был... Так те двое сидят в Средней Азии, а этот под Москвой. Теперь ясно?

– Нет! – отрезал Трошкин.

– Господи! – развел руками Мальцев. – Я сажаю вас к этим. – Он указал на дверь, вероятно, подразумевая под дверью Среднюю Азию. – Они думают, что вы – он! – Профессор ткнул в портрет. – И вы узнаете у них, где шлем! Татуировки сделаем ненастоящие, я договорился с НИИ лакокраски, мне обещали несмывающиеся! Согласны?

– Не согласен.

– Почему? – растерялся Мальцев, не ожидавший такого поворота.

– У меня работа, дети. Елка на носу. Пусть милиция этим занимается, пусть еще раз у них спросит. И вообще... – Трошкин поморщился. – Не получится это у меня. Да и неэтично...

– Этично – неэтично! – передразнил профессор. – У нас вот с ними цацкаются, перевоспитывают, на поруки берут. А надо как в Турции в старину поступали: посадят вора в чан с дерьмом – так, что только голова торчит, – и возят по городу. А над ним янычар с мечом. И через каждые пять минут он ка-ак вж-жж-жик!... мечом над чаном, – Мальцев с удовольствием полоснул ладонью воздух, – так что, если вор не нырнет – голова с плеч! Вот он весь день в дерьмо и нырял!

– Так то Турция, там тепло... – неопределенно ответил Трошкин, глядя на сугробы за окном.


А через год попал я в слабосилку.
Все оттого, что ты не шлешь посылку, —

пел Трошкин доцентовским голосом, стоя в ванной комнате перед зеркалом.

Он выключил электробритву, подвинул лицо к зеркалу, изучая, и вдруг, сделав свирепые глаза, выкинул вперед два пальца.

– У-у... Глаза выколю!

Он вышел в комнату, где бабушка укладывала чемодан.

– Брюки от нового костюма я положила в чемодан. А пиджак надень – меньше помнется.

– Ладно.

– Наш Женечка будет самый красивый на симпозиуме! – крикнула бабушка маме.

– Мама! – позвала мама из кухни. – У тебя пирожки горят!

Бабушка устремилась на кухню, а Трошкин, воспользовавшись моментом, быстро вытащил из чемодана брюки, схватил пиджак и, приподняв сиденье дивана, сунул костюм туда...

Поезд шел, подрагивая на стыках рельсов, равнодушно стуча колесами. Трошкин и лейтенант Славин сидели друг против друга в купе международного вагона.

Славин экзаменовал Трошкина, тот нехотя отвечал, глядя из-под бандитской челочки на проплывающий за окном среднеазиатский пейзаж.

– Убегать? – спрашивал Славин.

– Канать, обрываться.

– Правильно... Сидеть в тюрьме?

– Чалиться.

– Квартирная кража?

– Срок лепить. Статья 145-я.

– Ограбление?

– Гоп-стоп. Статья 26-я.

– Девушка?

– Маруха, шалава, шмара.

– Нехороший человек?

– Падла.

– Хороший человек?

Трошкин задумался, достал из кармана записную книжку.

– Сейчас... – Он нашел в книжке нужное слово. – Зараза, – прочитал он и удивился: – Да, точно, зараза!

По улочкам небольшого среднеазиатского городка ехал милицейский «газик».

– Очень похож! – говорил в машине начальник тюрьмы майор Бейсембаев, с восхищением глядя на Трошкина.

– Поработали, – похвастал Славин. – А волосы?

– А что волосы? – не понял Бейсембаев.

– Парик! – торжествующе сказал Славин.

– Можно? – спросил майор.

– Можно, – без особой охоты разрешил Трошкин.

Бейсембаев взялся за челку и осторожно потянул.

– Да вы сильней дергайте, – сказал Славин. – Спецклей! Голову мыть можно!

– Очень натурально, – опять похвалил майор.

– Скажите, Хасан Османович, – спросил Славин, – вы Белого хорошо знаете? И вот если б вас не предупредили, догадались бы вы, что перед вами не Доцент?

– Да как вам сказать... – Майор уклончиво улыбнулся. – Можно догадаться...

– Почему? – встревожился Славин.

Бейсембаев еще раз внимательно поглядел на Трошкина и сказал:

– Этот добрый, а тот злой...

Раздвинулись массивные ворота, и «газик» въехал в тюремный двор.

– Вот ваша «палата». – Славин отпер дверь и пропустил в пустую камеру Трошкина.

– А где моя кровать? – спросил Лжедоцент, оглядываясь по сторонам. Чувствовалось, что ему здесь не понравилось.

– Нары! – поправил Славин. – Вы должны занять лучшее место.

– А какое здесь лучшее?

– Я же вам говорил – возле окна! Вот здесь...

– Но тут чьи-то вещи.

– Сбросьте на пол. А хозяин придет, вот тут-то вы ему и скажете: «Канай отсюда, рога поотшибаю...» Помните?

– Помню, – с тоской сказал Трошкин.

Во дворе ударили в рельс.

– Ну все! – заторопился Славин. – Сейчас они вернутся с работы. – Оглядев в последний раз Трошкина, он пригладил ему челку и пошел из камеры, но возле двери остановился. – Если начнут бить – стучите в дверь...

Оставшись один, Трошкин снял чужие вещи с нар и аккуратно сложил на полу. Стянув рубашку, он сел на нары, закрыл глаза и стал шептать, как молитву:

– Ограбление – гоп-стоп. Сидеть в тюрьме – чалиться. Хороший человек – зараза...

В коридоре послышались топот, голоса. Загремел засов, дверь распахнулась, и в камеру ввалились заключенные. И тут Косой и Хмырь застыли: на нарах возле окна, скрестив руки и ноги, неподвижный и величественный, как языческий бог, сидел их великий кормчий – Доцент! Рубашки на нем не было, и все – и руки, и грудь, и спина были синими от наколок.

Трошкин грозно смотрел на жуликов, выискивая среди них знакомые по фотографиям лица Ермакова и Шереметьева.

От группы отделился хозяин койки, широкоплечий носатый мужик со сказочным именем Али-Баба.

– Эй, ты! Ты зачем мои вещи выбросил?!

– Ты... это... того... – забормотал Трошкин, к ужасу своему обнаружив, что забыл все нужные слова и выражения.

– Чего – «того»? – наступал Али-Баба.

– Не безобразничай, вот чего...

– Это ж Доцент! – вскричал Косой очень своевременно, а Хмырь кинулся на Али-Бабу. – А ну канай отсюда!...

– Канай! – обрадованно закричал Трошкин, вспомнив нужный термин. – Канай отсюда, падла, паршивец, а то рога поотшибаю! Так, что ни одна шалава, маруха, чувиха не узнает!! Всю жизнь на лекарства работать будешь, Навуходоносор!

– Так бы и сказал... – проворчал Али-Баба и поплелся в угол.

Трошкин слез с нар и небрежно протянул Косому и Хмырю свои вялые пальцы.

– Мальчик, – раздался вдруг сиплый голос, – а вам не кажется, что ваше место у параши?...

Трошкин медленно и нехотя обернулся. Перед ним шагах в десяти стоял здоровенный рябой детина со шрамом через все лицо.

– Это Никола Питерский, – шепотом предупредил Трошкина Хмырь. – Пахан. Вор в авторитете.

Заключенные замерли в напряженном ожидании.

– Сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ я загубил!! – вдруг завопил Трошкин. Подпрыгнув, он изогнулся, как кот, и двинулся на Николу Питерского...

– Ну ты чего, чего... – забеспокоился Никола, пятясь к двери.

– Р-р-р-р! – свирепо зарычал Трошкин так, как рычал в детском саду, когда изображал волка, и снова подпрыгнул, выкинул вперед два пальца на уровне глаз жертвы. – Р-р-р!

– Помогите! – заорал Никола, его нервы не выдержали, и он отчаянно забарабанил в дверь локтями и пятками. – Спасите! Хулиганы зрения лишают!

И в ту же секунду распахнулась дверь: за нею стояло все тюремное начальство во главе с Бейсембаевым.

Майор сразу понял расстановку сил...

– Извините... – вежливо сказал он, ко всеобщему изумлению жуликов, и удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.

В камере ярко горела электрическая лампочка. Заключенные спали. Трошкин сел на своей постели.

– Эй, Косой! – тихо позвал он и потолкал спящего Косого в бок.

– А-а-а! – завопил Косой, просыпаясь и затравленно оглядываясь. Но, увидев вокруг себя родную обстановку, успокоился. – Чего? – недовольно спросил он.

– Спокойно! – грозно предупредил Трошкин. – Куда шлем дел, лишенец? А?

Проснулся и Хмырь. Тоже сел на своей койке.

– Я? – удивился Косой. – Он же у тебя был!

– Да? А тогда куда я его дел?

– А я откуда знаю!

– Пасть разорву!

– Да ты что, Доцент, – вступился за Косого Хмырь. – Откуда ж ему знать, где шлем? Ты его все время в сумке носил – как уходил с сумкой, так и приходил с сумкой. А когда нас взяли, там, оказалось, его и нет.

Трошкин задумался.

– Сам потерял куда-то, – обиженно сказал Косой. – И сразу – Косой. Как чуть что, так Косой, Косой...

– Ты что, не помнишь, что ли? – спросил Трошкина Хмырь.

– В том-то и дело, – озадаченно сказал Трошкин, понимая всю серьезность полученной информации. – В поезде я с полки упал башкой вниз. Вот тут помню, – он постучал по правой стороне головы, – а тут ни черта! – Он постучал по левой.

Косой с интересом посмотрел на ту половину, которая ни черта.

– Побожись! – сказал он.

– Вот век мне воли не видать! – побожился Трошкин. – Как шлем взяли – помню, как в Москву ехали, помню, суд помню, а в середине – как отрезало!

– Так не бывает! – не поверил Хмырь. – Тут помню, там не помню...

– Бывает! – неожиданно поддержал Трошкина Косой. – Я вот тоже раз надрался, проснулся в милиции – ничего не помню! Ну, думаю...

– Да подожди ты! – оборвал его Хмырь. Приблизившись к Трошкину, он умоляюще заговорил: – Послушай, Доцент! Вот ты меня мало знаешь, так у людей спроси – я вор честный. Скажи, где шлем! Мы тебе твою долю всю сохраним – век воли не видать – всю до копеечки!...

– Значит, и вы не знаете... – огорчился Трошкин. – Как же мы его найдем?... – задумчиво проговорил он.

– И как в Москву приехали, не помнишь? – с любопытством спросил Косой.

– А что в Москве? – заинтересовался Трошкин.

– Поселились в каком-то курятнике. – Косой сел напротив и для убедительности показал руками, какой был курятник.

– Ну а потом?

– Дядя к тебе какой-то приезжал, во дворе вы с ним толковали.

– Чей дядя? – оживился Трошкин.

– Ты говорил: гардеробщиком он в театре Большом...

– А дальше?

– К барыге ездили.

– Куда?

– На бульвар, где машины ходят. – Косой показал, как ходят машины.

– Какой бульвар?

– Адреса не назову, а так помню...

– Слушайте – заткнитесь, пожалуйста! – попросил из другого угла камеры Али-Баба. – Устроили тут ромашку: помню, не помню... Дайте спать!...

«Заканчивается посадка в самолет № 16 917, отлетающий рейсом шестьдесят вторым Ашхабад – Москва. Просим отлетающих занять свои места!» – объявлял по радио диктор аэропорта.

Трошкин, Славин и Бейсембаев стояли у трапа «Ту-104». Прощались.

– Ну, счастливо оставаться! – Славин протянул майору руку.

– Всего доброго, – улыбнулся Бейсембаеву и Трошкин. Он был уже без парика, в обычном костюме, в своем прежнем трошкинском обличье. – Извините, что напрасно потревожили.

– Это вы извините, – улыбнулся Бейсембаев.

Славин и Трошкин поднялись по трапу последними, и стюардесса закрыла дверь самолета. Трап отъехал.

– ...время нашего полета – четыре часа сорок минут, – объявляла в самолете синеглазая стюардесса. – А сейчас я попрошу всех пристегнуть ремни и не курить!

– А какая разница во времени с московским? – спросил Трошкин у Славина.

– Три часа. – Славин удобнее устроился в кресле и откинул спинку.

– Так, выходит, мы в Москве будем в двенадцать? – обрадовался Трошкин. – Я еще на работу успею.

Шум моторов внезапно прекратился. В проходе снова показалась стюардесса.

– Товарищи, кто здесь Трошкин? – спросила она.

– Мы, – сказал Трошкин.

– Вас просят выйти.

Трошкин и Славин, недоумевая, двинулись следом за стюардессой. Она открыла дверь, и они увидели подъезжающий к самолету автотрап. А на трапе, как памятник на пьедестале, величественно стоял профессор Мальцев в светлой дубленке.

Официантка поставила на столик, за которым сидели Мальцев, Трошкин и Бейсембаев, четыре дымящиеся пиалы. За стеклянными стенами ресторана было видно летное поле, самолеты, поблескивающие на солнце.

Все с удовольствием принялись за еду, кроме Трошкина – он отодвинул от себя пиалу, сказал:

– Я дома пообедаю.

Профессор перестал жевать и уставился на Трошкина.

– Следующим рейсом я улетаю! – твердо сказал тот.

– Какая безответственность! – воскликнул Мальцев. – Какое наплевательское отношение к своему делу!

– Мое дело – воспитывать детей, – сдержанно напомнил Трошкин, – а не бегагь с жуликами по всему Советскому Союзу.

Мальцев бросил ложку.

– Меня вызывает полковник, – он повернулся к Бейсембаеву, – и говорит: операцию прекращаем. Почему? – говорю я. – Если эти двое не москвичи и не знают названия улиц, они могут показать их на месте! Устроим им ложный побег, и они помогут нам определить все возможные места нахождения шлема! А он мне говорит: нельзя...

– Правильно, – сказал Трошкин.

Профессор молча царапнул по нему глазами.

– Ладно, думаю, – продолжал он. – Беру нашего вице-президента, отрываю его от работы, едем в ваше министерство. Ну то, се – наконец получаю разрешение. – Профессор вытащил из папки бумагу, потряс ею в воздухе. – Представляете, как все это сложно!

– Представляю, – сказал Бейсембаев. – Я двадцать пять лет работаю в системе и первый раз слышу, чтоб мы сами устраивали побег.

– А шлем, между прочим, тысячу шестьсот лет искали и тоже первый раз нашли!

– А я что? – сдался Бейсембаев. – Приказ есть, я подчиняюсь!

– Я бросаю все дела, беру это разрешение, – продолжал Мальцев, – лечу сюда, хватаю такси, мчусь к вам в Ахбулах, отпускаю такси, бегу в тюрьму, мне говорят: «Они уехали на аэродром». Лечу обратно с преступной скоростью, останавливаю самолет в воздухе, а он говорит: не хочу!

– Не хочу! – подтвердил Трошкин.

– Видите? – с мрачным удовлетворением проговорил Мальцев, впиваясь глазами в Бейсембаева. – Не страшен враг – он может только убить! Не страшен друг – он может только предать. Страшен равнодушный! С его молчаливого согласия происходят и убийство, и предательство!

– И я б на его месте боялся! – вступился за Трошкина Славин. – Они могут разбежаться, своровать, убить...

– Не в этом дело, – сказал Трошкин. – У меня сто детей каждый год, и у каждого мамы, папы, дедушки, бабушки. Меня весь Черемушкинский район знает, а я буду разгуливать с такой рожей да еще в такой компании!

– Кстати, о бабушках, – вдруг спохватился Мальцев. – Где у меня тут был пакетик? – забеспокоился он. – Ну только сейчас я держал в руках такой целлофановый пакетик...

– Вы на нем сидите, – подсказал Бейсембаев.

Мальцев приподнялся, вытащил из-под себя сплющенный пакет, протянул его Трошкину.

– Бабушка прислала вам пирожков, – сказал он. – Сегодня утром я забегал к вашим.

– Спасибо, – вздохнул Трошкин.

На стене цементного завода в строительной зоне исправительно-трудовой колонии висел лозунг:

«ЗАПОМНИ САМ, СКАЖИ ДРУГОМУ,

ЧТО ЧЕСТНЫЙ ТРУД – ДОРОГА К ДОМУ».

А под лозунгом в составе своей бригады трудились Хмырь и Косой, укладывая шлакоблоки в штабеля.

– О! Появился! – сказал вдруг Косой.

Хмырь обернулся: по двору от проходной понуро шел Трошкин-Доцент.

– Ты где был? – подозрительно спросил Хмырь подошедшего Трошкина.

– В больнице.

Хмырь многозначительно посмотрел на Косого.

– Понятно, – сказал он и принялся за свои шлакоблоки.

– Что тебе понятно? – спросил Трошкин.

– Все понятно... Золото со шлема врачу на зубы толкал, вот чего! – выкрикнул Хмырь.

– Не по-воровски поступаешь, Доцент, – упрекнул Косой.

– Ну вот что, – спокойно сказал Трошкин. – В 10.00 у арматурного склада нас будет ждать автоцистерна. Шофер – мой человек. Возле чайной в стоге сена для нас спрятаны деньги и все остальное...

– Бежать?! – спросил Хмырь. – Я не согласный. Поймают.

– И я, – сказал Косой. – Как пить дать застукают!

Лейтенант Славин заглянул в пустую автоцистерну с надписью «Цемент». Там было темно, уныло, пахло сыростью.

– Н-да... – сказал он. – Неудобный вагончик.

– Тут недалеко, потерпят, – отозвался снизу шофер.

– Повторите задание! – сказал Славин, спрыгивая на землю.

– Занять позицию, чтоб меня было не заметно. Когда увижу, что трое залезли в цистерну, – выехать, не заправляясь цементом, к Али-Бакану. На развилке возле чайной остановиться и идти пить чай, пока эти не вылезут. А дальше...

– А дальше разбегутся они все к чертовой матери! А кто будет отвечать? Славин!... Выполняйте!



– Нет, – сказал Хмырь.

– Нет, – сказал Косой.

– Ну бывайте! – попрощался Трошкин. – Деньги ваши стали наши... – Зайдя за угол, он облегченно и с наслаждением потянулся, засунул руки в карманы и, насвистывая песенку трех поросят, зашагал к проходной.

Когда работавший Али-Баба случайно оглянулся, он увидел острый зад Косого, мелькнувший за недостроенным домом...

– Эй, постой! – раздался шепот за спиной Трошкина.

Трошкин оглянулся: за ним следом по-пластунски ползли Косой и Хмырь.

Они залегли в канаве за зданием цементного завода. Перед ними метрах в пятидесяти виднелся глухой щитовой барак, крытый шифером.

Трошкин посмотрел на часы, спросил:

– А это точно арматурный склад?

– Я ж говорю – это слесарный! – раздраженно зашипел Хмырь. – Арматурный там – за конторой, – показал он большим пальцем назад.

– Во придурок! – возмутился Косой. – Чего свистишь-то? Я сам видел, как отсюда арматуру брали... Во!

Из цемзавода выехала автоцистерна с прицепом и остановилась возле барака. Из машины вылез шофер и скрылся за углом здания.

– Вперед! – скомандовал Трошкин и выскочил из канавы, как из окопа.

Пригибаясь, они подбежали к автоцистерне. Трошкин взобрался по лесенке, откинул крышку люка и протиснулся внутрь. За ним легко попрыгали в цистерну более худые Хмырь и Косой.

А из-за груды железных бочек за беглецами внимательно следил Али-Баба.

Из-за сарая появился шофер. Но это был не тот, с которым говорил Славин, а другой – постарше и поплотнее. Он стукнул сапогом по баллону, неторопливо залез в кабину, включил мотор.

– Пронесло! – перекрестился в темноте цистерны Косой.

Машина подъехала под погрузочный люк цемзавода.

– А чего стали? – удивился Косой.

– Проходная, наверное, – прошептал Трошкин, с ужасом глядя на шланг, повисший над люком цистерны.

– Давай! – крикнул шофер, и в цистерну под давлением хлынул цементный раствор. Минуту спустя шофер махнул рукой: – Порядок! Полна коробочка!

Он проехал немного вперед, подвинув под шланг прицеп.

По дороге мчалась автоцистерна с прицепом, а в ней по горло в цементе стояли Трошкин, Хмырь и Косой, упираясь макушками в свод. Когда машину встряхивало на ухабах, тяжелая волна накрывала Хмыря с головой – он был ниже других ростом.

– А говорил: шофер свой человек, порожним пойдет, – упрекнул Хмырь, отплевываясь.

Тут машину тряхнуло, и цемент окатил всех троих с головой.

– Как в Турции... – сказал Трошкин.

Машина остановилась. Шофер неторопливо выбрался из кабины и пошел к голубому домику с надписью «Пиво-воды». Трошкин откинул люк и, как танкист, высунул голову. Осмотрелся.

– Вылезай! – скомандовал он.

Хмырь и Косой вылезли следом и побежали к лесу.

– Эй! – закричали сзади. – Подожди!...

Беглецы обернулись и застыли: из люка прицепа торчал цементный бюст Али-Бабы!...

Лейтенант Славин в полной форме шел по пояс в цементном растворе, ощупывая багром дно цементной ямы. А по сторонам ямы (на суше) в скорбном и напряженном молчании стояло все тюремное и строительное начальство. Впереди – профессор Мальцев.

– Вон там! Там, в углу, проверьте! – истерично требовал он.

– Николай Георгиевич, – Славин остановился и укоризненно посмотрел на профессора, – ну неужели вы не понимаете, что это бессмысленно? Что же они, по-вашему, сквозь шланг проскочили? У шланга автоцистерны диаметр двенадцать сантиметров, а у этого Али-Бабы один только нос – два метра!

– А где же они тогда? – чуть не плача, спросил Мальцев.

Зашелестели желтые листья кустарника, и на выжженную солнцем поляну вылезли взмыленные и исцарапанные Трошкин, Косой, Хмырь и Али-Баба. Беглецы были в трусах и майках, в руках держали окаменевшую от цемента одежду.

– Вон еще сено, – тяжело дыша, показал Косой.

Неподалеку виднелось несколько аккуратных стогов.

– За мной! – скомандовал Трошкин.

– И в этом нет, – сказал Косой. Все поле вокруг них было покрыто разбросанными клочками сена.

– А может, ты опять что-то забыл? – сказал Хмырь Трошкину. – Может, не в сене, а еще где?

– Отстань, – отмахнулся Трошкин. – Сюда! – крикнул он. И вся команда с остервенением накинулась на последний оставшийся стог.

– Стой! – раздался вдруг окрик. – Зачем сено воруешь!

На поляне появился старик сторож с берданкой.

– Шухер! Обрыв! – завопил Косой и первым устремился к кустам. Остальные за ним.

– Стой! – раздалось им вслед, и тут же прогремел выстрел.

– Не попал! – радовался Косой, продираясь сквозь кусты.

Хлопнул еще выстрел.

– Попал! – констатировал Трошкин, хватаясь за зад.



Хмырь, Косой и Али-Баба сидели на корточках возле ручья в трусах и в майках, стирали свою одежду. Трошкин чуть поодаль сидел по горло в ручье, кряхтел.

– Больно? – с сочувствием спросил Хмырь.

– Не больно, – раздраженно сказал Трошкин. – Жжет...

– Поваренная соль, – констатировал Хмырь и научно объяснил: – Натрий хлор.

– Ай-ай-ай! – зацокал языком Али-Баба. – Какой хороший цемент, не отмывается совсем...

– Ты зачем бежал? – строго спросил Трошкин.

– Все побежали, и я побежал, – объяснил Али-Баба.

– У тебя какой срок был? – спросил Косой.

– Год, – сказал Али-Баба.

– А теперь еще три припаяют, – радостно хихикнул Косой. – Побег. Статья 188-я.

– Ай-ай-ай! – укоризненно зацокал языком Али-Баба. – Нехороший ты человек, Косой. Злой, как собака.

Хмырь вытащил из воды свои окаменевшие брюки, встал.

– Что делать будем, Доцент? – Он показал Трошкину брюки.

– Так побежим! – угрюмо сказал Трошкин.

– Прямо так? – поразился Хмырь. – Голые?

– Да! Прямо так и прямо по шоссе. И прямо в гостиницу. Пусть думают, что мы спортсмены.

– Да ты что, в гостиницу! – испуганно вскричал Хмырь. – Нас же сразу заметут! Можно пока и в канавке переспать!

– Буду я с вами в канаве валяться, – зло сказал Трошкин. – Сказано в гостиницу, значит, в гостиницу!

Он вылез на берег, присел пару раз, разминаясь, потом согнул руки в локтях и затрусил в сторону дороги.

Стрелочник, сидя на табурете, дремал на солнышке возле вверенного ему железнодорожного переезда, когда его разбудил бодрый окрик:

– Открывай дорогу, дядя!

По шоссе к переезду бегом приближались четверо в трусах и майках.

Стрелочник покорно закрутил рукоятку. Шлагбаум поднялся, и мимо гуськом пробежали: толстяк, руки, плечи и даже ноги которого были изукрашены узорами татуировок, черный, как жук, волосатый дядя с длинным носом, тощий парень лет двадцати пяти и лысый мужчина лет сорока.

– Физкультпривет, дядя! Салям алейкум! – крикнул худой малый. И спортсмены, не сбавляя темпа, скрылись за холмом.

Голодные, измученные марафонцы вбежали в маленький белый городок, пересекли площадь у мечети и вошли в подъезд Дома колхозников.

В вестибюле Трошкин, кивком указав подчиненным на диван, подтянул трусы, пригладил челку и подошел к дежурному администратору – молодой женщине, сидевшей за деревянным барьером.

– Мы марафонцы, – задыхаясь, выговорил он.

– Сколько вас? – спросила дежурная, пытаясь прочитать надписи на трошкинской груди.

– Четверо. Один лишний.

– Всем места хватит, – сказала дежурная.

– Вы из какого общества, ребята? – Перед замершими от страха Хмырем, Косым и Али-Бабой остановился скучающий командированный.

– «Трудовые резервы», – сообщил Косой.

– А «Динамо» бежит?

– Все бегут, – пробурчал Хмырь.

– За мной, – позвал Трошкин. И спортсмены организованно затрусили на второй этаж.

Команда подошла к двери, Косой присел на корточки, заглянул в замочную скважину, потом привалился спиной к правому косяку, а в левый уперся ногой и сильно потянул дверь на себя. Хмырь толкнул дверь, и она распахнулась.

– Ключ же есть! – возмутился Трошкин.

– Привычка, – сказал Хмырь.

«Марафонцы», голодные и обессиленные, рухнули на кровати.

– Жрать охота, – простонал Косой.

– Очень охота, – поддержал Али-Баба. – А у нас в тюрьме ужин сейчас... макароны...

– Вот что, – приказал Трошкин. – Отсюда ни шагу, понятно? Я сейчас вернусь! – Он вышел в коридор. – Товарищ, – робко попросил он сидящего возле дежурной командированного. – Вы не могли бы мне на несколько минут одолжить какие-нибудь брюки? А то наши вещи еще не подвезли...

– Может, козла забьем? – оживился командированный вставая.

– Потом, – пообещал Трошкин.

На улице Трошкин вошел в телефонную будку, снял трубку и набрал 02.

– Милиция, – отозвались с другого конца.

– Можно лейтенанта Славина?

– У нас такого нет.

– Как нет?

– Так. Нет и не было.

– Я – Доцент! – закричал Трошкин.

– Поздравляем!

– Вас разве не предупредили?

– О чем?

Евгений Иванович посмотрел на бестолковую телефонную трубку и положил ее на рычаг. Медленно вышел из автоматной будки.

– А какой это город? – спросил он у пионера.

– Новокасимск, – сказал пионер, с восхищением разглядывая татуированного босого дядю в узких джинсах.

– А Али-Бакан далеко?

– Тридцать километров.

Трошкин задумался.

Детский сад в Новокасимске был такой же, как в Москве, – двухэтажный, белый, штукатуренный.

Трошкин пригладил набок челку и пошел в подъезд.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровался он, войдя в кабинет заведующей.

– Здравствуйте, здравствуйте... – отозвалась заведующая, глядя на робкого посетителя. – Садитесь.

– С вашего разрешения, я постою. – Трошкин хотел компенсировать свою внешность хорошими манерами. – Понимаете, в чем дело... – начал Трошкин. – Я из Москвы. Ваш коллега. Заведую 83-м детсадом.

Она понимающе покивала.

– Нас четверо, – продолжал Трошкин.

– И все заведующие?

– Вроде... – смутился он.

– Ну-ну...

– И вот, понимаете... в цистерне, где мы ехали, случайно оказался цемент, и наша верхняя одежда пришла в негодность.

– Бывает, – сказала заведующая.

– Мне очень неловко... – У Трошкина от унижения выступили пятна на лице. – Не могли бы вы мне одолжить на два дня 19 рублей 40 копеек?

– А хватит на четверых-то? – весело спросила заведующая.

– Хватит! – серьезно сказал Трошкин. Заведующая встала и взяла Трошкина за руку.

– Пошли! – сказала она и повела его за собой, высокая, статная и решительная, как боевой генерал.

Они вышли из детского сада к одноэтажному кирпичному зданию с забитыми окнами.

Заведующая отворила дверь, и они оказались в небольшой комнате, совершенно пустой, если не считать старой тумбочки.

– Здесь у нас будет игротека, – сказала она. – А вот здесь... – она отворила дверь в смежную комнату, – здесь у нас будет спортзал.

Где будет спортзал, Трошкин не увидел: комната до потолка была забита ржавыми радиаторами парового отопления.

– Так что вот вы с вашими заведующими очистите эту комнату от радиаторов и сложите их там. – Она указала на навес во дворе. – Я вам за это плачу 20 рублей. Идет?

Трошкин задумался, глядя на бесконечные радиаторы.

– Идет, – сказал он. – Только знаете что: работать мы будем ночью. – Он подошел к тумбочке. – Положите наши 20 рублей вот сюда, в ящик. А на дверь повесьте замок. – Он показал на другой конец здания. – Когда все вынесем, эта дверь освободится. Мы войдем и заберем нашу зарплату.

Заведующая помолчала, обдумывая предложение.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Только учтите, майн либер коллега: замок будет крепкий!

Командированный сидел по одну сторону стола, а Хмырь по другую. Между ними лежала шахматная доска, играющие сосредоточенно глядели на поле битвы. Хмырь был целиком и полностью одет в одежду командированного: костюм, рубашка с галстуком, ботинки. А командированный сидел раздетый – в трусах и в майке. Но на голове его была шляпа.

Али-Баба и Косой «болели» за спиной товарища. Али-Баба молчал, он ничего не понимал в шахматах. Косой тоже не понимал, но поминутно подсказывал:

– Ходи лошадью... лошадью ходи, дурак!

– Отстань. – Хмырь переставил ферзя и объявил: – Мат!

Али-Баба, как бы иллюстрируя сказанное, снял с головы командированного шляпу и плавно перенес ее на голову Хмыря.

– Все! – Хмырь встал. Он был при полном параде, хотя все ему было заметно велико: рукава свисали ниже кистей, а шляпа сползала на глаза.

– Не все! – запротестовал командированный. Он вытащил из чемодана электрическую бритву и положил на стол. – Против бритвы – пиджак и брюки, – потребовал он.

– Один пиджак! – отозвался Косой.

Хмырь в торговле не участвовал, он был уверен в своих силах. Сел за шахматы.

Некоторое время играли молча.

– А вот так? – пошел конем командированный.

Хмырь задумался.

– Лошадью ходи, – нервно посоветовал Косой.

– Отвались! – раздраженно сказал Хмырь.

– Лошадью ходи, век воли не видать!... А мы – вот так! – заорал Косой и, не выдержав, передвинул пешку.

– Пошел? – вопросительно посмотрел командированный.

– Ну пошел, пошел... – с раздражением сказал Хмырь.

– Мат! – торжественно объявил его противник.

Хмырь посмотрел на доску, убеждаясь в проигрыше, перевел глаза на недоуменную физиономию Косого и, не выдержав этого зрелища, сгреб с доски фигуры и швырнул их в советчика.

– Ты что делаешь? – У Косого от обиды и гнева задрожали губы. Он не терпел унижения при посторонних. – Ты кого бьешь?...

Он схватил шахматную доску и треснул Хмыря по лысине.

– Товарищи! Товарищи! – заметался командированный. – Прекратите! Вы что, с ума сошли?

– Отставить! – вдруг раздался резкий, повелительный окрик.

В дверях стоял Трошкин. Одним прыжком оказавшись на середине комнаты, он схватил Хмыря и понес из номера, как щенка.

Косой и Али-Баба последовали за ними. Проигравшийся и перепуганный командированный снова остался в одиночестве.

– Раздевайся сейчас же! Верни вещи! – с тихой яростью приказал Хмырю Трошкин.

– А это не видел? – Хмырь выкинул к носу Трошкина фигу: ему не хотелось расставаться с честно выигранными вещами.

Трошкин не выдержал и, размахнувшись, с наслаждением дал Хмырю по уху. Легкий Хмырь отлетел в противоположный угол комнаты. Туда же подбежал Косой и, воспользовавшись лежачим положением товарища, добавил ему от себя лично ногой в бок.

– Вот тебе... – И в следующее мгновение сам отлетел в другой угол: Трошкин, не балуя разнообразием, съездил по уху и ему.

Али-Баба, полагая, что и его будут бить, присел на корточки и замахал над головой руками.

– Снимай! – Трошкин поставил Хмыря на ноги. Тот не заставил себя ждать, стал судорожно стягивать все выигранное имущество.

Трошкин сгреб вещи в охапку и пошел к командированному.

– Вот! – Он бросил все ему на постель, снял с себя джинсы и приобщил к возвращаемой одежде. – Стыдно, товарищ!

И вышел, хлопнув дверью.

Хмырь и Али-Баба лежали на постелях лицом к стене. А Косой стоял и смотрел в окно.

Трошкин вошел в номер, прошелся по комнате и, немного успокоившись, сказал:

– Ну вот что, если мы не хотим снова за решетку, если хотим до шлема добраться – с сегодняшнего дня склоки прекратить. Второе: не играть, не пить без меня, не воровать, жаргон и клички отставить, обращаться друг к другу по именам, даже когда мы одни. Тебя как зовут? – Он обернулся к Хмырю.

– Гарик... Гаврила Петрович.

– Тебя?

– Федя... – сказал Косой.

– Тебя?

– Али-Баба.

– Я кому сказал, клички отставить!

– Это фамилия! – обиделся Али-Баба. – А имя – Василий Алибабаевич, Вася.

– Как верблюда, – отозвался Косой.

– А меня... Александр Александрович. Все ясно? – спросил Трошкин.

– Ясно... – нестройным хором отозвались Федор, Гаврила Петрович и Василий Алибабаевич.

Трошкин обвел их усталым взглядом.

– Как стемнеет, кассу будем брать, – объявил он.

– И он пойдет? – Косой кивнул на Али-Бабу.

– И он...

– Так он же на этом скачке расколется, падла, при первом шухере! – скандально закричал Косой.

Али-Баба насупился, но промолчал.

– Пойди-ка сюда, Федя. – Трошкин поманил Косого пальцем. – Вот тебе бумага. – Он подвинул листок бумаги в линейку, лежащий на столе, чернила, ручку с пером. – Пиши.

Трошкин встал из-за стола и, шагая из угла в угол, стал диктовать:

– Падла... поставь тире... нехороший человек. Раскалываться – предавать, сознаваться. Шухер – опасность. Скачок – ограбление... Записал?

– Записал, – сказал Косой.

– А теперь, Федя, повтори Васе то, что ты ему сказал, на гражданском языке.

– Хе-хе, – заржал Косой и, заглядывая в листок, как в шпаргалку, медленно перевел: – «Так этот нехороший человек... предаст нас при первой же опасности».

Ночью на задворках детского сада трудилась «команда», освобождая помещение будущего спортзала.

Работали по двое: Хмырь в паре с Трошкиным, а Косой с Али-Бабой. Производительность была неодинаковая: гора из батарей у первой пары была вдвое выше, чем у второй.

– Семьдесят первая. – Хмырь опустил очередную секцию.

– Сорок шестая... – так же шепотом отсчитал у себя Косой.

– Не сорок шестая, а тридцать вторая! – прошипел Хмырь, державший под контролем работу товарищей. – Филонишь, гад!

– Александр Александрович! – громким шепотом позвал Косой. – А Гаврила Петрович по фене ругается!

– Отставить разговоры! – приказал Трошкин и вдруг заорал на весь город Новокасимск: – А-а!! Ой, нога, нога!!

– Тише ты! – Хмырь в темноте зажал ему рот.

– Этот Василий Алибабаевич... – простонал Трошкин, – этот нехороший человек... на ногу мне батарею сбросил, падла!

У двери лежала последняя батарея, ее оттащили в сторону. Хмырь потянул дверь, она легко поддалась. Все вошли в игротеку.

– Здесь! – простонал Трошкин, указывая на тумбочку.

Хмырь присел на корточки и потянул на себя ящичек.

Косой нервно чиркал спичкой. Дрожащее пламя осветило пачку трехрублевок, рядом лежала брошюра «Алкоголизм и семья»...

Наступило утро.

Али-Баба и два разбойника мирно похрапывали на своих постелях.

Трошкин вытащил из-под подушки честно сворованные деньги, вышел из номера и заковылял вниз по лестнице.

– Товарищ марафонец, – обратилась к нему дежурная, – вас просили позвонить по этому телефону. – Она протянула ему записку.

– Ну где же он? – нетерпеливо спрашивал профессор Мальцев Славина, бегая по кабинету новокасимской милиции. – Может, они его убили?...

– В восемь тридцать вышел из гостиницы, в девять ноль-ноль приобрел в универмаге четыре тренировочных костюма. В девять пятнадцать переоделся в общественном туалете. В данный момент очень медленной скоростью направляется к нам...

Хмырь нервно шагал по номеру из угла в угол.

– За шмотками, говоришь, пошел? – сердито спросил он, останавливаясь перед лежащим в постели Косым.

– Ага, – зевнул Косой. – Жрать охота, – пожаловался он.

– Да? – Хмырь снова забегал по комнате. – А если он вовсе ушел? А если он вовсе не вернется, а?

За окном послышалась далекая трель милицейского свистка, Хмырь вздрогнул, на цыпочках подбежав к своей кровати, юркнул под одеяло.

– Ай-ай-ай! – вдруг зацокал языком на своей кровати Али-Баба. – Тьфу!

– Что плюешься, Вася? – спросил Косой.

– Шакал я паршивый! У детей деньги отнял, детский сад ограбил!

– Ишь какой культурный нашелся, – сказал Косой. – А когда ты у себя там на колонке бензин ослиной мочой разбавлял, не был паршивым?

– То бензин, а то дети! – Али-Баба вздохнул, встал и пошел.

– Ты куда, Вася? – забеспокоился Косой.

– В тюрьму. – Али-Баба снова вздохнул и вышел из номера.

– Продаст! Век воли не видать, продаст! – сообщил из-под одеяла Хмырь.

Косой спрыгнул с кровати, подбежал к двери и высунулся в коридор.

– Вась, а Вась! – тихонько позвал он удаляющегося по ковровой дорожке дезертира.

– Ну что? – Али-Баба нехотя остановился.

– У тебя какой срок был?

– Год. И три за побег... Четыре, а что?

– А теперь еще шесть дадут! – ласково пообещал Косой. – Статья 89, кража со взломом. Иди-иди, Вася!...

Али-Баба подумал, подумал... Потом горестно поцокал языком и пошел обратно в номер.

Отворилась дверь, и в кабинет, прихрамывая, вошел Трошкин. Он был небритый и усталый, под глазами лежали глубокие тени, синий тренировочный костюм был ему тесен.

Мальцев посмотрел на вошедшего, шагнул к нему, порывисто обнял:

– Евгений Иваныч, родной, а я думал, вас нет в живых.

– Ну, чего там... – Трошкин похлопал профессора по спине.

Славин тоже пожал руку Трошкину.

– Простите, Николай Георгиевич, – сказал он Мальцеву. – Времени у нас в обрез. Садитесь, Евгений Иваныч!

– Не хочу, – отказался Трошкин.

– Вот! – Лейтенант протянул Трошкину ведомость. – Распишитесь: деньги на четверых, суточные и квартирные. Одежда, – он показал на стул, где лежали пальто, сапоги, ушанки. Сверху лежала профессорская дубленка.

– Это вам. – Мальцев похлопал по ней ладошкой.

Трошкин посмотрел, но ничего не сказал.

– А почему четыре? – обеспокоенно спросил он. – Что же, мне и этого Василия Алибабаевича с собой водить?

– Придется. Если его сейчас арестовать, у тех двоих будет лишний повод для подозрений. В Москве будете жить по адресу: 7-й Строительный переулок, дом 8.

– Квартира? – уточнил Трошкин.

– Выбирайте любую – этот дом подготовлен к сносу. Жильцы выселены.

– Да ведь там не топят, наверное! – забеспокоился Мальцев.

– Не топят, – согласился лейтенант, – и света нет.

– Вот видите. А может быть, они остановятся на даче? У меня под Москвой зимняя дача, – предложил Мальцев.

– Спасибо, – отказался Трошкин. – Только на нейтральной территории мне будет спокойнее.

Он расписался в ведомости, положил деньги в карман.

– Поезд отходит в 18.30 с городского вокзала, – объяснил Славин.

– А билеты? – спросил Трошкин.

– Видите ли, в чем дело... – Славин слегка замялся. – Тут есть одна тонкость... У вашего двойника странная привычка: он никогда не пользуется самолетами, не садится в поезд – он передвигается исключительно в ящиках под вагонами. И об этом знает воровской мир...

– А может, у него еще есть какие-нибудь привычки, о которых вы забыли мне сообщить и которые знает весь воровской мир? – поинтересовался Трошкин.

– А знаете, – обрадованно сказал Мальцев, – это не так уж плохо! В бытность свою беспризорным я всю страну исколесил под вагонами! Я ведь из беспризорных... Это было прекрасное время!

Поезд шел, равнодушно стуча колесами, подрагивая на стыках рельсов. В купе международного вагона Славин и Мальцев пили чай с лимоном, за окном тянулись заснеженные поля, а под вагонами в аккумуляторных ящиках тряслись Хмырь, Косой, Али-Баба и Трошкин.

Стараясь перекричать грохот колес, Косой пел:

– Я-я-лта, где растет голубой виноград!...

По зеркальной поверхности замерзшего пруда под музыку носились на коньках дети.

Сквозь разбитое стекло старого дома, покинутого жильцами и огороженного забором, сверху, с четвертого этажа, на каток смотрел Али-Баба.

По комнате гулял ветер, приподымая обрывки старых газет. В одном углу валялся старый комод с поломанными ящиками, а в другом – на полу, скрестив ноги, сидели Хмырь и Косой. Хмырь был в длинном, не по росту, черном суконном пальто, а Косой – в светлой профессорской дубленке, порядком измазанной мазутом. Оба курили и с брезгливым неодобрением глядели на Трошкина, который посреди комнаты делал утреннюю гимнастику.

– Раз-два, – весело подбадривал себя Трошкин, – ручками похлопаем, раз-два, ножками потопаем!

– Во дает! – тихо прокомментировал Косой. – Видно, он здорово башкой треснулся!

Трошкин покосился на «приятелей», запел:

– Сколько я зарезал, сколько перерезал... – и высоко, как спортсмен, приподнимая колени, выбежал из комнаты.

Трошкин вбежал на кухню. Из крана свисали две тоненькие прозрачные сосульки. На кухне стояли отслужившие свое столы, стены были когда-то покрыты масляной краской, теперь вздулись пузырями. В углу валялся ржавый примус. Трошкин подобрал его и принес в комнату.

– На! – протянул он примус Али-Бабе. – Вот тебе два рубля! – Он достал деньги. – Купишь картошки, масла. Пошли!

Возле забора стояло такси с зеленым огоньком.

– Эй, шеф! – негромко окликнул Косой, выглядывая из-за забора. – Свободен?

Шеф кивнул. Это был Славин.

Такси ехало по Бульварному кольцу. Рядом с шофером сидел Косой, на заднем сиденье – Хмырь и Трошкин.

– Этот? – спросил шофер у Косого. – Вон бульвар, вот деревья, вот серый дом.

– Ну человек! – возмутился Косой. – Ты что, глухой, что ли?... Тебе же сказали: дерево там такое... – Косой раскинул руки с растопыренными пальцами, изображая дерево.

– Елка, что ли? – не понял Славин.

– Сам ты елка! – разозлился Косой. – Тебе говорят: во! – Косой снова растопырил пальцы.

– Да говори ты толком! – закричал на Косого Хмырь. – Александр Александрович, – повернулся он к Трошкину, – может, сам вспомнишь, а то уже восемь рублей наездили... – Хмырь хотел что-то добавить, но машина в этот момент прошла мимо милиционера-регулировщика, и он нырнул под сиденье.

– Пруд там был? – спросил Славин.

– Не было. Лужи были, – отрезал Косой.

– Может, памятник? – подсказал Трошкин.

– Памятник был.

– Чей памятник? – спросил Славин.

– А я знаю? Мужик какой-то.

– С бородой?

– Не.

– С бакенбардами?

– Да не помню я! – заорал Косой. – В пиджаке.

– Сидит?

– Кто? – не понял Косой.

Славин уже потерял всякое терпение и выразительно посмотрел на Трошкина, выражая ему полное сочувствие.

– Ну мужик этот! – заорал уже Славин.

– Во деревня! – снисходительно сказал Косой. – Ну ты даешь! Кто ж его сажать будет? Он же памятник!

Славин остановил машину.

– Отдохнем немножко, – предложил он.

Все замолчали, настроение было удрученное.

– Может, Сиреневый бульвар? – спросил Трошкин у Славина.

– Нет там никакого памятника, – устало сказал Славин.

– А вот там за углом театр Маяковского, – неожиданно сообщил Хмырь.

– Не было там никакого театра, – возразил Косой.

– Это я так... Мы с женой в 59-м году приезжали в отпуск, все театры обошли, – объяснил Хмырь.

– А где она, жена? – спросил Трошкин.

– Нету.

– Умерла?

– Не-а. Это я умер. – Хмырь застучал пальцами по спинке сиденья. – А чего мы стоим? – вдруг спохватился он. – Чего деньгами швыряемся? Поехали!

– Куда? – спросил Славин.

– Домой, – вздохнул Трошкин.

Машина остановилась у забора напротив катка.

– Восемь семьдесят, – сказал Славин.

Трошкин полез в карман.

– Карту купи, лапоть! – на прощание посоветовал Славину Косой.

– Вот билеты. – Славин незаметно протянул Трошкину билеты. – Проверим вариант с гардеробщиком...

– Ладно... Вот что, Володя, узнайте мне, пожалуйста, адрес жены Шереметьева: где она и что...

– Во! – раздался вдруг торжествующий вопль Косого. – Нашел! Во!

Трошкин и Славин подбежали к орущему Косому.

– Вон мужик в пиджаке. – Он выбросил палец в сторону памятника Грибоедову. – А вон оно! Дерево! – Напротив в витрине цветочного магазина стояла пальма в кадке. – А ты говорил: елка! – передразнил Косой Славина.

Дверь отворил лохматый парень в очках.

– Вам кого? – спросил парень.

– Вы меня не узнаете? – робко спросил Трошкин. – Я был у вас месяц назад.

– У кого? – не понял парень. – У меня?

– А может, еще кто-нибудь дома есть, кто бы мог меня узнать? – с надеждой спросил Трошкин.

– Никого нет. – Парень пожал плечами.

– Ну простите, – извинился Евгений Иванович.

– Пожалуйста!

Парень закрыл дверь, а Трошкин позвонил в следующую квартиру.

Открыла розовощекая молодая женщина в ситцевом халате.

– Вы меня узнаете? – сразу спросил Трошкин, приобретя уже некоторый навык.

– Узнаю.

– Здравствуйте! – обрадовался Трошкин.

– Сейчас, – неопределенно ответила молодая женщина и закрыла дверь.

Трошкин заволновался, полагая, что сейчас снова откроется дверь и ему протянут злополучный шлем.

Дверь отворилась, и женщина молча хлестнула веником Трошкина по лицу.

– Вот тебе, гадина! – сказала она и захлопнула дверь.

Трошкин позвонил еще и отскочил к лестнице, чтобы его не достали веником. Но бить больше его не стали.

Из двери вышел детина с широкими плечами и короткой шеей.

– Послушай, Доцент! – сказал детина, надвигаясь на Трошкина. – Я тебе говорил, что я завязал? Говорил. Я тебе говорил: не ходи? Говорил. Я тебе говорил: с лестницы спущу?

Трошкин со страхом глядел на надвигающегося человека.

– Говорил?

– Говорил, – растерянно подтвердил Трошкин.

– Ну вот и не обижайся!...

И заведующий детсадом № 83 ласточкой вылетел из подъезда и растянулся на тротуаре.

– Я-л-та! Там живет голубой цыган... – пел Али-Баба, по-своему запомнивший песню Косого. – Ял-та, ля-ля-ля-ля паровоз...

Он расхаживал по покинутому дому и искал, чем можно поживиться.

Подходящего было мало: разбитый репродуктор, ржавый детский горшок и непонятно откуда взявшийся гипсовый пионер с трубой.

– Ял-та... – Али-Баба взял под мышку пионера и понес. Он вышел на лестничную клетку и тут столкнулся со своими.

– Что это у тебя? – спросил Трошкин, постучав пальцем по гипсовому пионеру. Нос и щека у Трошкина были оцарапаны.

– Надо, – загадочно ответил Али-Баба и зашагал наверх. – Ноги вытирайте, пожалуйста! – приказал он, когда они подошли к дверям «своей» квартиры. У порога лежал половичок из разноцветных лоскутов. Али-Баба первым вытер ноги, показывая пример, и прошел.

Трошкин, Косой и Хмырь тоже вытерли ноги, прошли по коридору, открыли дверь и – остолбенели...

Комнату было не узнать. Это была прекрасная комната! Дыра в окне забита старым одеялом, на подоконнике – маленький колючий кактус в разбитом горшке, на стене – старые остановившиеся часы, под часами – пианино без крышки, на пианино – гипсовый пионер с трубой.

Посреди комнаты лежал полосатый половик, на половике стоял круглый стол, на столе – две ложки, три вилки, одна тарелка и таз с дымящейся горячей картошкой. Здесь же стоял чайник, а на нем толстая кукла-баба с грязным ватным подолом. А надо всей этой роскошью царил портрет красивой японки в купальнике, вырванный из календаря.

– Кушать подано, – сдержанно объявил Али-Баба, пытаясь скрыть внутреннее ликование. – Садитесь жрать, пожалуйста! – галантно пригласил он.

Трошкин снял пальто, повесил его у двери и, потирая руки, сел к столу.

– Картошечка! – радостно отметил Косой, хватая руками картошку и обжигаясь. – А еще вкусно, если ее в золе испечь. Мы в детдоме, когда в поход ходили... костер разожжем, побросаем ее туда...

– А вот у меня на фронте был случай, – вспомнил вдруг Трошкин, – когда мы Венгрию отбили...

– Во заливает! – покрутил головой Косой. – На фронте... Тебя, наверное, сегодня как с лестницы башкой скинули, так у тебя и вторая половина отказала.

– Хе-хе, – неловко хихикнул Трошкин, понимая свою тактическую оплошность. – Да, действительно.

С улицы послышались голоса.

Хмырь подошел к окну и стал смотреть. Все тоже подошли к окну.

Посреди пустого катка стояла громадная пушистая елка, и двое рабочих на стремянках окутывали ее гирляндами из лампочек.

– В лесу родилась елочка... В лесу она росла... – пропел Косой.

Трошкин посмотрел на него, отошел к пианино, взял несколько аккордов. Инструмент ответил неверными дребезжащими звуками.

– Давайте вместе, – сказал Трошкин и запел:


В лесу родилась елочка,
В лесу она росла...
Зимой и летом стройная,
Зеленая была.

Косой подхватил.

– Бум-ба, б. ум-бум-ба... – загудел басом Али-Баба вдохновенно.

А Хмырь не пел. Воспользовавшись тем, что на него не смотрят, он подкрался к трошкинскому пальто, запустил руку в карман, вытащил деньги и, приподняв половицу, спрятал их туда.

– И вот она нарядная на Новый год пришла... И много-много радости детишкам принесла!

– Бум-бум-бум!

– Сан Саныч... – Али-Баба решил использовать хорошее настроение начальства. – Давай червонец, пожалуйста. Газовую керосинку буду покупать. Примус очень худой – пожар может быть.

– Есть выдать червонец! – весело отозвался Трошкин. Он шагнул к пальто, сунул руку в карман – карман был пуст.

Трошкин обыскал все карманы – денег не было!

– Нету... – растерянно сообщил он. – Были, а теперь нет.

– Потерял? – участливо спросил Хмырь, глядя на Трошкина невинными голубыми глазами. – Выронил, наверно...

– Да не... – сказал Косой. – Это таксист спер. Точно, таксист. Мне сразу его рожа не понравилась.

– Вот те на... – Огорченный Трошкин сел на диван и почесал себя по парику. – Что ж делать теперь?

– Керосинку очень надо покупать, – напомнил Али-Баба. – Примус с очень большой дыркой.

– Отвались! – прикрикнул на Али-Бабу Хмырь. – На дело, Доцент, идти надо, – сказал он Трошкину. – Когда еще мы каску найдем.

– Воровать хотите? – мрачно спросил Трошкин.

– Ай-ай-ай! – зацокал языком Али-Баба. – Можно дырку запаять, – предложил он выход из создавшегося положения. Воровать Али-Бабе совсем не хотелось.

– Заткнись, – отмахнулся Хмырь. – Вот что. Ты, Сан Саныч, отдыхай, а мы с Косым на вокзальчик сбегаем. Пора и нам на тебя поработать. Да, Федя? – повернулся он к Косому.

– Точно, – согласился Косой. – Только зачем на вокзал? Вот тут проходной двор... Гопстоп, и любая сумочка наша. А, Доцент?

Трошкин с ненавистью смотрел на своих «друзей».

– Все вместе пойдем, – наконец проговорил он.

Из подъезда трошкинского дома вышла трошкинская бабушка с авоськой в руке.

А из-за трансформаторной будки за ней следили ее внук и три бандита.

Бабушка скрылась в арке ворот.

– Объясняю дислокацию, – распорядился Трошкин. – На шухере: Василий Алибабаевич – во дворе, Гаврила Петрович – в подъезде. Выполняйте! – приказал он.

Возле своей двери на лестничной площадке Трошкин извлек из кармана драные варежки, надел их на руки, потом достал ключ от собственных дверей, отомкнул замок и проник в собственную квартиру.

– Стой здесь, – приказал Трошкин Косому. – Ничего не трогать. Отпечатки пальцев оставишь...

Трошкин прошел в свою комнату, сел к письменному столу, открыл ящик и вынул деньги. Посмотрел, подумал, бросил обратно в ящик пять рублей и сунул деньги в карман.

Пора было вставать и возвращаться в свою доцентовскую жизнь. Трошкин медлил, сидел, устало свесив руки, смотрел перед собой. Над письменным столом висели детские фотографии – штук сорок или пятьдесят. С них глядели на Трошкина смеющиеся детские лица – отчаянно хохочущие и лукаво улыбающиеся, за каждой улыбкой вставал характер. Трошкин коллекционировал детский смех.

На каждой фотокарточке аккуратно были написаны имя и фамилия обладателя и год. На верхних фотокарточках, где стоял 47-й год, дети были худенькие, бедно одетые, и сами карточки выцветшие, с желтыми пятнами. Чем позже были датированы карточки, тем заметнее менялись их качество, облик и одежда детей.

Косой тем временем скучал в столовой, поглядывая вокруг без всякого выражения. Поживиться было действительно нечем: в столовой стояли стол, сервант с посудой и диван. Косой приостановился возле дивана и от нечего делать приподнял ногой сиденье дивана. Он сделал это небрежно, ни на что не рассчитывая, и вдруг замер, пораженный. Под сиденьем сверху лежал костюм с отливом!

Во дворе на лавочке, нахохлившись как воробей, сидел Али-Баба. Перед ним краснощекая дворничиха расчищала дорожку.

– Ай-ай-ай! – горестно зацокал Али-Баба и покрутил головой. – Тьфу! – Он в сердцах плюнул на снег, как бы подытоживая свое внутреннее состояние.

Дворничиха разогнулась и посмотрела на горестно согнувшегося, удрученного человека.

– Чего вздыхаешь? – посочувствовала она.

– Шакал я паршивый, – отозвался Али-Баба скорее себе, своим мыслям, чем дворничихе. – Все ворую, ворую...

– Что ж ты воруешь? – удивилась дворничиха.

– А! – Али-Баба махнул рукой. – На шухере здесь сижу.

Из подъезда тем временем вышли Трошкин, Косой и Хмырь, тихонько свистнули Али-Бабе.

– О! Украли уже! – отметил Али-Баба. – Ну, я пошел, – попрощался он с дворничихой.

Дворничиха некоторое время озадаченно смотрела вслед удаляющейся четверке, потом крикнула:

– Эй!

– Все! – сказал Косой. – Кина не будет, электричество кончилось! – И первый бросился бежать.

– Стой! – заорала дворничиха и, сунув в рот свисток на веревочке, засвистела на весь свет.

Четверо грабителей с завидной скоростью неслись посреди улицы. За ними почти по пятам бежала дворничиха.

– Держи воров! – кричала она.

Жулики свернули за угол, и Трошкин остановился как вкопанный. Навстречу ему шли Елена Николаевна и следом за ней, как утята за мамой-уткой, старшая группа детского сада № 83.

Косой, Хмырь и Али-Баба обогнули колонну и помчались дальше, а Трошкин стоял и смотрел во все глаза и не мог двинуться с места.

– Евгений Иваныч! – ахнула Елена Николаевна.

– Здравствуйте, Евгений Иваныч! – восторженно и нестройно заорали дети.

Евгений Иванович понял, что надо сворачивать, но на него уже набегала дворничиха. Выхода не было: заведующий детским садом Евгений Иванович Трошкин разбежался и сиганул через высокий забор.

Ночь. Мягко шурша щетками по пустому катку, двигался снегоочиститель, оставляя позади себя зеркальную полосу. И в этой матово поблескивающей поверхности, отражаясь, то вспыхивали, то гасли разноцветные огни – проверяли освещение елки.

Четверо лежали поперек широкой тахты, подставив под ноги табуретки. Спали в пальто и шапках, укрывшись половиком – тем, что днем красовался на полу.

Хмырь не спал. Он лежал с краю, смотрел в потолок остановившимися глазами. На потолок время от времени ложились причудливые тени от мигающей за окном елки.

– Доцент, а Доцент, – тихонько позвал Хмырь лежащего рядом Трошкина. – Сан Саныч! – Он потеребил его за плечо.

– А-а-а! – заорал Трошкин, просыпаясь. «Воровская жизнь» давала себя знать.

– Маскироваться надо, – сказал Хмырь.

– Что? – не понял Трошкин.

– Засекли нас. Теперь так на улицу не покажешься. Заметут.

– Ну? – спросил со сна Трошкин, стараясь не проснуться окончательно.

– Вот я и говорю: маскироваться надо.

– Давай, – согласился Трошкин и заснул.

Стоял морозный солнечный день. Гремела музыка на ярмарке в Лужниках.

Из шатра с вывеской «Хозтовары» высунулась голова Али-Бабы. Али-Баба огляделся по сторонам и перебежал в шатер с вывеской «Женская обувь». К груди он прижимал новенький керогаз.

– Три пары сапог для женщины по одиннадцать пятьдесят, – обратился он к продавщице в форме Снегурочки. – Сорок, сорок два, сорок четыре.

– Ого! – удивилась Снегурочка. Она сняла с полки две коробки, поставила перед Али-Бабой. – Вот сорок, вот сорок два.

– А сорок четыре?

– Только такие. – Она поставила на прилавок огромные лакированные туфли на высоких шпильках.

Вечер. Театральная площадь. Из троллейбуса вышли три женщины – толстая курносая в цветастом платке, низенькая старушка, по-монашески обвязанная поверх фетровой шапки темной косынкой, и девушка в лохматой синтетической шапке, в дубленке, из-под которой виднелись кривые жилистые ноги в чулочках сеточкой и лакированных туфлях на шпильках.

– Брр-рр, – сказала девушка басом и заскакала, пытаясь согреться. – И как это только бабы без штанов в одних чулках ходят?

– Привычка – сказала старуха.

Это были Трошкин, Хмырь и Косой.

На контроле три подруги предъявили билеты и оказались в вестибюле Большого театра.

За деревянным барьером ловко работал гардеробщик – худой, с нервным лицом и торчащими ушами.

– Этот! – тихо сказал Хмырь.

Трошкин остановился против него, выжидая, стараясь поймать его взгляд. Гардеробщик почувствовал взгляд Трошкина, посмотрел на него. Трошкин кивнул ему.

Гардеробщик тоже едва заметно кивнул, что-то шепнул своему напарнику и поманил Трошкина за деревянный барьерчик.

– Узнаешь? – Трошкин приподнял косынку. Они разговаривали в глубине гардероба, забившись в зимние пальто и шубы.

Гардеробщик смотрел на Трошкина. Лицо его было неподвижно и, казалось, ничего не выражало.

– Узнаешь? – еще раз спросил Трошкин, робея.

Гардеробщик снова очень долго молчал, потом кивнул.

– Завтра у фонтана, против театра, в пять! – тихо сказал он.

– Ну? – с нетерпением спросил Хмырь, когда Трошкин вышел из гардеробной. – У него?

– Неясно, – неопределенно ответил Трошкин. – Пошли! – Ему было неприятно расхаживать на людях в бабьем обличье.

– Нельзя, – сказал Хмырь, кивком головы показав на двух милицейских офицеров, стоявших у выхода. – Переждать надо.

Благообразный седой человек открыл дверь в мужской туалет и остановился пораженный: там стояли три женщины.

Мужчина извинился и вышел, но потом снова отворил дверь и спросил:

– Девочки, а вы не ошиблись, случаем?

– Заходи, заходи, дядя. Чего уставился? – свойски пригласила молодая косая девка с папиросой.

– Извините, – проговорил человек и вышел.

– Застукают здесь! – испугался Хмырь. – В дамский идти надо...

– Пойдем в зал, – сердито сказал Трошкин. – В зале нас никто искать не будет.

– Прямо так? – спросил Косой.

– Нет. В мужском варианте.

Трошкин и Хмырь вошли в кабину. Косой снял дубленку и положил ее на подоконник. Под дубленкой на нем оказался краденый трошкинский костюм: пиджак с орденскими колодками и брюки, закатанные выше колен. Косой поднял сначала правую ногу, отломал от туфель каблук, потом точно так же поступил с левым. Обломанные туфли не походили на мужские – получились остроносые чувяки с задранными носами, как у Аладдина. Косой раскатал брюки и прошел в зеркально-кафельную умывальную комнату. Зеркала сразу отразили Косого в новом костюме – со всех сторон, анфас и в профиль. Костюм сидел мешком – он был ему короток и широк, но Косой очень нравился себе.

В этих же зеркалах отразились появившиеся в тренировочных костюмах Трошкин и Хмырь.

– Ну как? – Косой кокетливо повернулся, развесив руки. – Битте дритте, данкешен, – добавил он, думая, что походит на иностранца.

– Где взял? – ревниво спросил завидущий Хмырь, ощупывая материал.

– Попался! – кто-то сзади с силой хлопнул Косого по плечу.

Косой весь сжался, втянул голову в плечи – за ним стоял парень в кожаном пиджаке с университетским значком.

– Не узнаешь, Федор? – улыбался парень.

– Мишка... – неуверенно произнес Косой, испуганно глядя.

– Здорово! – Мишка похлопал Косого по плечу. – А я смотрю – ты или не ты...

– Я, – заулыбался Косой. – Братцы, познакомьтесь, это Мишка. Мы с ним вместе в детдоме были... Ну, где ты? Что ты?

– На «Шарикоподшипнике», инженер. А ты?

– Я?...

– Вор он, – вдруг сказал Трошкин.

– Что вы сказали? – не понял Мишка.

– Вор! – Трошкин шагнул к Косому, отколол орденские планки, сунул их в карман и вышел.

– Что это он? – спросил Мишка Косого.

– Да так... Хе-хе, – насильно хохотнул Косой. – Шутка. Ну пока, привет, – и выбежал.

Разрозненные звуки плавали над залом Большого театра. Оркестр настраивал инструменты.

Наши герои сидели в пятом ряду партера: милиция проводила операцию с размахом.

Рядом с Косым сидела высокая женщина в меховой пелерине. На коленях у нее лежал бинокль.

– Тетя, а тетя! – тихонько позвал Косой.

«Тетя» не отзывалась. Тогда Косой потолкал ее локтем.

– Бинокль дай поглядеть, – попросил он.

– Же не компранца! – сказала женщина.

– Бинокль, гражданочка. Бинокль! – повторил Косой и, чтоб быть понятым, приставил к глазам кулаки и посмотрел в них.

Француженка улыбнулась и протянула Косому бинокль.

– Я отдам, не бойся! – хмуро заверил ее Косой. Он встал и, настроив бинокль, стал искать кого-то в публике.

Приближенный биноклем Мишка сидел, облокотившись на барьер третьего яруса, и, улыбаясь, говорил что-то сидевшей рядом девушке.

Трошкин проследил за взглядом Косого.

– Дай-ка. – Он взял у Косого бинокль, посмотрел.

– Это его жена? – шепотом спросил Трошкин, возвращая бинокль Косому.

– Откуда я знаю... – буркнул Косой.

– Что, давно не виделись?

– Знаешь что, Доцент, ты, конечно, вор авторитетный, – с глубокой обидой шептал Косой. – Ну и дал бы мне по морде. Только зачем ты при Мишке? Мишка, он знаешь какой... Не то что мы. Он, видал, как обрадовался, а ты при нем... – Губы Косого дрожали, он едва сдерживался, чтобы не заплакать.

– Ну и что? – сказал Трошкин. – Подумаешь, инженер. Что у него за жизнь? Ну, сходит в театр, ну, съездит летом в Ялту. Придет домой с работы, а там жена, дети. Никто его не ловит, ни от кого он не бегает. Тоска. А ты... Ты – вор. Джентльмен удачи. Украл, выпил – в тюрьму, украл, выпил – в тюрьму...

– Да тише вы! – зашипел Хмырь.

Поднялся занавес.

«Ялта, где растет голубой цыган», – пел Али-Баба, прилаживая новую «газовую керосинку». За-глянув в инструкцию, он подсоединил баллоны и поднес спичку. Плитка не зажигалась. Тогда Али-Баба полил «новую керосинку» керосином из примуса и снова поднес спичку.

Старый дом пылал хорошо и красиво, и поэтому собравшиеся зрители с удовольствием смотрели на пожар и пожарников.

Автор зрелища – Али-Баба – скромно стоял в сторонке, держа в одной руке чайник, в другой бабу с ватным подолом.

Трошкин, Хмырь и Косой в женском варианте подошли к нему, встали рядом.

– Все, – грустно сказал Косой. – Кина не будет, электричество кончилось.

Помолчали.

– Деньги! – вдруг завопил Хмырь. – Деньги там под половицей лежат! – И кинулся к горящему дому.

– Старуху! Старуху держите! – заволновались в толпе.

Из толпы выскочила худая голенастая девка в дубленке и, вместо того чтобы задержать старуху, пнула ее ногой под зад с криком:

– А, падла! Так вот кто деньги украл!

А старуха, к еще большему удивлению толпы, выкинув кулаки боксерским жестом и с криком: «Ответь за падлу!» – пошла на девку в дубленке.

Тогда к двум дерущимся женщинам подбежала третья – толстая, в косынке – и, крикнув: «Отставить», подняла обеих за шиворот и раскидала в разные стороны.

Раздался милицейский свисток. Старуха в ботах крикнула: «Шухер!» – и, подобрав полы длинного пальто, принялась улепетывать. За ней – свирепая девка, следом – толстая баба в косынке. И последним бежал носатый мужик с чайником.

Медленно падал крупный снег. Разноцветными окнами светились дома, празднично горели витрины.

Трошкин, Хмырь, Косой и Али-Баба шли хмурые. Молчали.

Возле автоматной будки Трошкин остановился.

– Стойте здесь! – приказал он.

Троица отошла к стене дома, куда им показал Трошкин.

– И ни шагу в сторону! Убью!

Трошкин вошел в автомат и стал звонить.

Троица стояла покорно. Али-Баба и две нелепые бабы с тоской глядели перед собой. А перед ними шли беспечные люди, которые ни от кого не бегали, и каждого ждало где-то светящееся окно.

– Слаломисты, снег пушистый, – неслось из репродукторов, – воздух чистый, у-а-у!

– Вот тебе и у-а-у... – сказал Косой.

– Раз-два! Три прихлопа! Раз-два, три притопа! – командовал Трошкин. На вытоптанной площадке перед окруженной старыми соснами дачей профессора Мальцева он проводил утреннюю гимнастику.

Перед ним стояли голые по пояс Хмырь, Косой и Али-Баба. Они тянули вверх руки, кряхтя нагибались, пытаясь дотянуться пальцами до земли. Вид у них был хмурый.

– ...А теперь переходим к водным процедурам, – распорядился Трошкин и, набрав в пригоршню снега, потер им себя по голому животу.

– А у меня насморк! – заныл Косой.

– Пасть разорву!...

– Только это и знаешь... – Косой нехотя подчинился.

– Алло, алло, квартира Трошкиных? Свердловск вызывает, – кричал Трошкин женским голосом в телефонную трубку, но не из Свердловска, а со второго этажа профессорской дачи, из кабинета Мальцева. Трошкин подул, посвистел и погудел в трубку, потом радостно закричал уже своим, трошкинским, голосом: – Мама! Здравствуй, это я! С наступающим! Позвони ко мне на работу, скажи, что конференция затягивается, пусть Елена Николаевна возьмет маски у Саруханяна: зайчиков, лисичек и кошечек. Волков и свиней не брать категорически! Запомнила?

Внизу в гостиной Хмырь в шелковом бордовом халате с мальцевской сигарой в зубах покачивался в шезлонге. На ковре, скрестив ноги по-турецки, сидел Али-Баба, чистил картошку. Из-под его пальцев вился серпантин из картофельной шелухи и падал в хрустальную вазу.

А Косой, разложив на столе пиджак от трошкинского костюма, колдовал над ним, вооружившись ножницами.

– Ялта, где растет голубой цыган... – пел Али-Баба.

– Во дурак! – с восхищением сказал Косой. – Виноград!

– Ялта, ляляляляляляля, паровоз. – Али-Баба не обратил внимания на критику. Своя песня ему нравилась больше. – Какой шакал этот доцентовский кунак! – заметил он. – Какой большой дом украл...

– А сколько может стоить такая дача? – задумчиво спросил Хмырь, меланхолично пуская голубые кольца душистого дыма.

– Тыщи полторы, не меньше, – сказал наивный Косой. – А то и все две...

– Считай, в десять раз больше, – поправил Хмырь, оглядывая гостиную. – Возьмем шлем, приобрету себе такую хату, сосны срежу и огурцы посажу...

– А к тебе приедет черный машина с решеткой, – продолжил Али-Баба, – скажут: «Тук-тук-тук, здрасьте, Гаврила Петрович!»

Косой вздохнул, взял со стола ножницы и с недовольным лицом разрезал трошкинский пиджак.

В гостиную со второго этажа спустился Трошкин, подошел к Хмырю, выдернул у него изо рта сигару, выкинул в открытую форточку.

– Я же предупреждал: ничего не трогать! – с раздражением сказал Трошкин.

– А он еще губной помадой на зеркале голую бабу нарисовал, – тут же наябедничал Косой.

– Ты что это делаешь? – с ужасом проговорил Трошкин, глядя на свой разрезанный пиджак.

– Разрезы, – поделился Косой.

– Сан Саныч, давай червонец, пожалуйста, – попросил Али-Баба, – газовую керосинку буду покупать, а то тут плитка не горит совсем!

– У-у-у! – застонал Трошкин. Запасы его терпения подходили к концу. – Слушай мою команду! – заорал он плачущим голосом. – Я поехал в город. Без меня ничего не трогать – раз! Огонь не разводить – два! Пищу есть сырую! Из дачи не выходить! Кто ослушается – убью! Вот падла буду, – поклялся Трошкин, – век воли не видать. Вот честное слово!

С электрички на заснеженную платформу сошли двое: профессор Мальцев в летнем пальто и его жена Людмила в дорогой шубе.

– Вот видишь, уже почти час, а в два у меня совещание. Поехали обратно! – раздраженно сказал Мальцев.

– Ну и езжай обратно. Я тебя не звала. – Людмила пошла по платформе.

– Люся! – Профессор догнал жену, взял за локоть. – У людей серьезная умственная работа, а мы потревожим их, отвлечем. Это неприлично.

– А по-моему, неприлично забросить своих коллег за город и не оказывать им никакого внимания. Когда ты был в Томске, с тобой носились как с писаной торбой.

Людмила высвободила руку и пошла. Профессор – за ней.

Людмила поднялась на крыльцо, позвонила в дверь.

Никто не отозвался.

– Вот видишь, нету никого, – обрадовался Мальцев.

Людмила позвонила настойчивее.

– Открыто! – донеслось из-за двери.

Людмила толкнула дверь и в сумерках прихожей увидела двоих с поднятыми руками.

Наступила пауза. Обе пары с недоумением разглядывали друг друга.

– Это они? – тихо удивилась Людмила.

– Вроде, – неуверенно отозвался Мальцев.

– Разве вы не знакомы?

– Как это не знакомы? Это товарищ Хмырь, это товарищ Косой. Здравствуйте, дорогие! – закричал Мальцев и кинулся обнимать обалдевших жуликов.

Али-Баба стирал в ванной комнате, с остервенением терзая в руках простыни.

– Это Али-Баба! Наш младший научный сотрудник, – сообщил Мальцев Людмиле, заглянув в ванную.

– Ну какие молодцы! – растроганно проговорила Людмила. – А вот моего Николая Георгиевича ни за что стирать не заставишь.

– Доцент бы заставил, – мрачно сказал Али-Баба.

Общество прошло в гостиную. Сели.

– Ну вот что! – сказала Людмила. – Я знаю, что вы очень заняты. Но сегодня Новый год, и мы вас всех приглашаем к себе в нашу городскую квартиру. Народу будет немного. Только свои из академии. Договорились? – Людмила ласково глядела на Косого и Хмыря.

– Они не могут, – сказал Мальцев.

– Коля! – Людмила выразительно посмотрела на мужа.

– Договорились, – согласился Косой. – Адрес давай...

– А мы еще не решили, – поспешно сказал Мальцев, – может, мы еще к Мельниковым пойдем.

– Как это к Мельниковым? – возмутилась Людмила. – Тогда зачем я два дня не отхожу от плиты?

Вошел Али-Баба, поставил перед гостями хлеб, соль и сырую картошку.

– Нате, жрите! – сказал он и ушел.

– Это что такое? – удивилась Людмила.

– Картошка, – сказал Мальцев.

– Я вижу, что картошка. А почему она сырая?

– Доцент так велел, – объяснил Косой.

Мальцев решительно взял из вазы картофелину и стал ее есть, как едят яблоко.

– Коля... – удивилась Людмила.

– А что? Вот хунзакуты, племя на севере Индии, употребляют в пищу только сырые овощи, и это самые здоровые люди на земле. Мак-Кэрисон провел опыт: 1200 крыс, содержавшиеся на рационе небогатой лондонской семьи – хлеб, сельдь, сахар, консервированные и вареные овощи, – приобрели болезни, распространенные среди лондонцев: легочные и желудочные. А другие 1200 крыс, питавшиеся тем же, что и хунзакуты, были абсолютно здоровы. По словам Аллена Баника из США, восьмидесятилетние женщины в Хунзе выглядят как наши сорокалетние, – сообщил Мальцев.

Людмила взяла из вазы сырую картошину и изящно надкусила.

Косой поверил и тоже взял картошину. Пожевал и выплюнул. Потом круто посолил, откусил, пожевал и снова выплюнул в кулак и спрятал в карман.

– В лагере и то горячее дают, – пожаловался он.

– В каком лагере? – не поняла Людмила.

– А давайте споем что-нибудь все вместе! – предложил Мальцев и первый громко заорал:

– Жил да был черный кот у ворот...

– Коля! – Людмила с упреком посмотрела на мужа.

– А что ты меня все время одергиваешь: Коля, Коля... – разозлился Мальцев. – Что, я уже не могу спеть со своими друзьями?

– Вот скажите, товарищ Хмырь, вы так же со своей женой разговариваете?

Хмырь промолчал.

– Вот видишь, а я десять лет тебя прошу, чтобы ты взял меня с собой в экспедицию. Товарищ Хмырь, скажите, а вот есть же у вас должности, которые не требуют специальных знаний?

– Ну это смотря кем работать, – компетентно вмешался Косой. – Если медвежатником, то тут, конечно, техника, слесарное дело. Если скок лепить, тоже обратно ж замки. А если, скажем, как Хмырь по вокзалам... Ой!

Хмырь с силой пнул Косого под столом.

– А если, скажем, поварихой? – спросила Людмила, которая ни слова не поняла в «научной» терминологии Косого.

– Да тут чего... недоложил, недовесил, это каждый дурак может.

Хмырь снова с силой пнул Косого под столом. Шепнул:

– Дурак, она думает, мы ученые.

– А вообще все зависит от способностей, – вывернулся Косой. – Вот один мой знакомый... тоже ученый, у него три класса образования, а он десятку за полчаса так нарисует – не отличишь от настоящей.

– О! Шахматы! – вдруг завопил Мальцев. – Кто играет в шахматы?

– Я! – сказал Хмырь.

На лестничной площадке дома против сквера стояли двое: гардеробщик и высокий человек в серой кепке. Смотрели в окно. Отсюда были видны фонтан и сидящий на лавочке Трошкин.

– Ну? – спросил гардеробщик. – Он?

– Черт его знает... Проверю.

Человек в кепке пошел вниз по лестнице. Вышел из подъезда, пересек Театральную площадь. Подошел к Трошкину.

– Простите, спичек не найдется? – спросил человек в кепке.

– Не курю, – вежливо ответил Трошкин.

Человек отошел. Трошкин посмотрел на часы, потом перевел глаза в сторону. В стороне в белой «Волге» сидел Славин и тоже смотрел на часы.

Трошкин встал, нетерпеливо прошелся вокруг фонтана, снова сел.

– Он, – сказал человек в кепке, поднявшись к гардеробщику.

Гардеробщик достал из кармана театральный бинокль, навел на Трошкина.

Трошкин поднялся и зашагал к белой машине. Сел в нее возле водителя, что-то сказал ему, показывая на часы. Водитель что-то проговорил в микрофон по рации. Машина тронулась.

– Легавый, – сказал гардеробщик.

Человек в кепке кивнул.

– Раз, два, три, четыре! – Хмырь стоял над Мальцевым, с деловитой жестокостью всаживая ему щелчки в лоб.

– С оттяжкой, с оттяжкой бей, – руководил Косой. – Да не так. Дай я.

– Десять! – провозгласил Хмырь, всаживая последний щелчок. – Все.

– Ну все, – сказала Людмила, поднимаясь. – Поехали, Коля.

– Еще одну партию! – потребовал самолюбивый Мальцев. – Последнюю. Блиц! Ходите.

Людмила села рядом с Али-Бабой, сказала, извиняясь за мужа:

– Николай Георгиевич когда входит в азарт, обо всем забывает.

– Слушай, хозяйка, – гнул свою линию Али-Баба, – газовую керосинку надо покупать. Плитка совсем плохо горит.

– Ой, простите, я не так пошел, – сказал Мальцев.

– Карте место, – сказал Косой.

– А вы вообще отойдите, пожалуйста, – сказал Мальцев Косому.

– Коля! – одернула Людмила.

– Товарищ Хмырь, – категорически заявил профессор, – скажите товарищу Косому, пусть отойдет: он мне на нервы действует.

– Отвались, – велел Косому Хмырь.

– Пожалуйста. – Косой презрительно пожал плечами. – Сам играть не умеет и сразу – Косой, Косой... Барыга! – Он отошел.

– Так. Значит, мой ход, – сказал себе Мальцев.

– Нет, мой, – возразил Хмырь. – Вы уже пошли.

– Слушайте, прошу вас как человека, отдайте ход!

– Не отдам!

– Отдайте!

– Не отдам!

– Вы что? – Мальцев вытаращил на Хмыря глаза. – Вы что, не понимаете, когда с вами по-человечески разговаривают?! Отдайте ход, ворюга!

– Ну это уже немыслимо! – Людмила поднялась и смешала на доске шахматы. – Пошли, Коля! – Она потянула Мальцева за рукав.

– Что ты ко мне привязалась?! – заорал на жену Мальцев. – Что ты мне жить не даешь, дышать не даешь?! Коля-Коля-Коля! – обидно передразнил он.

– Так... – проговорила Людмила. – Спасибо. Можешь идти встречать Новый год у Мельниковых или где тебе угодно. И я тебя очень прошу отныне не приставать ко мне ни со своими друзьями, ни со своим шлемом, ни со своим Александром Македонским. До свидания, товарищи! – самолюбиво попрощалась Людмила и ушла.

– Ну ладно, я проиграл, – сказал Мальцев Хмырю, смущенный уходом жены. – Давай бей, и я пошел. – Мальцев подставил лоб.

Хмырь спокойно поднялся из-за стола, подошел к двери, запер ее.

– Ты что делаешь? – растерялся Мальцев.

Хмырь так же молча подошел к столу, взял хрустальную вазу с картошкой, высоко поднял ее над головой. Косой, Мальцев и Али-Баба с удивлением следили за его действиями.

– Отдашь шлем? – спросил Хмырь.

– Какой шлем? – растерялся Мальцев.

– Который тебе Доцент отдал.

– Абсурд! – усмехнулся Мальцев.

Хмырь разжал пальцы, ваза грохнулась об пол, и сырая картошка раскатилась по полу.

– Это раз! – предупредил Хмырь. Подошел к стене, снял стенные часы с кукушкой.

– Мой тебе совет: не темни. Все же ясно, твоя маруха раскололась. Давай: три четверти нам, одна тебе. Ну? Согласен? – Хмырь поднял над головой часы.

Мальцев промолчал.

Хмырь грохнул об пол часы и сказал:

– Это два. Ну? Всю дачу переколочу.

Мальцев усмехнулся, встал, взял стул и, размахнувшись изо всех сил, грохнул им по серванту.

– А это три! – сказал он. – Нету у меня никакого шлема, дорогой мой товарищ Хмырь! Нету, дорогой мой хунзакут! – Мальцев вышел в прихожую, надел свою дубленку, отпер дверь, обернулся к изумленным жуликам. – Аривидерчи, чао!

Он помахал в воздухе кистью руки, толкнул дверь ногой и вышел.

– Нету у него никакого шлема, – заключил Косой.

– Какая хорошая женщина, – мечтательно проговорил Али-Баба, – и какой шакал мужчина. Барыга! У Феди шубу украл!

– Проверка показала, – докладывал Славин полковнику Верченко, – что по трем адресам, указанным сообщниками Белого, шлема нет. Остается последняя версия: Прохоров – гардеробщик Большого театра. Однако проверить эту версию не удалось: на назначенное свидание Прохоров не явился.

– И не явится, – сказал Верченко. – С утра он уволился с работы и выехал из дому в неизвестном направлении. Видимо, что-то заподозрил... Ну что ж, далеко не уйдет. Будем искать...

– А мне что делать? – спросил Трошкин, сидящий на диване рядом со Славиным.

– А вам... – Верченко вышел из-за стола, подошел к Трошкину, крепко, по-мужски пожал руку, – тысячи извинений и огромное спасибо! Снимайте парик, смывайте наколки и идите домой встречать Новый год.

– А эти? – растерялся Трошкин.

– Ну а ваших подопечных мы вернем на место.

– Прямо сейчас?

Полковник кивнул.

– А может, завтра? – попросил Трошкин. – Все-таки праздник. Новый год. Они ведь тоже по-своему старались.

– Евгений Иваныч, не хотел я вам говорить, да, видно, придется. Сегодня из подмосковного лагеря бежал Белый. Доцент.

– Не может быть! – ахнул Славин.

– Невероятно, но факт. Так что вам, Евгений Иваныч, опасно оставаться в таком виде.

– Так мы же за городом... Маловероятно, чтобы он тоже решил спрятаться на даче у профессора Мальцева.

– Ну что ж... – улыбнулся Верченко. – Желание гостя – закон для хозяина.

Бам! Бам! Бам! – били кремлевские куранты. На даче за накрытым столом сидели Трошкин, Косой, Хмырь и Али-Баба.

Трошкин поднял бокал и встал.

– Товарищи, – негромко начал он, – Гаврила Петрович, Вася, Федя. Пришел Новый год. И я вам желаю, чтобы в этом новом году у вас все было по-новому.

Трошкин поочередно чокнулся с каждым и выпил. Выпили и они.

– А теперь, – он улыбнулся и потер руки, – минуточку... – Он встал и пошел из комнаты.

– Куда это он? – спросил Косой Хмыря.

– А я знаю? У него теперь ничего не поймешь.

– Совсем озверел, шакал, – вздохнул Али-Баба.

– Тук-тук-тук! – раздался радостный голос Трошкина. – Кто к вам пришел?...

Все обернулись: в дверях стоял Трошкин в маске Деда Мороза. Через плечо – мешок с подарками.

– К вам пришел Дед Мороз, он подарки вам принес! – продекламировал Трошкин. – Федя, поди сюда, – пригласил он.

– А что я такого сделал? – насторожился Косой.

– Иди, иди...

Косой приблизился.

Достав из мешка высокие пестрые носки, подшитые оленьей кожей, Трошкин вложил их в руки Косого.

– Носи на здоровье. Это домашние.

– А на фига мне они? У меня и дома-то нет.

– Будет, Федя. Все еще впереди... А пока и в тюрьме пригодятся.

– Только и знаешь, что каркать! – расстроился Косой и вернулся к столу, не испытывая никакой благодарности.

– Гаврила Петрович! – Трошкин продолжил роль Деда Мороза. – Это тебе, – и протянул Хмырю такие же тапочки.

– Спасибо, – поблагодарил Хмырь, заметно обрадовавшись. – Настоящая шерсть... – по-хозяйски отметил он.

– И это тоже тебе. – Трошкин протянул Хмырю письмо.

Тот поглядел на конверт, прочел обратный адрес и быстро вышел из комнаты.

– А это тебе, Вася. – Трошкин подошел и протянул Али-Бабе пару носков.

– Давай. – Али-Баба взял носки и сунул их в карман.

Трошкин снял маску и разлил по бокалам остатки шампанского.

– Ну, будем, – сказал он.

– Кислятина, – поморщился Косой. – Скучно без водки.

– А что, обязательно напиваться как свинья? – возразил Трошкин.

– А чего еще делать?

– А вот так посидеть, поговорить по душам.

– Я не прокурор, чтоб с тобой по душам разговаривать, – хмуро отозвался Косой.

– Можно поиграть во что-нибудь, – предложил Трошкин.

– Хе! Во дает! – Косой восхитился наивностью предложения. – Нашел фраера с тобой играть: у тебя в колоде девять тузов!...

– А не обязательно в карты. Есть много и других очень интересных игр. Вот, например, в города – знаете? Я говорю: Москва, а ты на последнюю букву – Астрахань, а ты, Вася, значит, на «Н» – Новгород. Теперь ты, Федя.

– А что я?

– Говори на «Д».

– Воркута.

– Почему Воркута?

– А я там сидел.

– Ну хорошо, Воркута. Теперь ты, Вася, говори на «А».

– Джамбул, – грустно сказал Али-Баба.

– При чем тут Джамбул?

– Потому что там тепло, там мама, там мой дом.

– М-да... Ну ладно, – махнул рукой Трошкин. – Давайте тогда так: я выйду, а вы что-нибудь спрячьте. А я вернусь и найду.

– Ты бы лучше шлем нашел, – посоветовал Косой.

– Мы будем прятать, а ты в дырку смотреть, да? – недоверчиво отозвался Али-Баба.

– Ну хорошо, – терпеливо согласился Трошкин, – тогда пусть Федя выйдет и спрячет, а ты следи, чтобы я не подглядывал.

– Почему я? – обиделся Косой. – Чуть что, сразу Федя!

– Пасть разорву, паршивец этакий! – строго пообещал Трошкин.

– Пасть, пасть... – сразу струсил Косой и, взяв со стола спичечный коробок, пошел его прятать.

– Слушай, Доцент, ты когда-нибудь был маленький? – неожиданно спросил Али-Баба.

– Был.

– У тебя папа-мама был?

– Был.

– А зачем ты такой злой? Зачем такой собака?

Трошкин посмотрел на Али-Бабу трошкинскими своими глазами.

– Эх, Вася, Вася!... – вздохнул он.

Скрипнула дверь. На пороге обозначилась безмолвная фигура Косого.

– Спрятал? – обернулся к нему Трошкин.

– Хмырь повесился... – тихо и без всякого выражения проговорил Косой.


А через год попал я в слабосилку,
Все оттого, что ты не шлешь посылку,
Ведь я не жду посылки пожирней,
Пришли хоть, падла, черных сухарей... —

с чувством пропел гардеробщик. Налил себе стакан водки, чокнулся с человеком, которого мы видели в кепке (сейчас он был без кепки). Выпил и заплакал.

– Митяй, – спросил он человека без кепки, – ты меня уважаешь?

Митяй кивнул.

– Пришить его надо, легавого этого. Всю песню мне испортил.

В дверь постучали сложным условленным стуком.

Двое вскочили из-за стола. Гардеробщик встал за дверь, а Митяй взял со стола второй стакан, кинул его под кровать. Потом быстро открыл дверь и отскочил.

В дверях стоял Белый-Доцент.

– Э-э-э... – пьяно хихикнул гардеробщик. – Сам пришел...

– И ты здесь... – прохрипел Доцент, закрывая за собой дверь, устало прислонившись к косяку. – А я было к тебе сунулся, да только почувствовал: засада там. Я чувствую. Я всегда чувствую... Схорониться мне надо, Митяй...

– Пошли, – сказал Митяй, надевая пальто.

Трое подошли к каркасу строящегося дома, по деревянным мосткам полезли вверх.

– Куда это мы? – спросил Доцент.

– Идем, идем...

На площадке девятого этажа Митяй остановился.

– Вот и пришли, – сказал он.

Доцент огляделся. Стен у дома еще не было, внизу пестрыми огнями переливалась новогодняя Москва.

В руках Митяя сверкнул нож. Гардеробщик достал из кармана опасную бритву.

– Понятно, – прохрипел Доцент, отступая на край площадки.

Митяй замахнулся ножом, потом, изогнувшись в прыжке, выбросил вперед руку. Доцент едва заметным движением увернулся, в какую-то секунду оказался за спиной Митяя и двумя руками с силой толкнул его в спину.

Митяй балансировал на самом краю площадки, пытаясь удержаться. Доцент легко подтолкнул Митяя, его нога ступила в пустоту, он с коротким криком полетел вниз.

Сзади к Доценту подкрался гардеробщик. Взмахнул бритвой.

Хмырь лежал на широкой профессорской кровати, маленький и жалкий. Косой и Али-Баба сидели рядом, а Трошкин на пуфике возле трюмо.

– Больно, Гарик? – участливо спросил Али-Баба.

Хмырь потрогал шею, покрутил головой.

– Больно, Вася... – всхлипнул он.

– Чего врешь-то? – вмешался Косой. – Откуда ж больно, когда ты и голову в петлю толком не успел сунуть!...

– Молчи, – сказал Али-Баба. – Ему тут больно. – Он постукал себя по левой стороне груди. – Да, Гарик?

– Да, Вася, – простонал Хмырь. – Прочти! – шепотом попросил он.

– Опять? – недовольно сказал Косой.

Али-Баба развернул тетрадный листок, исписанный крупным аккуратным почерком, и начал читать:

– «Здравствуй, дорогой папа! Мы узнали, что ты сидишь в тюрьме, и очень обрадовались, потому что думали, что ты умер...»

Хмырь заплакал.

– Интересно, – бодро сказал Косой, – какая зараза Хмыренку этому про Хмыря накапала?

– Цыц! – рассердился на него Али-Баба и продолжал чтение: – «И мама тоже обрадовалась, потому что, когда пришло письмо, она целый день плакала. А раньше она говорила, что ты летчик-испытатель».

– Летчик-налетчик, – усмехнулся Косой.

– «А я все равно рад, что ты живой, потому что мама говорит, что ты хороший, но слабохарактерный».

– Точно! Слабохарактерный... – снова перебил Косой. – Стырил общие деньги и на таксиста свалил.

– Канай отсюда, падла! Рога поотшибаю, – вскочил, не выдержав, самоубийца и вцепился в Косого. – Хунзак паршивый! Вырядился, вылез из толчка: «Битте, дритте, данке шен!»

– Кто хунзак? – Косой побледнел. – Ответь за хунзака!

– Федя! – вмешался Али-Баба. – Отпусти Гарика, Гарик в очень расстроенном состоянии.

– А ты бы помолчал, поджигатель. Кактус!

– Что ты сказал? Это я кактус, да? А ну повтори...

– Кактус, кактус, кактус! – кричал Косой на Али-Бабу.

– Хунзакут, хунзакут! – вопил Хмырь на Косого.

– Прекратите! – истошно заорал Трошкин так, что стекла задрожали.

Трое отпустили друг друга, сели на ковре, уставившись на Трошкина.

– Ну что вы за люди такие! Как вам не стыдно! Вам по сорок лет, большая половина жизни уже прожита. Что у вас позади? Что у вас в настоящем? Что у вас впереди? Мрак, грязь, страх! И ничего человеческого! Одумайтесь, пока не поздно. Вот мой вам совет!

Трошкин поднялся и вышел из спальни.

Хмырь, Косой и Али-Баба недоуменно переглянулись.

– Во дает! – сказал Косой.

Али-Баба встал, прошелся по комнате, поцокал языком.

– Правду он советует, этот ваш Доцент. Идем в тюрьму!

– Во-во! – усмехнулся Косой. – Рябому он тоже советовал-советовал, тот уши развесил, а он ему по горлу: чик! От уха до уха!

– Сколько у меня было? – спросил себя Али-Баба. – Один год! – Он поднял палец. – Сколько за побег дадут? Три. – Он поднял еще три пальца. – Сколько за детский сад и за квартиру? Ну пускай десять! – Пальцев уже не хватило. – Сколько всего будет?

– Четырнадцать, – сипло сказал Хмырь.

– И что вы думаете, я из-за каких-то паршивых четырнадцати лет эту вонючку терпеть буду? Которая горло по ушам режет, да? Не буду! Вы как хотите, а я пошел в милицию!

– Вась, а Вась, – с уважением сказал Косой, почувствовав в Али-Бабе новое начальство. – А я давеча ему говорю: у меня насморк, а он...

– Да хватит тебе, надоел ты со своим насморком! – Хмырь поднялся, оглянулся на дверь и пальцем поманил к себе товарищей...

Полковнику Верченко Н.Г.

от зав. детским садом № 83

Трошкина Е.И.

ЗАЯВЛЕНИЕ

– писал Трошкин за столом в кабинете Мальцева.

...Иду раскрываться. Если что случится, прошу никого не винить.

Е. Трошкин

Трошкин скатал записку в трубочку и сунул ее в стакан с карандашами. Встал и решительно зашагал из кабинета...

Он раскрыл дверь в спальню, но там было пусто.

– Эй, где вы? – позвал Трошкин.

– Здеся! – отозвался с веранды голос Косого.

Косой, Хмырь и Али-Баба сидели на корточках, держа в руках конец ковровой дорожки, идущей к двери.

– Что это с вами? – спросил, войдя, Трошкин.

– Ковер чистить будем, – сказал Али-Баба.

– Ладно... Вот что, товарищи. Финита ля комедиа... Прежде всего снимем это. – Трошкин взялся рукой за челку и дернул вверх. – Раз! – Парик не поддался – спецклей был на уровне. Тогда Трошкин дернул посильнее... – Два!

– Три!! – неожиданно скомандовал Али-Баба, и троица дружно дернула дорожку на себя.

Ноги у Трошкина поехали, он взмахнул руками и грохнулся на пол...

Евгений Иванович Трошкин лежал на полу, закатанный в ковер, так что торчала только голова с одной стороны и подметки сапог – с другой. Во рту у него был кляп, сделанный из новогоднего подарка.

Хмырь, Косой и Али-Баба, развалясь в креслах, курили профессорские сигары, отдыхали, наслаждаясь определенностью положения. А за окном начинался первый день нового года.

– Ну, понесем! – сказал Али-Баба.

– Сейчас, – лениво отозвался Косой.

– Ай-ай-ай!... – зацокал языком Али-Баба. – А если б мы еще и шапку принесли! Доцент кто? Жулик. Жуликов много, а шапка одна.

– Да, – сказал Хмырь. – За шлем бы нам срок сбавили. И куда он его дел – все вроде обошли...

– У-у! Жулик! – Косой легонько и боязливо потолкал Трошкина ногой. – Я тебе говорил: у меня насморк. А ты: пасть, пасть... Нырять заставлял в такую холодину...

– Когда это он тебя заставлял нырять? – спросил Хмырь.

– А когда нас брали... Помнишь, пришел: «Я рыбу на дно положил, а ты ныряй»... А мороз был градусов тридцать...

– Постой, постой, – насторожился Хмырь. – Чего он тогда про рыбу-то говорил?

– Я его спрашиваю: продал шлем? А он: в грузовик, говорит, положил и толкнул с откоса...

– Да нет, про рыбу он что?

– Рыбу, говорит, поймал в проруби, где мы воду брали, и на дно положил. А ты, Косой, говорит, плавать умеешь? У-у-у... – Косой снова потолкал Трошкина ботинком.

– В проруби он шлем схоронил! Вот что! В проруби, больше негде ему быть! – закричал вдруг Хмырь, осененный внезапной догадкой.

Трошкин задергался в своем коконе.

– Точно! – заорал Косой. – Смотри на него – вспомнил, зараза! В проруби он, в Малаховке! Гарик, чего ж ты молчал? Во жлоб! Хоть бы записку оставил, когда вешался!

– Пошли! – сказал Хмырь.

– А его? – напомнил Али-Баба.

– Пусть сами забирают, – распорядился Хмырь. – Такого кабана носить!... Пошли!

К даче подъехал красный «Москвич», из него вылезла Людмила с картонной коробкой, на которой было написано: «Керогаз».

– Археологи, ay! – крикнула она.

Дача стояла тихая, заснеженная, с темными слепыми окнами.

Напротив лодочной станции Хмырь, Косой и Али-Баба стояли на коленях у проруби и заглядывали в черную дымящуюся воду.

– Нету здесь ни фига, – сказал Косой.

– Там он, – убежденно сказал Хмырь. – На дне. Нырнуть надо.

– А почему я? – заорал Косой, отодвигаясь от проруби. – Как что, сразу Косой, Косой! Вась, а Вась, скажи ему, пусть сам лезет!

– Холодно, – сказал Хмырь. – Я заболею.

– Во дает! Щас вешался насмерть, а щас простудиться боится! – сказал Косой и осекся: к ним по льду шел... Доцент!

Доцент оброс щетиной, щеку и лоб пересекала широкая ссадина, рука была замотана окровавленной тряпкой, а в руке опасная бритва.

– Скажите, пожалуйста, – Трошкин притормозил профессорский «Москвич» и высунулся в окошко, – где тут лодочная станция?

– Там... – показал мальчишка лыжной палкой.

Косой стоял, оглушенный холодом, мокрая одежда на нем леденела.

– Надо бы пришить вас, да время терять неохота. Встретимся еще! – Доцент прижал к ватнику золотой шлем и пошел к берегу.

И тут произошло невероятное.

От лодочной станции к Доценту бежал еще один Доцент!

Доценты остановились друг против друга и застыли, готовясь к бою.

– Э-э! – удивился Али-Баба. – Теперь две штуки стало!

– И там, на даче, еще один, – сказал Косой, дрожа от холода.

– Чем больше сдадим, тем лучше, – сказал Хмырь.

Когда две милицейские «Волги» подлетели к повороту на Малаховку, Славин резко нажал на тормоз: по шоссе прямо на него Али-Баба и двое разбойников вели двух скрученных Доцентов! А на голове Али-Бабы, как у военачальника, был надет шлем Александра Македонского...

Первым выскочил из машины профессор Мальцев, он подбежал к Али-Бабе и постучал пальцами по его голове, вернее, по шлему. Потом снял шлем и заплакал:

– Он.

– А который тут твой? – спросили милиционеры Славина, разглядывая Доцентов.

– Этот! – Лейтенант подошел к одному из них, обнял и поцеловал.

А дальше Косой, Али-Баба и Хмырь удивленно наблюдали, как одному Доценту горячо трясли руки, а другому вязали их за спину, потом обоих проводили к машине, влезли сами и поехали.

– А мы? – растерянно сказал Косой.

– Э! Постой! – Али-Баба пробежал несколько шагов. – Сдаемся!

Шел снег, было холодно.

«Волга» остановилась. Оттуда выскочил Евгений Иванович Трошкин – без парика и без шапки. Лысый.

– Гляди, обрили уже... – ахнул Косой. Бритый Доцент широко раскинул руки и бежал к ним навстречу, на его глазах блестели слезы.

– Бежим! – пискнул Хмырь.

Двое повернулись и что есть сил побежали по шоссе. Али-Баба поколебался, но потом по привычке присоединился к большинству.

Так они и бежали по шоссе: впереди трое, а один сзади.

Шла собака по роялю

Киносценарий 

– Сидоров!

– Я?

– Ты, кто же еще?

Сидоров медленно поднялся, на его лице остановились недоумение и недоверчивое выражение.

– Иди к доске, – пригласил Евгений.

– Зачем?

– Отвечать урок.

– Так вы же меня вчера вызывали, поставили «удовлетворительно»...

Сидоров произнес не «посредственно», а «удовлетворительно». Видимо, к своей тройке он относился с большой преданностью и уважением.

– Ну и что же, что вызывал, – строго сказал Евгений. – Меня и сегодня интересуют твои знания.

– А что, здесь, кроме меня, никого больше нет, что ли?

– Поторгуйся еще...

Сидоров отделился от своей парты и пошел к доске, сильно сутулясь и кренясь на одну сторону.

Повернулся лицом к классу. Постоял, возведя глаза к потолку.

– Я слушаю, – красивым басом произнес Евгений.

– «Узник». Пушкин. Нет... Пушкин. «Узник».

– Александр Сергеевич, – подсказал Евгений.

– Я знаю. – Сидоров отверг подсказку. – Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». Сижу за решеткой в сырой темнице...

– В темнице сырой, – поправил Евгений.

– Я так и говорю...

– Продолжай.

– Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный на воле орел молодой.

– Вскормленный в неволе.

– Я так и говорю.

Евгений промолчал.

– Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный, – Сидоров чуть споткнулся, соображая, где вскормленный, – в неволе орел молодой. Мой грустный товарищ, махая крылом...

– Кто машет крылом?

– Товарищ.

– Какой товарищ?

– Ну, орел...

– Правильно, – сказал Евгений. – Дальше.

– Вы все время перебиваете, я так не могу.

– Начни с начала.

– Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой. Мой грустный товарищ, махая крылом...

Сидоров прочно замолчал.

– Ты выучил?

– Я учил.

– Выучил или нет? – спросил Евгений и в этот момент почувствовал, как его сильно стукнули по спине возле шеи.

Он повел плечами и оглянулся.

...Не было ни класса, ни Сидорова.

Была комната с нежными сиреневато-розовыми обоями, мягкий, даже на глаз мягкий диван – такие стоят в гостиных у миллионеров. А посреди комнаты стояла Касьянова с сиреневой челкой, в сизых джинсах и в тельняшке.

– Ты где? – спросила Касьянова, ее глаза цепко читали его лицо.

– На уроке, – сказал Евгений.

– Почему?

– Вчера Сидоров еле-еле двойку на тройку исправил. А сегодня я его опять спросил.

– Двойки, тройки... А я?

– И ты, – сказал Евгений, глядя в ее тревожные глаза.

– Ты любишь меня?

– Да.

Евгений не мог представить себе, что Касьяновой когда-то не было в его жизни или когда-нибудь не будет.

Такое же чувство он испытывал к дочери: было невероятно, что шесть лет назад ее не существовало в природе, и невероятно, что когда-нибудь, далеко после его жизни, окончится и ее жизнь.

– Если ты любишь меня, тогда зачем мы каждый день расстаемся?

– Но ведь мы каждый день встречаемся, – вывернулся Евгений, и она увидела, что он вывернулся.

Касьянова очень хорошо знала его лицо и душу и умела по лицу читать все движения его души, и ей невозможно было соврать. Такое постоянное соглядатайство было даже неудобно.

– Что ты хочешь? – спросил Евгений.

– Я хочу твою жизнь. В обмен на свою.

– Я сказал: со временем.

– Ты говоришь «со временем» только для того, чтобы ничего не решать сейчас.

– Не изводи меня. Я устал.

Евгений затрепетал веками и прикрыл глаза для того, чтобы уйти из-под прицела ее зрачков.

Она увидела его раздражение и трусоватость, и к торсу, как тошнота, подступила безысходность. Показалось, что вокруг сердца образовался вакуум, оно стало быстро расширяться, напряглось до предела и вот-вот лопнет с характерным треском, как воздушный шар.

Касьянова повернулась и осторожно, чтобы не лопнуло сердце, вышла из комнаты.

Евгений видел, как нетвердо она ступает и какой мальчишеский карман на ее джинсах с картинкой и кнопками.

Комната опустела. Евгений моментально соскучился и потащился за ней следом на кухню.

В детстве мать часто брала его с собой в магазин, но внутрь не пускала. Она не хотела, чтобы ребенок существовал в сутолоке, дышал микробами, и оставляла его на улице возле дверей. Он всегда оставался возле дверей и ждал, но в глубине души был уверен, что мать не вернется за ним, а уйдет другим ходом. Он ждал, и у него гудело под ложечкой от ужаса и вселенской тоски. И даже сейчас, через тридцать лет, он помнит это гудящее одиночество. Что-то отдаленно похожее Евгений испытывал, когда подолгу оставался без Касьяновой.

Касьянова стояла над кастрюлей и таращила глаза, удерживая слезы.

Причин для страданий, как казалось Евгению, у нее не было, а страдала она по-настоящему. Он подошел и погладил ее по волосам. Гладил, как собака, округлым движением, и рука была как лапа – округлая и тяжелая.

– Как мне убить тебя? – спросила Касьянова, доверчиво глядя ему в лицо.

– Отравить.

– Меня посадят в тюрьму, – не согласилась Касьянова.

– Тогда дай мне яд, я сам отравлюсь. Приду домой и отравлюсь.

– Ты струсишь. Или передумаешь. Я тебя знаю. Ты трусливый и нерешительный.

– И не жалко тебе меня? – обиделся Евгений.

– Нет. Не жалко.

– Почему?

– Потому что я надорвалась. Я все чаще ненавижу тебя.

Евгений смотрел на нее, приспустив ресницы. У него было возвышенное и вдохновенное выражение, будто он вышел в степь.

– Не веришь, – увидела Касьянова. – А зря.

Евгений отошел к окну, стал смотреть на улицу.

Смеркалось. Снегу намело высоко. От автобуса к дому шла узкая протоптанная тропинка с высокими берегами. Идти по ней было неудобно, надо было ставить ногу одна перед другой, как канатоходец.

По тропинке пробирались люди, балансируя обеими руками. Им навстречу светили желтые окна, на каждого по окну.

От сиреневого снега, от желтых огней в доме напротив исходила нежность.

За спиной страдала Касьянова и хотела его отравить, и это тоже было очень нужно и хорошо.

...Когда Евгений прибежал в школу, уроки уже начались. Было торжественно тихо и гулко, как в храме.

Евгений стащил свою дубленку отечественного пошива, повесил ее в шкаф и в это время увидел директора школы Ларису Петровну. Дети сокращали ее имя, как учреждение, звали Ларпет, или фамильярно – Ларпетка.

Ларпетка вышла из кабинета, повернула ключ на два оборота и оставила его торчать в двери, а сама направилась в сторону раздевалки.

В тех случаях, когда Евгений опаздывал и встречал кого-то из коллег, он обычно делал два широких шага в сторону, шаг назад, оказывался между дверью и шкафом и ощущал спиной холод стены, крытой масляной краской.

Сегодня он проделал те же па: два шага в сторону, шаг назад, и ощутил спиной не холод стены, а тепло чьего-то живота. Скосив глаза, он опознал Сидорова, который тоже опоздал и тоже прятался.

Ларпетка торопливо прошагала мимо, четкая очередь ее шагов прошила коридор. Евгений стоял, привалившись к Сидорову, ощущая на шее его дыхание, потом выглянул из укрытия. В коридоре было пусто и спокойно.

Евгений вышел из-за шкафа, одернул пиджак.

– Ты почему опаздываешь? – строго спросил он у Сидорова.

– Я ехал в троллейбусе, а он столкнулся с автобусом, и мне пришлось идти пешком, – ответил Сидоров, с преданностью глядя на своего учителя.

– На самом деле? – заинтересовался Евгений.

– Ну конечно...

– А кто виноват?

– Автобус виноват... Потому что троллейбус привязан к проводам, а автобус бегает как хочет.

Евгений неодобрительно покачал головой и двинулся по коридору к своему классу.

Сидоров шел следом, чуть поодаль.

Когда подошли к двери, Евгений приостановился и попросил:

– Давай я войду первым, а ты немножко позже.

– А не спросите?

– Поторгуйся еще...

Евгений вошел в класс.

Дети, неровно и разнообразно стуча и громыхая, стали подниматься со своих мест.

– Садитесь! – махнул рукой Евгений, не дожидаясь, когда они встанут и выстроятся.

Ученики стали садиться, так же громыхая, двигая столами и стульями, и казалось – этому не будет конца. Евгений пережидал, стоя у стола, страстно мечтая о каникулах.

– Сочинение на свободную тему! – Он подошел к доске, взял мел и стал писать поверх потеков.

1. Мой любимый герой.

2. Как бы я хотел прожить свою жизнь.

– А мы уже писали «Мой любимый герой», – нежным голоском сообщила староста Кузнецова.

Евгений решил не настаивать на промахе. Взял сухую пыльную тряпку, стер написанное. Подумал и написал:

«Что бы я делал, если бы у меня был миллион».

Медленно растворилась дверь, и появился Сидоров.

– Можно? – покорно-вкрадчиво спросил он.

– Садись! – коротко сказал Евгений, не глядя на него и тем самым отказываясь от соучастия.

Сидоров осторожно, на цыпочках стал пробираться на место.

Евгений положил мел и отошел к окну.

За его спиной дышал, жил пестрый гул. Евгений различал все оттенки и обертоны этого гула, как хороший механик слышит работу мотора.

Евгений заранее знал: про миллион никто писать не будет, потому что не знают официальной позиции Евгения на этот счет и не знают на самом деле – что делать с такими деньгами.

Почти все будут писать про то, как они хотят прожить свою жизнь: чтобы путь их был и далек и долог, и нельзя повернуть назад. И все у них будет, как в песнях Пахмутовой: «Я уехала в знойные степи, ты ушел на разведку в тайгу». А почему бы не вместе в степи, потом вместе в тайге? А иногда очень хорошо бывает повернуть назад. Хорошо и даже принципиально.

За окном стояло серо-зеленое голое дерево. Оно все было усеяно маленькими серыми птичками. Птички смотрели в одну сторону и свистали во все горло, наверное, разучивали новую песню.

– Останови машину! – приказала Касьянова.

– Ладно. Брось свои штучки, – не повиновался Евгений.

Касьянова дернула за ручку и распахнула машину на полном ходу. Стало сразу темно, холодно и как-то невероятно. Казалось, будто в машину влетела большая птица и бьет крылами.

Евгений, нарушив все правила, перестроился в правый ряд, прижал машину к тротуару.

Касьянова наклонилась, стала стягивать с ног теплые сапоги-«аляски», сначала один, потом другой. Сбросила и выскочила из машины на снег в одних чулках.

Было тридцать четыре градуса мороза, и даже дети не ходили в школу.

Евгений оторопел, медленно поехал за ней на машине. Она шла босая. Он что-то кричал ей. На них оборачивались люди.

Он не помнил, почему они тогда поссорились. Шла кампания, которую Евгений называл «перетягивание каната».

...Евгений лег на землю, на душные душистые иголки, и, подложив ладони под затылок, стал смотреть в небо. Ему хотелось плакать, он чувствовал себя одураченным.

Касьянова сидела на другом конце поляны и смотрела на него, жалея.

– Если ты ревнуешь, если ты мне не веришь, подойди ко мне и загляни мне в глаза.

Евгений молчал. В носу свербило. Глаза и губы набухли отчаянием.

– Ты посмотришь в мои глаза, и тебе все сразу станет ясно.

– Очень надо... – пробормотал Евгений.

– Если не хочешь, я сама к тебе подойду.

Над ним вместо белого неба нависло ее лицо, и он услышал ее дыхание, легкое, как у ребенка, и увидел ее глаза. Увидел вдруг, что они не карие, как он предполагал, а светлые: по зеленому полю кофейные лучики. Ее зрачки постояли над его правым глазом, потом чуть переместились, постояли над левым. Она не могла смотреть сразу в оба глаза, и он тоже, естественно, не мог, и их зрачки метались друг над другом. И эти несколько секунд были Правдой. Высшим смыслом существования.

Он подставлял свое лицо под ее дыхание, как под теплый дождь, и не мог надышаться. Смотрел и не мог насмотреться. И небо вдруг потянуло его к себе. Евгений раскинул руки по траве, ощущая земное притяжение и зов неба.

Зазвенел звонок.

Евгений вздрогнул, обернулся к классу.

На его столе, в уголке, аккуратной стопочкой лежали собранные тетради с сочинениями. Дети сидели, смирно успокоив руки, глядели на своего учителя.

– Запишите план на завтра.

Евгений подошел к столу, раскрыл учебник, стал диктовать:

– «Первое. Какое стремление выражено поэтом в стихотворении. Второе. Как подчеркнуто это стремление изображением томящегося в неволе орла...»

– А мы это уже записывали! – радостно крикнул Сидоров.

– Что за манера кричать с места? – упрекнул Евгений. – Если хочешь что-нибудь сказать, надо поднять руку.

Сидоров поднял руку.

– Урок окончен, – сказал Евгений. – На дом: закрепление пройденного материала. Все вопросы в следующий раз...

Анюта бегала во дворе среди подруг. Евгений увидел ее еще издали. Она была выше всех на голову, в свои пять лет выглядела школьницей.

На ней была пуховая шапка, вдоль лица развешаны волосы. Ей всегда мешали волосы, и она гримасничала, отгоняла их мимикой. Это вошло у нее в привычку, и даже когда волосы были тщательно убраны, ее личико нервно ходило.

Анюта увидела знакомую машину и кинулась к ней с гиком и криком, как индеец на военной тропе.

Евгений вышел из машины. Анюта повисла на его плечах и подогнула ноги. У нее были круглые глаза, круглый детский нос, круглый рот и даже зубы у нее были круглые. Веселый божок, сошедший на землю.

– Что ты мне принес? – деловито осведомился божок.

Анюта привыкла взимать с отца дань, хотя любила его бескорыстно.

Евгений достал с заднего сиденья коробку, протянул. Она живо разрезала веревочку и извлекла из коробки немецкую куклу в клетчатом платье и пластмассовых ботиночках.

– А у меня уже есть точно такая же, мне папа Дима подарил...

Анюта посмотрела на отца круглыми глазами, что-то постигла своей маленькой женской душой.

– Ну ничего, – успокоила она. – Будут двойняшки, как Юлька с Ленкой. Так даже лучше, вдвоем расти веселее, и не будут такими эгоистами.

Евгений отвел с ее лица волосы, услышал под пальцами нежную беззащитность ее щеки.

– Как живешь?

– Нормально, – сказала Анюта. – А ты?

– И я нормально.

Она уже приспособилась за два года, что у нее не один отец, как у всех, а два. И привыкла не задавать вопросов.

Анюта рассматривала куклу.

– А как ты думаешь, ей можно мыть голову?

Евгений честно задумался. В эти короткие свидания ему хотелось быть максимально полезным своей дочери.

– Я думаю, можно, – решил он.

Анюта оглянулась на детей. Ей не терпелось показать им новую куклу и было неловко отбежать от отца.

– Хочешь, покатаемся? – предложил Евгений.

– Лучше поиграем.

– Считай, – сказал Евгений.

– Шла собака по роялю, наступила на мозоль, – начала Анюта, распределяя считалку не по словам, а по слогам, и ее ручка в варежке сновала, как челнок. – И от боли закричала: до, ре, ми, фа, соль...

На слове «соль» она притормозила руку на полпути и вернула ее к себе, ткнула в свою шубку. Ей не хотелось искать, а хотелось прятаться.

Евгений сделал вид, что не заметил ее мелкого жульничества, и закрыл лицо руками. Сосчитал в уме до тридцати и громко предупредил:

– Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, я иду искать совсем.

Евгений отвел руки от лица. Анюта стояла возле него и, сощурившись, будто от ветра, смотрела в глубину двора.

Евгений проследил направление ее взгляда и увидел папу Диму с собакой на поводке. Он был в спортивном костюме – весь вытянутый, изящный, как артист пантомимы. Рука, держащая поводок, была капризно отведена, и собака была длинноногая и тоже очень изящная. Евгений посмотрел, и его затошнило от такого количества изящества.

Собака дернула поводок и залаяла в их сторону.

– Чилимушка, – нежно проговорила Анюта.

– Иди к ним, если хочешь, – сказал Евгений, скрывая ревность.

– Ты когда придешь? – спросила Анюта.

– Я тебе позвоню, – сказал Евгений.

– И я тебе позвоню.

Анюта побежала к собаке, выкидывая ноги в стороны. Евгений видел, как собака подпрыгнула и облизала Анюте все лицо.

Он сел в машину, попятил ее немного, потом развернул и поехал знакомыми переулками.

Как изменился их район...

Когда они впервые поехали с женой смотреть свой будущий дом и вышли из метро – увидели лошадь, запряженную в телегу, а в телеге мужика в тулупе. А за этой жанровой картинкой стелился туман над деревней Беляево с Шариками и Жучками за косыми заборами. И на этом фоне одиноко, как указующий перст, тянулся в небо блочный дом.

С тех пор прошло семь лет. И сейчас, когда выходишь из метро, попадаешь в белый город, и народу здесь живет не меньше, чем в каком-нибудь маленьком государстве. И тогда понимаешь, что семь лет – это очень много в жизни одного человека.

А что сделал он за семь лет? Он разрушил все, что выстроил до этого, и теперь должен начинать жизнь с нуля.

Возле «Дома мебели» стояла Касьянова и встречала знакомое рыльце бежавшего «жигуленка».

Увидев Евгения в раме ветрового стекла, она замахала ему рукой, как во время первомайской демонстрации, и устремилась навстречу. Глаза ее на улице были яркие, как аквамарины, а дубленка солнечная и пестрая, расшитая шелком, как у гуцулов.

Она отворила дверцу и рухнула рядом на сиденье, и в машине сразу стало светлее и запахло дорогими духами.

– Ну, как живешь? – спросил Евгений, ревнуя ее, по обыкновению, ко всему и вся. Ему было оскорбительно, что Касьянова стояла посреди дороги на пересечении чужих взглядов.

– Плохо! – счастливо улыбаясь, ответила Касьянова. И это значило, что сегодня опять начнутся выяснения отношений: они снова поссорятся, снова помирятся, – будет полная программа страстей.

Пошел снег. Мокрые снежинки разбивались о ветровое стекло, расплющивались и сползали вниз неровными струйками. Щетки задвигались размеренно, ритмично, как дыхание.

Евгений смотрел перед собой и видел, как собака Чилим взгромоздила лапы на плечи Анюты и облизала ей все лицо. Анюта подставила куклу, чтобы Чилим поздоровался и с ней, но собака только обнюхала чуждый ей запах.

Касьянова спросила о чем-то. Евгений не ответил.

Он вспомнил, как купал Анюту в ванне. Взбивал шампунь в ее волосах, а потом промывал под душем. Анюта захлебывалась, задыхалась и очень пугалась, но не плакала, а требовала, чтобы ей вытирали глаза сухим полотенцем.

Потом Евгений вытаскивал ее из ванны, сажал себе на колено и закутывал в махровую простыню. Анюта взирала с высоты на ванну, на островки серой пены и говорила всегда одно и то же: «Была вода чистая, стала грязная. Была Анюта грязная, стала чистая».

Он выносил ее из духоты ванной, и всякий раз ему казалось, что в квартире резко холодно и ребенок непременно простудится.

Потом усаживались на диван. Жена приносила маленькие ножницы, расческу, чистую пижаму. Присаживалась рядом, чтобы присутствовать при нехитром ритуале, и ее голубые глаза плавились от счастья.

Почему они все это разорили, разрушили?

Может быть, Евгений не умел себе в чем-то отказать, а жена не умела что-то перетерпеть? Может, они вдвоем не умели терпеть?

Посреди дороги валялась темная тряпка. Середина ее была припаяна к асфальту, а края нервно трепетали.

– Кошка! – Касьянова закрыла лицо руками.

– Это тряпка, – сказал Евгений.

Касьянова поверила и вернула руки на колени, но долгое время сидела молча, как бы в объятиях чужой трагедии.

– Где ты сейчас был? – тихо спросила Касьянова.

– Дома, – не сразу ответил Евгений.

– А что ты там делал?

– Купал Анюту.

– А со мной ты когда-нибудь бываешь?

– Я был с тобой на работе.

– А почему ты не можешь быть там, где ты есть? Дома – дома, на работе – на работе. А со мной – значит, со мной?

Евгений глядел на дорогу. Ленинский проспект лежал широко и роскошно. Щетки сметали разбившиеся снежинки, как время – бесполезные мысли.

– Чего ты хочешь? – переспросил Евгений.

– Я хочу знать, почему ты не бываешь там, где бываешь?

– Я не умею жить в моменте, – не сразу ответил Евгений.

– Значит, ты никогда не бываешь счастлив.

– Почти никогда.

– Жаль, – сказала Касьянова.

– Меня?

– И себя тоже. Себя больше.

Ленинский проспект окончился. Надо было сворачивать на Садовое кольцо.

– Останови машину, – попросила Касьянова.

Евгений опасливо покосился на ее сапоги. Касьянова поймала его взгляд.

– Не беспокойся, – сказала она. – Я уйду от тебя в обуви.

Касьянова вышла из машины и, перед тем как бросить дверцу, сказала:

– Я больше не хочу тебя убить.

– Почему? – обиделся Евгений.

– Потому что ты сам себя убьешь.

Она осторожно прикрыла, притиснула дверцу и пошла, забросив сумку за плечо. Она ступала как-то очень независимо и беспечно, будто дразня своей обособленностью от его жизни.

Евгений смотрел ей вслед и вместе с горечью испытывал облегчение.

Он не был готов сегодня к нервным перегрузкам. Ему не хотелось ни ссориться, ни мириться, а хотелось покоя и той порции одиночества, которая необходима каждому взрослому человеку.

Евгений резко включил зажигание. «Жигуленок» фыркнул и рванул вперед, лавируя среди других машин.

Выехал на Садовое кольцо – шумное, угарное, как открытый цех. Потом машину принял тихий переулок с названием, оставшимся от старой Москвы.

Касьянова осталась далеко, на пересечении чужих взглядов.

Отошло время их первых ссор, когда каждый раз казалось, что это окончательно, и он коченел от ужаса, а один раз даже потерял сознание за рулем, и милиционер отвез его домой.

Последнее время он привык, приспособился к этим ссорам. Все равно он знал: пройдет день, самое большее два, и они помирятся и никуда им друг от друга не деться, потому что у них одна душа на двоих.

Он еще не знал, что сегодня она ушла от него навсегда и он останется один, как ребенок, брошенный возле магазина. И пройдет не один год, прежде чем он снова почувствует облегчение, такое же, как сегодня.


Page created in 0.0104751586914 sec.


Источник: http://e-libra.ru/read/352372-rozovie-rozi-sbornik.html



Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля

Детский костюм шмеля